• bannerua11.png
  • bannerua12.png

И СВЕТ ВО ТЬМЕ СВЕТИТ...

Духовные искания человечества

Шалагинов Б.Б. Новая молодёжная эстетика, или О воспитании чувств в эпоху постмодерн

Інтервʼю Наталії Костенко з Борисом Олійником 20 квітня 2015 р.

Федоров В.В. Проблема онтологического статуса героя

Звиняцковский В.Я. К познанию «тайной логики вещей» (проблема «литература и действительность» в традициях школы Белецкого) 

Юдин А.А. Формирование института авторства в литературе Киевской Руси

Свенцицкая Э.М. Теория литературного произведения М.М. Гиршмана: литературоведческие и философские контексты

Бураго Д.С. Жизнь и творчество Александра Блока в прочтении С.Б. Бураго

 

В НАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО…

Язык, литературоведение, критика

Костенко Н.В. «…И вечный бой!» О лирике Бориса Олийныка 1990-х – 2000-х гг. (к 80-летию поэта)  

Фризман Л.Г. Хвала пану Грицьку…

Соломарська О.О. Видатний україніст – Олександр Пушкін

Калинкин В.М. Поэтонимия «Каменного гостя»

Сквира Н.М. О незамеченной параллели к «Страшной мести» Николая Гоголя

Колосова Н.А. От народного театра к классике жанра. Комедия dell’arte в начале ХХ века. А. Блок «Балаганчик» 

Казарин В.П., Новикова М.А. Ахматова. Данте. Крым (к постановке проблемы)

Егоров Б.Ф. Борис Чичибабин и Юрий Кузнецов

Тимиргазин А.Д. «Сделав большой круг, я опять возвращаюсь…» К биографии писателя-географа Юрия Гавриловича Платонова

Маслова В.А. Анализ одного стихотворения

 

ГРЯДУ СКОРО, И ВОЗМЕЗДИЕ МОЕ СО МНОЮ…

Глобальные проблемы современного мира

Абрамович С.Д. Cовесть и духовная свобода в контексте доминации «светской религии»

Хоффман Х. Клаас Юко Блікер у дискусії про феноменологію релігії

 

СОЛНЦЕ ОСТАНАВЛИВАЛИ СЛОВОМ…

Языки, история и культуры народов мира

Дзюба І.М. Чи був у чукчів Анакреон, або Велика душа малих народів

Карацуба М.Ю. Південнослов’янські народнопоетичні мотиви у творчості Лесі Українки

Осадча Феррейра Ю.В. Оповідна проза (шьосецу) в традиційній літературно-критичній думці Японії та Китаю

 

МИР ИСКУССТВА

Папета С.П. Кандинський та Малевич

Коваленко Ю.П. Этика и эстетика театрального критика Льва Лившица

Мелешкіна І. Київський всеукраїнський «ГОСЕТ» (1928–1950). Періоди діяльності. Хронологія мистецьких подій з історії Київського всеукраїнського  «ГОСЕТу»

 

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ СЛОВЕСНОСТЬ

Глузман С.Ф. Из сборника «Рисунки по памяти...»

 

ИСКУССТВО ПЕРЕВОДА

Бондаренко І.П. Жіночий феномен японської літератури і творчість Чійо-Ні (1703–1775) Чійо-ні. Вірші в перекладі з японської І.П. Бондаренка

Заславский С.А. От переводчика. Вильям Шескпир. Избранные сонеты. Роздуми перекладача поезій Шевченка. Тарас Шевченко. Поезії

Бельченко Н.Ю. От переводчика. Юрко Іздрик/ Юрий Издрык. Маріанна Кіяновська/ Марианна Кияновская

 

НАШЕ НАСЛЕДИЕ

Красиков М.М. «Тихая истина», или «Мускус в кармане» Лидии Яновской

Яновская Л.М. Учитель словесности. Великолепное презренье… 

 

ДУБИА

Кораблев А.А. По когтям льва (криптография сказки «Конек-Горбунок»)

Абрамович С.Д. Гимн Царю Славы

 

РЕЦЕНЗИИ И ОТКЛИКИ

Рейдерман И.И. Хрупкая красота бытия и работа совести (размышления по поводу)

Абрамович С.Д. Ценности Чехова и автопортрет чеховеда

Пахарева Т.А. И снова об авторе. В поисках ясности

Стороха Б.В. Художественная проза: о сущности пресуществления несущественного

Арсентьева Т. Ана, трубадур Толедо… 

Авторы номера

 Друк  E-mail

Семен Дмитриевич Абрамович – доктор филологических наук, академик АН ВО Украины, заведующий кафедрой словянской филологии и общего языкознания Каменец-Подольського Национального университета имени Ивана Огиенко (Черновцы)

Тина Арсеньева – поэт, журналист, член Национального союза журналистов Украины и Национального союза кинематографистов Украины (Одесса)

Іван Петрович Бондаренко – доктор філологічних наук, завідувач кафедри китайської, корейської та японської філології Інституту філології КНУ ім. Тараса Шевченка (Київ) 

Дмитрий Сергеевич Бураго – кандидат филологических наук, доц., член НСПУ, председатель международной научной конференции «Язык и культура», издатель (Киев)

Наталія Юліївна Бельченко – поетка, перекладачка (Київ)

Семен Фишелевич Глузман – писатель, правозащитник, президент общественной профессиональной организации «Ассоциация психиатров Украины» (Киев)

Іван Михайлович Дзюба – український літературознавець, літературний критик, громадський діяч, дисидент радянських часів, Герой України, академік НАНУ (Київ)

Борис Фёдорович Егоров – доктор филологических наук, член Союза писателей Санкт-Петербурга, член Всемирной ассоциации писателей Международный ПЕН-клуб, академик Независимой академии эстетики и свободных искусств (Санкт-Петербург)

Семён Аврамович Заславский – поэт, сценарист, переводчик, эссеист (Днепропетровск)

Владимир Янович Звиняцковский – доктор филологических наук, профессор (Киев)

Владимир Павлович Казарин – доктор филологических наук, профессор, заведующий кафедрой русской и зарубежной литературы Таврического национального университета имени В. И. Вернадского (Киев)

Владимир Михайлович Калинкин – доктор филологических наук, профессор (Донецк)

Мирослава Юрьевна Карацуба – кандидат филологических наук, доцент (Киев)

Юлія Петрівна Коваленко – старший викладач кафедри театрознавства Харківського національного університету мистецтв ім. І.П. Котляревського, магістр театрознавства, лауреат творчої премії Харківської міської Ради в галузі театральної критики (Харків)

Наталья Александровна Колосова – кандидат филологических наук (Киев)

Александр Александрович Кораблев – доктор филологических наук, профессор, зав. кафедрой теории литературы и художественной культуры ДонНУ (Донецк)

Наталія Василівна Костенко – професор кафедри теорії літератури, компаративістики і літературної творчості КНУ ім. Тараса  Шевченка, доктор філологічних наук (Київ)

Михаил Михайлович Красиков – кандидат филологических наук, доцент кафедры этики, эстетики и истории культуры Национального технического университета «Харьковский политехнический институт», директор Этнографического музея НТУ «ХПИ» «Слобожанські скарби» им. Г. Хоткевича (Харьков)

Валентина Авраамовна Маслова – доктор филологических наук, профессор кафедры общего и русского языкознания Витебского государственного университета имени П.М. Машерова (Витебск)

Iрина Мелешкіна – заступник директора з наукової роботи Музею театрального, музичного та кіномистецтва України, член Національної спілки театральних діячів України (Київ)

Марина Алексеевна Новикова – доктор филологических наук, профессор (Симферополь)

Борис Ілліч Олійник — український поет, перекладач, дійсний член НАНУ, голова Українського фонду культури. Герой України. Почесний академік Академії мистецтв України. Член правління Національної спілки краєзнавців України (Київ)

Юлія Володимирівна Осадча Феррейра – кандидат філологічних наук, науковий співробітник Інституту літератури ім. Тараса Шевченка НАН України (Київ)

Сергій Павлович Папета – кандидат мистецтвознавства, дизайнер, доцент Київського національного університету культури і мистецтв (Київ)

Татьяна Анатольевна Пахарева – доктор филологических наук, профессор кафедры русской и иностранной литературы НПУ им. М. П. Драгоманова (Киев)

Илья Исаакович Рейдерман — поэт, философ, культуролог, музыкальный критик (Одесса)

Элина Михайловна Свенцицкая – доктор филологических наук, профессор, поэт, писатель, лауреат литературных премий (Донецк)

Наталья Михайловна Сквира – кандидат филологических наук, научный сотрудник отдела славянских литератур Института литературы им. Тараса Шевченко НАН Украины (Киев)

Олена Олександрівна Соломарська – кандидат філологічних наук, професор кафедри французької філології Інституту філології КНУ ім. Тараса Шевченка (Київ)

Богдан Васильович Стороха – кандидат філологичних наук, доцент кафедри англійської та німецької філології Полтавського національного педагогічного університету імені В.Г. Короленка (Полтава)

Алексей Тимиргазин – краевед, историк, литературовед (Судак)

Владимир Викторович Федоров – доктор филологических наук, профессор, заведующий кафедрой русской литературы ДонНУ (Донецк)

Леонид Генрихович Фризман – доктор филологических наук, профессор, заведующий сектором мировой литературы Харьковского государственного педагогического университета им. Г. С. Сковороды (Харьков)

Борис Борисович Шалагинов – доктор филологических наук, профессор кафедры литературоведения Национального университета «Киево-Могилянская академия» (Киев)

Хенрік Хоффман – доктор філософських наук, професор, завідувач кафедри релігіє­знавства Інституту історії релігії Ягеллонського університету (Краків)

Лидия Марковна Яновская (1926–2011) – литературовед, кандидат филологических наук, специалист по творчеству И. Ильфа, Е. Петрова, М. Булгакова, работала в Украине и в Израиле.

Андрей Юльевич Яновский – публикатор наследия Л.М. Яновской (Израиль)

Категорія: COLLEGIUM 25/2016

 Друк  E-mail

Так ее титулуют земляки: ведь уроженка Мадрида и толеданка по месту жительства и душевному складу, скрипачка, певица, аранжировщик и композитор Ана Алькайде уже несколько лет как является своего рода туристической достопримечательностью города Толедо. В 2013 году она была удостоена горсоветом «Региональной премии популярности». 

Жители Толедо привыкли видеть по выходным дням эту хрупкую женщину, сидящей у подпорной стены грандиозного готического Успенского кафедрального собора, с микрофоном, чемоданчиком с дисками, с неизменным музыкальным инструментом – никельхарпой: шведской клавишной скрипкой, почтенная история которой уходит в 600-летнюю глубину. Никельхарпу, а также ренессансную виолу, Ана Алькайде в свое время выбрала для профессиональной специализации, обучаясь в консерватории шведского города Мальме. 

Выпускница консерватории вдруг заявила себя как уличный музыкант: согласитесь, для этого нужно иметь и отвагу, и глубокую веру в свое музыкальное призвание, да попросту в свою звезду. Уличные музыканты в Испании – эка невидаль, да и в нашем Киеве в них, полагаю, недостатка нет. Легко можно стать трудноразличимой «одной из», так что тебя как серьезную творческую единицу вряд ли и воспримут деловые горожане и праздные туристы. Но Ана Алькайде, еще в 2009 году – когда я впервые увидела ее во время Страстной недели на улочках Толедо в заявленном ею качестве: скромная, несколько «хипповатая» девушка, не притягивающая взгляда, разве что своим экзотическим музыкальным инструментом, никому еще не известная, – эта девушка предъявила свое уличное музыкальное бытие как последовательную и упрямую творческую программу. 

У нее попросту не было средств на громкую раскрутку. Она, что называется, сама себя сделала – и продолжает делать. К 2009 году Ана Алькайде уже выпустила два музыкальных альбома, которые я купила у нее тогда же на улице. Первый – «Viola de teclas», «Клавишная виола», с интерпретациями, в инструментальном ансамбле, народных и салонных мелодий эпохи Ренессанса. Второй, авторский «Como la Luna y el Sol», «Как Луна и Солнце», – сборник ею аранжированных и исполненных, как скрипачкой в ансамбле и как вокалисткой, средневековых баллад сефарди (sefardí) – иберийских евреев.

И два эти первых диска, особенно «Как Луна и Солнце», неопровержимо засвидетельствовали: в музыкальном стиле «этно» взошла звезда первой величины. Равновеликая таким «зубрам» стиля этно, как Горан Брегович и Дживан Гаспарян. 

Последующие два диска Аны Алькайде: «La cantiga del fuego» («Баллада огня»), ее композиторская, помимо вокала, работа, на стихи Беатрис Морено-Серверы, и, в марте 2015 года, ««Gotrasawala Ensemble» («Ансамбль Всеобщего Единения») с командой, собранной на фестивале в Индонезии, – эти альбомы подтвердили и закрепили первое ошеломительное впечатление… 

 

* * *

Бережные, утонченные современные аранжировки старинных мелодий, выдающие в Алькайде-музыканте безупречное чувство стиля. Изумительный голос – нежного хрустального тембра, но сильный и полетный, и именно такой, каким, по нашим романтическим представлениям, должны исполняться средневековые баллады. Сообразная балладам внешность: найдя себя как музыканта и еще родив в это же время сынишку Бруно, молодая женщина неприметного облика буквально расцвела, презентуя в собственном лице поэтический образ той самой Прекрасной Дамы, ради которой и слагались баллады.

Ей было дано стать Голосом своего Города. Чутко, не умозрительно, но всем естеством художника, Ана уловила мистическую суть древней испанской столицы, характер ее духовности, мощно сказавшейся в спиритуализме бесподобного Эль Греко, сделавшегося символом Толедо. Кто более матери-истории ценен?.. В конечном итоге, древний Толедо – он больше, чем кто-либо из живших и бывавших в нем, как велик ни оказался бы этот кто-либо. 

Мелодиями Аны Алькайде, органично сплавившими в себе еврейский и арабский мелос с безыскусным балладным строем европейского Средневековья, в Толедо, кажется, вибрирует сам воздух. Эти ритмы заложены в городской архитектонике, их ощущаешь, еще не слышав ушами.

Ведь кто не видел Толедо – не видел Испании. Толедо, ее изначальная столица, до сих пор именующий себя «имперским градом», ведущий летопись от древних римлян, со 192 года до нашей эры, – сейчас это областной центр: столица провинции Кастилия Ла Манча. Автобусом от Мадрида минут сорок. В городе около 85 тысяч жителей. Историческое ядро города называется в Испании «Каско», – Каско де Толедо целиком включен в Список всемирного культурного наследия ЮНЕСКО. «Толедо – город трех культур: испанской, арабской, еврейской», – напоминают вам на каждом шагу если не гиды, то артефакты. 

Уличная планировка Каско де Толедо, которую я исследовала, фиксируя маршруты в блокноте, подобна сцеплению кольчужных колец или раскинутой паутине. Градообразующей единицей здесь является монастырь-цитадель, к стенам которого лепятся ряды жилых домов: горнее и мирское буднично проникают друг в друга. Одухотворенный камень, напряженная вертикаль, архитектурная и метафизическая: это – Толедо. Тишина на его пустынных наклонных улицах подобна тишине в горах: внезапные голоса, крик монастырских петухов за высокой стеной лишь усугубляют величавое безмолвие, в котором тебя оглушает биение твоего же пульса. Как в Карпатах мне слышалось трение о воздух спадающего с березы листочка, так в Толедо слышен шелест падающего на тротуар голубиного перышка. В сумерках над Каско вступают в перекличку прямоугольные колокольни, – звон нежен и тон печален. «Я хотела бы жить с Вами в маленьком городе, где вечные сумерки и вечные колокола»… 

Старый Толедо поразителен даже не столько архитектурными шедеврами – они, разумеется, есть, неповторимые в местном колорите мавританского стиля «мудéхар», – сколько архитектоникой застройки. Если «прекрасное должно быть величаво», то это – о Толедо: о грандиозности в сочетании с филигранностью. О грозном нависании грузных масс. «Толедо, каменистая тягость… Слава Испании, свет ее городов», – писал Мигель Сервантес. 

Ана Алькайде, толеданка, выбрала непростую дорогу в искусстве. Это, по сути, воспроизведение образа жизни средневековых бродячих «жонглеров». В определенном смысле Ана – действительно «трубадур». Правда, в комфортном варианте постиндустриального столетия: на самолете. И вот я, житель государства Украина, в разговоре с нею с гордостью объявляю, что Одесса – родной город Давида Ойстраха, творчество которого Ана, как скрипачка, отлично знает, а также что Одесса – это С. Рихтер и Э. Гилельс. И что «профессор» у нас означает совсем не то, что означает это слово в Испании: у них «профессор» – просто всякий учитель, а у нас еще годами потрудись и выложись ради этого высокого статуса! Но смогла ли бы я объяснить ей, почему у нас люди такого престижного статуса ютятся в 50-метровых квартирках и ездят на работу в раздолбанных общественных микроавтобусах, когда вот она, Ана, уличная скрипачка, поутру сажает сынишку Бруно в собственный автомобиль и рулит, отвозя его в детский сад?..

И все же «этно» и музыка Ренессанса, пусть и в моде у определенной части молодежи, но, тем не менее, направление это не коммерческое, оно для специфического круга ценителей. Музыканта, уж точно, не озолотит, – по крайности, первые и даже многие годы. Ана за эти годы, с 2009-го, никогда не упускала возможности встречи со слушателем, давая множество бесплатных концертов на любой площадке, которую ей готовы были предоставить: в клубах и храмах, в патио и на площадях. Знают Ану и концертные площадки Мадрида. Выступает она не только как музыкант и певица, но и как культуролог-популяризатор, например, с сопроводительными лекциями о музыкальном наследии народа сефарди. 

Она активно участвует в международных фестивалях этномузыки: за последние два-три года дважды, с большим успехом, в Самарканде и дважды в Индонезии. С островов Индонезии, будучи прирожденным лидером и отличным организатором, Ана вернулась с новой музыкальной командой и новым проектом: «Tales of Pangea» – «Сказания Пангеи», континента, будто бы существовавшего в мезозойскую эру. Она неустанно продолжает совершенствоваться в мастерстве музыканта. И всегда с благодарностью упоминает имя своей первой преподавательницы по классу скрипки – Май Мехиас.

 

 * * *

 Но есть еще немаловажное обстоятельство: Ана Алькайде вошла в искусство со своей отчетливой жизненной темой, открытым текстом заявленной уже в альбоме «Как Луна и Солнце». Тема эта, а точнее, девиз Аны, – «ПРЕСЛЕДУЯ НЕДОСТИЖИМОЕ». Ах, жаль, что испанка Ана Алькайде не знает сочиненной русским писателем легенды о Фрези Грант. Зато мы теперь знаем, что во граде Толедо живет одна из этих вечных «Бегущих По Волнам»: «Всё, чего страстно желаем, но никогда в жизни не имеем», “Todo lo que deseamos con ansias, pero no tenemos nunca jamás”– это слова самой Аны о ее же балладах.

Услышать их вы можете, просто набрав в YouTube имя: Ana Alcaide. Что было бы с нами, художниками, не имеющими средств на раскрутку, если бы не социальные сайты Всемирной Сети!.. Ана щедро предоставила миру свои работы, не заморачиваясь авторским правом и не заботясь, «что я с этого буду иметь». 

Кстати, фамилия ее, сразу вызывающая у «наших» определенную политическую ассоциацию, в переводе с испанского значит – «управитель», «комендант». Первым «алькайде» освобожденного в 1085 году от мавров Толедо был Сид – тот самый, из «Песни о моем Сиде» и голливудских блокбастеров: Родриго Диас де Вивар, Эль Сид Кампеадор, Господин Воитель… 

И знаете, мне очень хотелось бы, чтобы на Ану Алькайде обратили пристальное внимание кинематографисты: ее музыкальные стилизации пришлись бы очень кстати к историко-костюмным сериалам, коих Испания снимает во множестве.

 

 * * *

Года три, во время очередных отпусков, проводимых в Толедо, мне не удавалось застать там Ану. И наконец меня познакомил с нею ее старый друг, талантливый фотохудожник, работающий в Толедском горсовете, Агустин Пуйг Санчес. Мир оказался тесен: Агустин знает Ану с ее раннего детства! И я кое о чем расспросила ту, которую считаю звездой Испании.

– До учебы в консерватории ты окончила факультет биологии в Мадридском университете. Осталась ли биология в сфере твоей деятельности?

 – Я очень мало поработала как биолог, поскольку музыка вытеснила постепенно мое первое образование; но я всегда храню этот дух исследователя и изыскателя, который применяю также в моей музыке. Предварительно к любой музыкальной работе мне нравится изучать и исследовать тему, искать и слушать аутентичные песни и т.д. С другой стороны, ищу инструменты других культур и адаптирую их; полагаю, что форма моей работы отражает также и мое научное мышление.

 – Представляет ли музыка нечто самое важное в твоей жизни, или есть что-то еще более важное, например, любовь? Какова ты в повседневности?

 – Музыка – всепоглощающее посвящение, она позволяет тебе делать нечто, что любишь как образ жизни. Однако, когда превращаешь нечто в профессию, оно приобретает компоненты рутины: важно быть начеку и поддержать хорошие отношения также и с обязанностями. Лично я много раз в моей жизни применяла музыку в качестве убежища: она меня поглощает настолько, что позволяет… сбежать. В этом есть опасность; если не установишь ограничений, то искусство может тебя поглотить совершенно, столь же к худу, сколь и к добру. В моем деле, считаю, важно искать равновесие с личной жизнью и держаться ногами на земле. 

 Стиль музыки, который я избрала, таков, с которым наиболее себя идентифицирую: музыка народная и старинная, древние культуры – это нечто, что ношу внутри и что вне слов. Ощущаю себя независимой от всего, что принято в обществе. В повседневной жизни я проста, жизнелюбива и очень активна: всегда мне нравилось делать и испытать много вещей. И да: я очень упорная и независимая! Думаю, что нам, артистам, нужен определенный градус упорства. А когда родился сын Бруно, произошла существенная смену приоритетов, для меня начался новый жизненный период, прекрасный и отличный от всего, что я делала раньше. 

 – Ты выбрала для музыкальных интерпретаций преимущественно старинный еврейский фольклор: почему? Ты испанка или еврейка, или имеешь некоторую часть еврейской крови? 

 – Некоторое время моим репертуаром был еврейско-сефардийский, из эстетических соображений, не из семейных, – хотя мы, испанцы, представляем собой настолько сложную смесь культур, что, кто знает, вдруг действительно во мне есть сефардийские корни!.. Мне нравится, чтобы моя музыка воспринималась как перетолкование их песен, не как традиционное народное мировоззрение. Моя музыка вдохновлена старинной музыкой сефарди. Когда, по ходу музицирования, я приблизилась к этой культуре, которая глубоко трогает меня на личном уровне, у меня было постоянное чувство любви и противоречий, которые выказывают себя в этом народе. Отсюда и выраженный тон ностальгии, романтизм песен. 

 Слушая их песни, я восхищаюсь и содрогаюсь: этот язык и эти песни, которые скитались по Средиземноморью с культурой сефарди, реально не принадлежат никакому месту – и всем одновременно. Альбом – мое маленькое приношение этому народу. Полагаю, что чувство поиска недостижимого, которое сказалось в балладах сефарди, есть нечто, собственно присущее человеку, и является одним из наших величайших двигателей в жизни. 

 – Считаю, что уже единственный диск «Como la Luna y el Sol» вписал твое имя в историю изучения и воплощения музыкального фольклора. Ты участвовала в фольклорных экспедициях? 

 – Спасибо!.. Чтобы выполнить работу над альбомом, я прослушала множество полевых записей, сверялась со множеством песенных сборников и изучала то, что другие артисты проделали до сих пор с этим материалом. Наконец воплотила мое собственное видение. Жаль, я не принимала участие ни в какой фольклорной экспедиции, это было бы восхитительно!.. Я базировалась на записях, которые уже были сделаны.

 – У тебя нет ощущения, что ты родилась не в свою эпоху?.. 

 – Да, иной раз я об этом думаю. Может быть, мне и следовало бы жить в эпоху Средних веков… хотя наверняка и тогда я имела бы основания чувствовать себя непонятой!.. 

 P.S. «Хорошая новость для окончания года, – написала Ана в Фейсбуке в канун Новогодия-2016. – «World Music Charts Europe» поставили нашу работу «Gotrasawala Ensemble – Tales of Pangea» на 27-е место среди 250 изданных в 2015 году дисков. Это тем более хорошая новость, если иметь в виду, что, чтобы отобрать этот букет из 250, было номиновано 859».

 «Gotrasawala ensemble» Аны Алькайде назван одним из лучших в жанре «этно» (пятый номер!) по версии национального музыкального журнала «Mondo Sonoro». Ана, с командой в составе Давида Майораль, Бруно Дуке и Райнера Сайферса работает над записью нового альбома «Легенда»…

Категорія: COLLEGIUM 25/2016

 Друк  E-mail

Появление первого – полного – без пробелов – откомментированного – перевода японского трактата Цубоути Сее, который заложил основу дальнейшему сближению японской и европейской литературоведческих моделей, является само по себе достаточным поводом, чтобы подумать о критике – чем-то самом по себе разумеющемся, но только в данном случае являющемся появлением «феномена» из «ничего».

Чтение трактата вообще является специфической формой взаимодействия со знаками, очень часто превращающегося в игры с Гермесом Трисмегистом; в случае, когда этот трактат отдален более, чем на сто лет – особенность рецепции усугубляется расхождением языков настоящего и прошлого, смыкающихся, конечно, в сознании, но расходящихся в интерпретации наипростейших фактов; там, где этот трактат оригинально написан на языке, срастающемся со своей историей, где каждый знак по траектории своего усложнения несет также и память о генезисе, – переводчику приходится работать не только с тем, что это «означает», но и  с тем, что это «может-означать-учитывая-что»; если азбучные колебания происходят между несколькими регистрами, смыкающимися в одном речевом устье, ведя происхождение не только от разных языков, но и от отличных способов видения своего собственного – проблема становится похожей на глобальный обвал, в котором есть опасность или не найти дорогу, или – найти, но в совершенно ложном направлении.

Такой банальный в своей общепонятности вопрос о том, что такое литература, если и может прийти в голову, то только в самую последнюю очередь. Аналогично этому и вопрошание о «прозе», на первый взгляд, лишено смысла. Практика многолетнего (а также десяти- и столетнего) западного опыта чтения как формы досуга – наряду с обучением – отдаляет саму возможность постановки такого вопроса, ведь пользовательский аспект взаимоотношений с художественными текстами – что-то из разряда «интуитивно понятного интерфейса». Но что делать – и было делать – другим культурным традициям, которые, возможно, на несколько порядков более погружены в текстуальность и материю письменных знаков, но при этом – не испытывали никакой потребности ни в разграничении жанрово-родового порядка, ни – в действиях рефлексивного плана, осознавая, абстрагируя и выводя на мета­уровень опытные частные действия?

В конце концов – что мы (преимущественно как неспециалисты) можем знать о том, чем и как была литература в Японии, как развивались и чем определялись формы ее бытования? Возможно, ответ на вопрос, почему же 26-летний Цубоути Сее в 1885 году начинает публиковать на страницах журнала «Дзию томосиби» («Фонарь свободы») разделы своего крайне амбициозного проекта, находится как раз в плоскости попыток систематизировать, каталогизировать и обобщить то, что в определенный момент перешагнуло через порог накопления, изливаясь через край. Это действие, по сути своей, очень традиционно: суммирование опыта, проведение черты, под которой аккуратно выводится новая пара дебет-кредит, вполне соответствует форме выражения почтительности к традиции предыдущих поколений ученых. И в этом не было бы ничего особенного, и трактат стал бы просто очередным пунктом «сквозной нумерации», удостоверяющим целостность общего храма «гуманитарного», если бы не некий «сбой в системе». Изобилие укие-дзоси, кибеси, сяре-бон, йомихон, хон-ан, моногатари, сесэцу, хайси, гэсаку и других бесконечно разнообразных (и для непонимающих – бесконечно прекрасных определений как жанрового, так формального характера) обозначений практически не поддается систематизации – только обобщению (если ориентироваться на классический способ филологического мышления).

Как и Фукудзава Юкити, одна из центральных фигур, в идейном плане повлиявших на становление государственных трансформаций в эпоху Мэйдзи (связанный с университетом Кэйо – основателем которого, собственно, и являлся), Цубоути Сее, с  его трудом по сближению западной и ориентальной филологии (связанный с  университетом Васэда) находится в той же плоскости интеллектуального влияния не на объект, но на способ представления мысли. Универсумность его интересов и занятий поражает – переводчик Шекспира, Вальтера Скотта, Бульвер-Литтона; писатель-драматург, режиссер-постановщик в театре («сингэки», новый театр, а не классический театр Кабуки, Но или Бунраку), журналист-преподаватель-декан факультета. Практически во всех сферах деятельности заметен важный пункт: сближение «своего» и «чужого», что в случае трактата «Сесецу синдзуй» выразилось в попытке гибридизации взглядов на содержательную и формальную стороны литературы – как занятия, как продукции, как рефлексии.

Трактат составляют две части, разбитые в свою очередь на одиннадцать разделов, идущие от общего к частному, от глобальных попыток представить (а вернее было бы сказать – «вообразить») явление литературы – к частным рекомендациям по поводу того, как нужно сочетать различные языковые регистры, чтобы они были «правдоподобными», «убедительными», «настоящими». Знакомый объект – ибо литература была своеобразным «воздухом», из которого конденсировались идеи Цубоути Сее – исследовался (по крайней мере, предпринималась такая попытка) им с помощью непривычных инструментов, аналитического аппарата, больше свойственного западному научному дискурсу. С позиций сугубо языковых грамматических характеристик трактат написан классическим языком «бунго», но стиль – это следование приемам и схемам средневековых филологических работ: в результате получается смесь гремучих идей, достаточно «наивного» изложения, резвости скачков автора в пространстве мысли – и вязкости среды, в которой он определяет свою траекторию продвижения. Текст – это неоднородная амальгама, в которую автор поочередно «окунает» интуитивно нащупанные заготовки-представления, добиваясь «блеска» смыслов. Текст увлекателен: он сам по себе представляет ценность как пример восприятия филологии – в полимодальности звучаний разнородных текстов от дамы Мурасаки до Такизава Бакин, восторженности и критицизма.

Вопросы «что», «где», «когда» и «как» занимают Цубоути Сее больше всего; и если в первых он еще демонстрирует определенные попытки объективности, то с последним предпочитает действовать по принципу предписаний: дивны его пассажи, где он соединение разных языковых регистров приравнивает к разведению саке водой, определяя «идеальную пропорцию» для напитка и его вкусовые характеристики. Предопределенность результата для него задана хотя бы тем, что в смысле прозы (которая до конца так и не получается феноменологически очерченной) есть некоторые «абсолюты» (тот же Бакин, чье имя Цубоути Сее повторяет практически с маниакальной одержимостью), восприятие которых становится еще более ярким на фоне бледной немочи имитирующих последователей.

Вообще-то автор борется с недобросовестностью и бесталанностью – призыв к ответственности, к знанию, к компетентности и высказывается отдельно, и разлит по текстовым слоям. Он не тешит себя надеждой на то, что художественная проза вдруг внезапно расцветет буйным цветом (хоть и втайне мечтает об этом) – но готов трудиться, и советует другим делать то же самое – на благо «бун» (文), письма, этого «инструмента мысли и ее украшения». Для красоты же и выразительности хороши все средства – и высокий стиль «га», и низкий «дзоку», и смешанный – «гадзоку-сеттю». Все языковые средства, все повороты, все правила, детально разобранные Цубоути Сее в трактате, складываются, как кажется, в его собственную, некую, через призму иного видения увиденную – но, все же, свою 錦繍, узорчатый покров, узорчатую ткань языка, могущего породить нечто, живущее в воображении – породить с  той же силой и тем же мастерством, с какой художник создает лицо, музыкант – мелодию, повар – блюдо, архитектор – здание. В конце концов, с какими переводчик бросается в бурные воды оригинала, пытаясь перевести его jenseits родного языка в другой, не менее достойный того, чтобы зазвучала чужая речь. Поэтому можно сказать, что начатое усилиями Цубоути Сее в определенной степени свершилось: брешь между языками / культурами / представлениями разрастается, впуская (и одновременно выпуская) идеи, образы, мысли, способы, механизмы – работая на гибридизацию мышления и представления.

Цубоути Сее. Сущность художественной прозы (坪内 逍遥.小説神髄) Цубоучі Шьойо. Сутність художньої прози : переклад, передмова і коментарі Юлії Осадчої – К.: Видавничий дім Дмитра Бураго, 2015.

Категорія: COLLEGIUM 25/2016

 Друк  E-mail

(Рецензия на кн.: Юдін О. Авторство як культурний інститут: стратегії авторизації в художньому та літературознавчому дискурсах. – К.: Ніка-центр, 2015. – 324 с.)

После того как автора в ХХ веке хоронили и воскрешали, после того как было сломано столько теоретических копий вокруг него, проблема автора не то чтобы превратилась в вечную, но по крайней мере обнаруживает упорное нежелание терять актуальность и пребывает в ранге одного из самых спорных вопросов в литературоведении. Вместе с тем, поскольку масса написанного об этом уже так значительна и разноречива, поскольку это поле уже так хорошо перепахано и притом выдающимися научными умами, перед исследователем, рассчитывающим сказать что-то новое в этой связи, стоит нелегкая задача. Уже поэтому монографии А. Юдина с названием «Авторство как культурный институт: стратегии авторизации в художественном и литературоведческом дискурсах» не откажешь в научной амбициозности.

Это подтверждается уже с первых страниц, коль скоро исследователь ставит перед собой витгенштейновскую по духу цель «удалить из понятия автора по возможности всю метафизику или, по меньшей мере, четко определить эмпирическую составляющую и, соответственно, метафизическую, в случае, если ее невозможно устранить» (с. 5). Таким образом, речь идет о двоякой задаче: с одной стороны, это критика метафизики, с другой – эмпирическое, или историческое, исследование. А. Юдин позиционирует себя как радикальный сторонник историзма, настаивающий на том, чтобы говорить об авторе не в универсальных категориях, а только в исторических: «Нет автора как такового, автор всегда – конкретное историческое событие» (с. 24). Именно поэтому главной точкой опоры в этих построениях становится понятие авторства как культурного института, т. е. понятие историческое по своему существу, поскольку оно указывает на социальные отношения.

Кроме Витгенштейна, в своем методологическом подходе автор исследования берет в союзники М. Фуко, П. Бурдье и С. Аверинцева – философа, социолога и литературоведа, которых объединяет глубокий историзм мышления. 

В самой структуре и логике развертывания работы реализован принцип перехода от понимания автора как сознания, или отвлечённости в отвлеченных терминах (чему посвящены первые два раздела), к его истолкованию как социокультурного отношения или, иначе говоря, как социального взаимодействия (в третьем разделе). 

Первый раздел посвящен понятию авторской интенции. Хотя это понятие относится в литературоведении к тем, которые не имеют точного определения и по большей части используются интуитивно, в то же время без него практически невозможно обойтись в ходе истолкования смысла текста или анализе поэтики произведения. В американском же литературоведении оно стало предметом фундаментальной дискуссии, в которой участвуют не только литературные критики, но также эстетики и философы. Центральное место в разделе занимает разбор позиции американского ученого Э. Д. Хирша и его французского последователя А. Компаньона, книга которого «Демон теории» используется в качестве своего рода компендиума всех возможных подходов к обоснованию понятия авторской интенции. Анализируя их доводы, А. Юдин последовательно показывает невозможность дать рассматриваемому понятию четкое определение. В качестве поясняющего примера берется близкий отечественному читателю материал. Анализ двух интерпретаций одного произведения («Капитанской дочки» А. С. Пушкина), принадлежащих двум известным литературоведам Ю. М.  Лотману и В. Б.  Шкловскому, интересно и убедительно показывает, к каким апориям ведут разные понимания интенции, в равной степени обоснованные. По мнению А. Юдина, все дело в невозможности определить сознание через сознание. Интенция, намерение, замысел суть сознательные события и как таковые неустойчивы, текучи. По большому счету, делая ставку на понятие авторской интенции, литературоведение попадает в зависимость от психологии. Чтобы дать определение событиям в сознании, нужна точка опоры, находящаяся вне его. 

Объектом рассмотрения во втором разделе становится теория автора М. М.  Бахтина как первая, самая глубокая, последовательная и востребованная современным литературоведением. В бахтинском понятии автора А. Юдин усматривает конкретизацию философского понятия трансцендентального субъекта, а потому достаточно большое внимание уделено анализу философской позиции Бахтина, который преследует цель показать ее зависимость от традиции трансцендентальной философии. Иначе говоря, речь идет опять же о попытке дать определение сознанию в терминах сознания, только понимаемого как некое всеобщее сознание. Вместе с тем, автор рецензируемой книги настаивает на том, что философия Бахтина представляет собой едва ли не самую раннюю в европейской философии попытку преодоления трансцендентальной философии. Философская позиция русского ученого эволюционировала, отталкиваясь от философии сознания в направлении философии бытия, а затем философии языка и культуры с опережением откровений самых выдающихся представителей европейской философии, в частности, М. Хайдеггера. Этот эволюционный характер бахтинской мысли особенно отчетливо проявляется в его эстетике, в которой категория автора предстает, с одной стороны, как всеобщая, а с другой стороны, как историческая и изменчивая. Как подчеркивает А. Юдин, бахтинская концепция кризиса авторства обнаруживает скрытое культурно-историческое содержание этого понятия. Опираясь на этот анализ философии и эстетики Бахтина, автор монографии предлагает свое понятие автора как социокультурного отношения. 

Однако самый значительный раздел книги посвящен как раз заявленной во введении эмпирической составляющей понятия автора. Сквозь призму сформулированного им понятия автора как социокультурного отношения, или института авторства, А. Юдин анализирует ключевую для европейской истории литературы фигуру Данте, который создал модель творческого поведения, ставшую архетипической в последующей литературной традиции. Объектом анализа здесь становятся три текста Данте, рассматриваемые как три автокомментария – «Новая жизнь», «Пир» и письмо к Кангранде делла Скала. Текст анализируется в оригинале. Его многосторонняя интерпретация вплоть до тонкостей дантовской терминологии обнаруживает меру творческой дерзости поэта, который в продолжение своей жизни последовательно создавая комментарии к своим произведениям и тем самым предлагая модель их рецепции, нащупывал новую функцию поэзии в культуре. Он ориентировался на античное представление о статусе поэта и одновременно на представление об авторе как авторитете в христианской богословской традиции. «Комедия» и стала своего рода реализацией стремления совместить эти два культурных представления или, как говорит исследователь, эти два института авторства – античный и средневековый. Но главная мысль А. Юдина заключается в том, что честолюбие Данте – не только его личная особенность, но и культурно обусловленный факт. По мнению исследователя, это принципиальный аргумент в пользу того, что авторские интенции (авторское сознание) всегда являются культурно обусловленными, или, в его собственных терминах, опосредованными институтом авторства. Соответственно, это обосновывает необходимость «дополнения традиционного литературоведческого различения биографического автора и автора текстуального (под его разными названиями) понятием института авторства». 

В последнее десятилетие в обиход гуманитарной науки активно вошло понятие междисциплинарного исследования как синоним соответствия современным требованиям. Достаточно вспомнить Х.-Г. Гумбрехта с его тезисом о необходимости обновления литературоведения за счет взаимодействия с другими социальными науками. Исследование А. Юдина – пример такой междисциплинарности, причем по самой сути поставленной задачи, а не по требованию момента. Из области теории и истории литературы автор переходит в сферы герменевтики, социологии литературы, философии, но эта многосторонность не в ущерб высокому профессиональному уровню владения предметом в каждом отдельном случае. Книга написана по-настоящему в контексте мировой науки, о чем свидетельствует объем иноязычных источников. Не будет преувеличением сказать, что разные части рецензируемого исследования могут иметь самостоятельную ценность для соответствующих дисциплинарных областей. Так, раздел о Бахтине обнаруживает определенную самостоятельность и может читаться как отдельное исследование, вносящее вклад в современное бахтиноведение. То же самое можно сказать о третьем разделе применительно к дантоведению. Только время покажет, найдет ли сторонников предложенный в книге А. Юдина подход, но нельзя не признать, что автор с впечатляющей основательностью подкрепил свои притязания на внимательное прочтение его труда.

Категорія: COLLEGIUM 25/2016

 Друк  E-mail

Книга В. Звиняцковского «Аксиография Чехова»1 уже одним своим загадочным названием будит любопытство. Впрочем, автор тут же честно признается, что создал этот красивый авторский неологизм как определение, которое должно было стать обозначением описания ценностей писателя (от греч. ἄξιος –«достоин», «ценен»+ γράφω – «пишу»), не подозревая о функционировании в медицине стоматологического термина «аксиография», который означает запись траектории смещения сустава нижней челюсти. Черт подзуживает вспомнить ехидное словцо Маяковского, высмеивавшего старинных критиков Чехова: посмотрите, как он здорово изображал дьячков с больными зубами! А затем перейти к лицемерным воздыханиям о том, что вот, мол, в наших школах над изучением греческого уже не мучаются, как мучился в свое время с греческими падежами автор «Человека в футляре», и вот, результат налицо. Но велю черту отойти вон. Кто бы мог подумать, что в ситуацию окажется замешана еще и какая-то там древнемедицинская личность, владевшая не только латынью, но и греческим. Оно конечно, новейшая история Украины свидетельствует, что пренебрегать стоматологами столь же недальновидно, сколь и мовешками. Но, с другой стороны, слово «аксиография», насколько я понимаю в греческом, таки может означать «описание ценностей», и вот – предлагаю, опираясь на данный прецедент, узаконить еще и литературоведческое его употребление2.

________

1 Звиняцковский В. Я. Аксиография Чехова / Владимир Янович Звиняцковский. – Винница : Нова Книга, 2012. – 416 с.

2 К тому же я и сам когда-то прокололся, назвав собственную книгу «Біблія як форманта філологічної культури». Потом вдруг оказалось, что форманта – термин фонетики, обозначающий акустические характеристики звуков речи, а я-то похищал его из музыковедения, где оно означает группу усиленных обертонов, формирующих специфический тембр голоса или музыкальной вещи (от лат. formans – образующий). В общем, не мне ехидничать.

Милый Владимир Янович, как вы понимаете, я тут резвлюсь не «над Вами», а для Вас, как в былые времена. И вообще, сочтем эту страницу неким подобием булавки, обыкновенно втыкаемой нашими простолюдинами за отворот одежды – во избежание сглаза.

Сглазить же тут найдется что. Давно я не читывал, настолько интересной, живой и, вместе, глубокой литературоведческой книги. Итак, за мной, читатель!

 

* * *

Автор данного исследования исходит из того, что рубеж ХІХ–ХХ веков был эпохой переоценки ценностей, и что именно Чехов принял в том активное участие (с. 132). На наш взгляд, изучение Чехова в таком ракурсе как нельзя более актуально именно сегодня, в ХХI веке, ибо, как верно замечает тот же автор, «проблема ценностей в особенно острой форме возникает в обществе, в котором обесценивается культурная традиция и идеологические установки которого дискредитируются» (с. 36).

Задача, которую ставит перед собой В. Я. Звиняцковский, – сложна, и, прежде всего, нужно отдать должное его смелости и дерзновенности, ибо «в случае биографии писателя речь обязательно должна идти не об одной какой-то науке, а о целом ряде, или даже «кусте наук» (с. 22). В. Звиняцковскому удалось, на мой взгляд, не только в очередной раз подтвердить свою славу замечательного, вдумчивого литературоведа, но и показать себя глубоким философом, чутким психологом, внимательным историком, чутким религиоведом. Агностицизм и ценность познания, проблемы веры и безверия, абсолютные и относительные ценности, писатель и общество, мифотворчество и автобиографический миф, величие и гениальность – вот лишь небольшой круг проблем, затрагиваемых автором в творчестве А. Чехова, и каждая из этих ситуаций, несомненно, могла бы стать темой отдельного научного труда.

Но центром авторского зрения В. Я. Звиняцковского, в котором, как в фокусе, сходятся разнообразные силовые линии исследования, является биография писателя как поиск жизнестроительных ценностей – именно то, что им удачно названо аксиографией. Это генерализирующий ракурс книги В. Звиняцковского, что очень справедливо. Ведь человек русского модерна стремился к жизнестроительству, как будто бы окончательно вырываясь  из архаического русла жизни «по фирме и ярлыку», стремясь активнейшим образом утвердить собственное, искони насильственно суживаемое и попираемое Я. Однако титанический порыв к свободе по мере реализации проекта Модерна вызывал все чаще не только восхищение, но и серьезные опасения. Освобождение бывшего раба – ситуация крайне драматическая, чреватая многими разрушениями и неожиданностями.

Часто цитируемая фраза Чехова о «выдавливании из себя по каплям раба» обычно романтизируется, воспринимается как некий свободный, беспрепятственный полет. Между тем, жизнестроительство, созидание самого себя – величайший труд души, требующий самостоятельного – часто заново! – решения основных экзистенциальных вопросов: есть ли Бог? что такое Добро и Зло? как нам обустроить родину? есть ли на свете настоящая любовь? и пр. При этом обыкновенно обнаруживается, что, даже будучи семи пядей во лбу, индивидуум не может не оглянуться на уже существующие решения, уйти от сложного диалога с отвергаемой традицией. Некоторые, подобно Ницше, на этом пути трагически ломались. Последователи Ницше вырождались в фашистов или что-нибудь подобное. Чехов же, обреченный после собственного тридцатилетия ежедневно смотреть в лицо смерти, обнаруживает редчайшую, мудрую объективность и проницательность, говоря, например, что между «есть Бог» и «нет Бога» – громадное поле, которое с большим трудом проходит истинный мудрец, в то время, как большинство его соотечественников хочет готового вывода, а поиск между этими полюсами им вовсе неинтересен.

В. Я. Звиняцковский справедливо подчеркивает, что в результате многолетнего «выдавливания из себя по каплям раба», представляющего собой стремительную, явственно свидетельствующую о гениальности, эволюцию юного провинциала, с необыкновенной быстротой становящегося перворазрядным писателем, Чехов обретает достаточно отчетливую систему ценностей, непрестанно испытуемых в горниле обретений, переживаний и трагических потерь.

Эта сложность и трепетность чеховского экзистенциального выбора «чеховского интеллигента» прекрасно предана в книге. Среди наиболее интересных находок ее автора – сформулированный им «закон шедевра», являющийся в то же время еще и законом аксиологии и эстетики в целом. Позволим себе пространную цитату, поясняющую ситуацию: «Сколок бытия, мастерски исполненный и оттого неизбежно воспринимаемый как типичный, сам по себе никогда не является шедевром. Он становится шедевром лишь в такой ценностной перспективе, в какой воспринимающее сознание способно опереться на точку зрения более высокую и позитивную, чем простое сократическое – «полуфилософское, полусатировское» – «Я знаю только то, что я ничего не знаю!» (с. 54). Автор неоднократно проверяет этот закон на разных произведениях Чехова, и оказывается, что закон и вправду «работает».

Конечно, подобный труд был бы невозможен без глубочайшей эрудиции. Я уж не говорю уже о его добросовестных ссылках на едва ли не всех заметных исследователей Чехова, начиная с великолепного и незабвенного З. Паперного, учителя В. Звиняцковского, который, живи он сегодня, закономерно гордился бы своим учеником. 

Однако, рядом с когортой наших литературоведов, рядом с многочисленными и «пёстренькими» чеховскими персонажами, на страницах книги В. Звиняцковского подчас возникают, словно штрихи скрытого, но явственно ощущаемого пунктира, еще и фигуры такого масштаба, как Сократ, Ахматова, Фрейд, Лев Толстой, Достоевский, Кундера.

Перед читателем этой книги явственно проступают, в неистовствующих волнах и в щедрой, разноцветной пене литературного процесса Нового времени, словно гранитные кряжи, цитаты из Библии, – те «ключевые» места, о которые столетиями бьется и рассыпается в брызги тревожная «фаустовская душа» европейца. Весьма радует, что Писание здесь предстает не в виде случайно выхваченной цитаты, и чувствуется системное изучение Вечной Книги, воспринимаемой всерьез, а не для рисовки. Как это отличается от позиции тех исследователей, которые в последнее время вдруг принялись активно изучать жизнь библейских сюжетов в мировой литературе, исходя из нормального советского представления, будто вольная (а еще лучше – пародийная) интерпретация Библии, несомненно, более ценна и интересна, нежели «архаический» источник.

Впрочем, сразу же изложу здесь и единственное мое вопрошание к автору. «Библейский» пласт в его книге явно несет значительно бóльшую нагрузку, нежели мудрость, скажем, Сократа. Цитируй автор еще и Веды или там Дхаммападу, то это внимание к древним сакральным книгам можно было бы счесть игровым постмодернистским коллажем, но здесь все определенно завязано именно на Библии, ее исконных ценностях. Следовательно, автор богословствует? Без догматов и теолугоменов, почти как протестант, личностно-субъективно интерпретирующий сакральный текст? Если и да, то, во всяком случае, не по Бёрнхофферу, на которого так повлияла мысль Ницше «Бог умер», что он свел христианство единственно к сфере этики, оставив вне поля зрения христианскую метафизику вообще. Нет, постулаты автора не отнесешь ни к какой конкретной теологии, и, в общем, эта свобода дает замечательные плоды (см., напр., блестящий анализ беседы чеховского философа Коврина с Черным монахом – т. е., персонажа с самим собою; с.183–184). Однако, все эти диалектические рассуждения тают в воздухе, оставив в итоге лишь посеявшее смутную тревогу «nihil», в то время, как непреложно прекрасны и содержательны лишь те вещи, которые мы привычно превозносим: парк в росе, ржаное поле, молодость, смелость и радость… земное¸ только земное…

Или: в ходе развития темы «выдавливания из себя раба» цитируются слова Христа «сделаетесь свободными» (с. 74). Но Христос имеет в виду не какую-то бескрайнюю «свободу вообще», а свободу от греха, ибо всякий совершающий грех есть раб греха (Ин. 1:34). Христос ни на йоту не отходит от моисеева разграничения Закона и вдохновляемого сатаной губительного человеческого своеволия. А у Чехова, выходит, дело не в законе и не в грехе, а в том, что душа навеки скипается со ржаным полем в росе? Для античного Антея прильнуть к Земле-матери значило набраться сил. Для христианина прелесть земного – нечто преходящее; душевное не есть духовное. Где же освобождение души, грустящей о небесах? И точно ли у Чехова природа, «зеленое чудовище», кишащее не только чистой радостью, но и смрадным грехом, – это все, а Бог таки умер?3 Думается, тут есть о чем еще поговорить.

_______

3 Любопытен диалог, запечатленный в форме граффити на стене здания в одном польском городе. Под громадной надписью «БОГ УМЕР!» (Ницше) начертано буквами поскромнее: «Ницше умер» (Бог).

Но – не станем требовать от автора свидетельства како веруеши? Важно, что в книге В. Звиняцковского имплицитно присутствует высокая притязательность – в первую очередь, по отношению к внимательному читателю. В этом исследовании над трудолюбивыми изысками (иногда, впрочем, хочется сказать: копошением) мастеров литературоведческого цеха возвышается, будто пронизанная воздухом и светом громада вишневого сада над суетливыми персонажами чеховской пьесы, – гряда бытийно значимых вопросов, которыми суждено оправдаться человеку, равно как и силуэты алчущих и жаждущих правды – они-то, как известно, непременно насытятся. А обозначенные некогда А. И. Белецким пигмеи, неотъемлемые от Чехова в жизни (с. 142–143), бесповоротно сепарируются от него в пространстве нравственного суда, учиняемого В. Звиняцковским, и отпадают в никуда.

Историко-культурный контекст исканий Чехова – естественный духовный «ландшафт» книги, в которой, рядом с этнокультурными массивами чеховского Приазовья, вырисовывается жизнь еще наощупь ищущей себя Украины; духовная атмосфера старого Киева, в котором только-только воздвигается Владимирский собор; тревоги томящейся в предчувствии страшных катаклизмов России; состояние благополучной Европы накануне первой мировой войны… Европы – еще уютной и очеловеченной, в которой, как с гипнотической убедительностью фантазирует В. Звиняцковский, вполне могли бы столкнуться где-нибудь в венском кафе туристы-грибники Чехов и Суворин с отцом психоанализа Фрейдом, тоже будто бы выбравшимся нынче по грибы (с. 166–169).

Непринужденное перетекание реальности в фантазию, бытового в высокое, личного в объективно-научное и составляет неповторимую черту стиля Звиняцковского-ученого, примету его исследовательского таланта. Обращает на себя внимание и замечательный язык, которым написана эта книга – образный, сочный, колоритный, который уже как бы самим фактом своего бытия вовлекает читателя в мысленную беседу, язык исследователя, но бесконечно далекий от «птичьего жаргона» той или иной литературоведческой школы, иными словами – от той узко-«цеховой» наукообразности, коей ныне так часто грешат литературоведческие монографии. Хотя автор излагает свои наблюдения и мысли более чем непринужденно – подчас на грани как бы балагурства – нужно читать его текст очень и очень внимательно. Хочется отметить и безукоризненный вкус оформления книги, что в эпоху господства китча представляется немаловажным фактором: тщательно подобранные шрифты, изящные карандашные рисунки, предваряющие каждую часть, творческое использование фотографий…

В общем, это не только «портрет Чехова», но и явственный автопортрет нашего современника – в полный, как говорится, рост.

Остается ожидать Ваших новых книг, уважаемый профессор!

Категорія: COLLEGIUM 25/2016

 Друк  E-mail

«…не катастрофическая ли это вспышка гибнущей человечности, на мгновение сделавшая для нас пронзительно ясным, кто мы на самом деле и в чём состоит истина нашего бытия?»

 Виктор Малахов. «По сю сторону ясности»

 

Это замечательная книга, и написана она замечательным человеком, но читать её трудно. Она фрагментарна и многослойна. Она называется «По сю строну ясности» – и так очевидно стремление автора прояснить, вспомнить, додумать… Усилия философа Виктора Малахова сочетаются с усилиями поэта и прозаика. Не скажу, что они работают в полном согласии, не пытаясь утвердить первенство своего дела. Один стремится описать, впутать в сеть художественного текста – не понимаемое! Другой – попытаться понять – неописуемое! 

Писатель выхватывает из полутьмы памяти фрагменты биографии, не пренебрегая и географией, городской топографией. Но заодно и сновидения! А вместе с ними – появляется как бы «вторая реальность». Рискну предположить, что она для личности экзистенциально не менее значима – чем то, что пережито. И «размышления» – другая, не менее важная часть книги – они ведь тоже относятся к этой другой реальности. Реальности сознания. 

В.А. с поразительной чуткостью обозначает «болевые» и проблемные точки нашего сегодняшнего бытия. Одна из них – я бы сказал, проблема реальности сознания современного человека. И не человека вообще, а вот этого – с именем и фамилией! Почему я должен внимать вот этой жизни сознания (кстати, самому лично для меня интересному и редко встречающемуся в литературе), этим мыслям, приходящим в голову по всякому поводу? Потому что автор – профессиональный философ, с докторской степенью, и в своих академических работах доказал способность излагать свою мысль логично и доказательно? 

Но ведь эта книга – как раз по ту сторону академического дискурса! Тут мы, выражаясь театральным языком, зашли за кулисы, не без смущения увидели «закулисье мысли»… Или – прибегну к другой метафоре – вот лаборатория, на которой должна бы висеть табличка: «посторонним вход воспрещён», но дверь не заперта, даже как бы по рассеянности оставлена приоткрытой – заглядывай любопытствующий! А в лаборатории идёт «опыт», и этот опыт мысли есть одновременно и опыт жизни. Вот в этом «одновременно» – для меня ответ на вопрос, почему я этим размышлениям внимаю. Потому что они – часть жизни личности. Потому что этой личности я – верю! Личность не играет, не придумывает что-нибудь занимательное, она мыслит-страдает-живёт, для неё жизненно важно «вопрос разрешить». 

Выходит, дело – в моей вере автору? Сам В.А. не понаслышке знает об антитезе веры и знания. Так вот: я эту книгу читаю не потому, что знаю, что автор прав, а потому что верю экзистенциальной правде написанного. 

Тут кстати и следует сказать, что сознание современного человека – это огромное множество всего, и это «всё» порой безумно интересно. Вот только мешает неудобный вопрос: стоит ли за всем этим «интересным» – подлинная личность, подлинная жизнь, или всё это только комбинаторика, игра случая? Речь идёт об экзистенциальном фундаменте, на котором стоит сознание со всем своим содержимым. Если с ним беда, то всё это и есть только виртуальная реальность, которая «провисает» без опоры – и нет ей веры. 

Ещё одну проблему, которая чрезвычайно отчётливо звучит в этой книге, я бы сформулировал так: Нет ничего непонятнее современности! Может быть, в этом и состоит трагизм жизни вообще, а сегодняшней в особенности: не всё по зубам рациональной мысли. Но ведь это касается мысли не только философской, но и художественной – с её фантазиями и прорывами в ту тьму, которая явно по ту строну ясности – ещё не освещена, не схвачена мыслью-образом. В рамках религиозной парадигмы с этим бы ещё можно примириться: есть Тайна, есть, чего «умом не понять». Но «непонятность современности»! – это ведь нечто не совсем естественное, это, скорее, болезнь переходных эпох. А нам нужно понять – чтобы определиться – занять своё законное место, сказать своё правдивое слово. 

Можно ли признать действительность, болезнь которой состоит в дефиците смысла и которая, в некотором роде, немыслима – за реальность? В книге В.А. есть шутливые высказывания, приписываемые Лао-Цзы. Я бы добавил ещё одно: «Жить вообще трудно, но всего трудней жить в мире, который не является реальностью». Это всё равно, что идти по болоту – нога то и дело проваливается. При всей любви к мудрости – позиция мудреца в таком мире оказывается невозможной. Тем паче, что как пишет В.А., «реальность такова – чем дальше, тем больнее». 

Есть в его записях замечательные мысли о «множестве реальностей», реальности города или дождливого утра, реальности, открывающейся взгляду влюблённого и реальности сновидений… «Как обойтись в осмыслении всех этих реальностей без языка метафизики?» – вопрошает он. И в самом деле – все эти тонко нюансированные реальности существуют лишь тогда, когда есть одна, главная – реальность человеческого бытия. И все их способна сделать невозможными нечеловеческая действительность. 

Читая эту книгу, я испытывал воздействие её важнейших экзистенциалов: Боль, Отвращение, Любовь. Ну а если сложить первые буквы этих слов – вновь прочитается Боль. Удивляться нечему – таковы следствия последних лет жизни в нашей стране. Я и сам под псевдонимом Борис Осенний издал книгу стихотворений под названием «Боль» – но крик боли, разумеется, не услышали. Конечно, книга В.А. – странная книга – в ней соседствуют душевное смятение и попытки трезвой, спокойной мысли, в ней «нелинейность», неравновесие сегодняшней жизни, в которой нет «точки покоя». 

Теперь могу признаться, почему я так долго не мог читать эту книгу. Вот начало – эпизод из жизни маленького мальчика, уронившего банку смородины, – жуть беспомощности…

А дальше – двое влюблённых, бредущих по Городу (а город, конечно, Киев), «через гнилые зимы, зимки, зиомы» …«взявшись за руки»… «заморские пленники в этой притихшей, обремененной плотью стране, готовые растаять в любом из её мгновений». Нет, как хотите, а от этой почти бесплотности и незащищённости – становится страшновато. А через полсотни страниц – «Жить со шрамом на лице». Это кажется фрагментом недописанного рассказа Кафки. Какой ещё шрам! Ах, да, это метафора внутренней раны, изгойства, – ох, кому из нас это не знакомо! Мы – с невидимым шрамом, с пятой графой, с неуверенностью в себе – и есть интеллигенты. И таим те две или три вещи, которые определили нашу жизнь. Типичный интеллигент как раз и вырастает, преодолевая травму, наращивая вокруг ранящей песчинки «жемчуг». Духовность не есть внешняя необходимость – мы видим, что сегодняшнему социуму с его политикой-экономикой нет никакой нужды в личности с её духовностью и нравственной красотой. Это внутренняя необходимость, это сопротивление травме в тебе и социуму вовне. «Духовное сопротивление». И философия есть высшая форма такого сопротивления. Не стихийная, а разумная, осмысленная. 

А в конце – «Опять боль…». Что это – бред тяжело больного, может быть, умирающего? – с этим жутким «уу, уу, у», и словно бы проваливающегося в детство, к исходной ситуации – где никто не поможет, и «бабушка снова куда-то ушла». Отдать ещё оставшуюся плоть – «тебя нет: лёгкость, пустота, свет». Нет, увольте – не могу! – у меня низкий болевой порог… Тут – в своё оправдание – процитирую автора: боль «приковывает к невыносимой фактичности: втискивает туда, где вы пребывать не можете».

И всё же я эту книгу прочитал. Я понял, что тут – помимо всего прочего – ещё драма не свершившегося писательства. Обжигающие фрагменты прозы, великолепное описание грозы. И автор размышляет: отчего же он как писатель не свершился? Я мог бы сказать, кого из писателей он читал особенно пристально, кого любит. Но меня в данном случае интересует не столько литература, сколько … этика! 

«Умение смотреть на то, на что смотреть больно – жалко, стыдно, дурно. …Никогда, никогда у меня такого умения не было – может, потому и не смог я стать настоящим писателем». И вправду, лично меня отвращает любопытство современных авторов, заглядывающих в самые грязные углы человеческой жизни, не брезгующих описаниями того, чего, может быть, лучше и не описывать. Писатели выступают как ни перед чем не отступающие «следователи-исследователи». Но ведь, кажется, и философ должен понимать – а «не плакать, не смеяться, не …». С переводом третьего слова – сложности: не ненавидеть? Не проклинать? Не отворачиваться? Мне больше нравится последний вариант. «Да, не отводить глаз – вот требование настоящего мужества. Не отводить глаз от того, что есть, что здесь и теперь представлено нам как наша задача и как предмет нашей ответственности». Не отводить глаз, дабы видеть правду – совсем не то же, что «подглядывать» за тем, от чего лучше бы отвести глаза в силу стыдливости или нравственного, да и эстетического отвращения. Выскажу догадку: полное совпадение писателя и философа ведёт к трансгрессии, разрушению границ, в том числе и границы между вымышленным и действительным, между истинным и не истинным, между подлинной мыслью и симулякром мысли. И в этом, может быть, тайна философии постмодерна – она превратилась в литературу, в некую эзотерическую публицистику, беллетристику. 

Увы, писатель с философом (как этик с эстетиком у Кьеркегора) всё же борется, норовит его потеснить. А для меня важно: на чём стоять будем? И вот философ пишет некий текст о двух этиках – призвания и ответственности – ждёшь, что мысль развернётся, и вдруг всё обрывается репликой – «охота мне дописывать столь откровенно слабые тексты»… Писатель победил? 

Между тем, этик в книге мыслит, не скрывая своих сомнений, обнажая болевой нерв этической мысли. Любить себя? Любить других? Но ведь если «себя» – то это может быть понятно и в индивидуалистическом духе? Возлюбить ближнего – «как самого себя?» – но какого себя, неужто вот этого, эмпирического, вот это банальное житейское эго? Тут светская психология вместе с этикой явно пробуксовывает. Сам В.А. и как благожелательный истолкователь философии Левинаса, и как христианин склонен ставить акцент на любви к другому. И предупреждает, что «любовь к себе», да ещё в популярном ныне варианте «самореализации», –добром не кончится. Но в то же время –он подлинный апологет личности – в полном (а не урезанном, не редуцированном) смысле этого слова, и именно этим и близок мне. А что же за личность, которая не любит себя, не заботится о главном своём, духовном содержании, которая даже готова «возненавидеть» себя… В нелюбви к себе – источник онтологического нигилизма, который связан и с терроризмом. Не с «международным терроризмом» – а с самым что ни есть бытовым, который разрастается как раковая опухоль: человек, осознавая своё ничтожество, и даже обсуждая возможное убийство в сети, берёт да и убивает человек двадцать, чтобы, так сказать, мнение приятелей опровергнуть да и на страницы газет попасть. 

Но зачем же «или-или» –любить или себя, или Другого? Как диалогисты мы можем сказать «и – и». Сам В.А, комментируя требование Толстого «себя преодолеть», – говорит: «спроси себя и о том, сколько раз на дню удалось тебе вернуться к себе, стать собою». И в этот момент я, старый экзистенциалист, радуюсь. 

Ещё одна черта книги вызывает во мне некоторое неприятие. Моя личная заповедь: перед лицом зла – не имею права быть слабым. А автор порой не скрывает «упадка духа», того, что зовётся в христианстве грехом уныния. Конечно, причин для уныния более чем достаточно. Но… «Я люблю. Я не люблю. Я недостаточно люблю…» А кто – достаточно любит! Это ведь не просто черта сомневающегося интеллигента с тихим голосом, в котором нет железных ноток. Неуверенный – и слава богу. Он утверждает нечто, и тут же готов подвергнуть утверждаемое сомнению, найдя контрдоводы. И в этой экзистенциальной вибрации мысли – мысль и живёт! Веришь – несмотря на неверие, ищешь – хотя и не находишь! И не даёшь мысли застыть, превратиться в догму. В.А. – несомненно, интеллигент, всё ещё чудом существующий. Интеллигентов заменили функционеры, интеллектуалы. Последним не снятся страшные сны. В конце книги звучит показавшееся мне ужасным слово «отсказать». Не стоит полагаться, что высказанное нами уже плывёт где-то – как облако – в вечность, что ли? Это тоже прекраснодушие. Век жесток, он лишает нас прекраснодушия (в том числе и традиционного – христианского, и интеллигентского!) И нужно говорить все слова – и предпоследние, и последние. В сущности, все слова – пока мы их говорим – предпоследние. Последних – мы еще не знаем. 

….В.А. цитирует одну из своих давних книг – из тех, которые были для меня не только интеллектуальной, но и духовной поддержкой в те годы. В них преодолевались догмы и схемы, в них рождалась украинская школа культурфилософии, в центре которой стояла личность – ещё до всякой культурологии, в которой, как и во многих логиях, личность исчезает. Вот цитата: «кропотливо выявлять возможности, заключенные в понимании разными людьми некоей единой ситуации». Сказанное здесь мной – столь же фрагментарное, как рецензируемая книга – и есть попытка реализовать возможности диалога, исходя из единой ситуации нашего немолодого возраста и неизбежной смертности, нашего советского опыта, да и того, что мы оба видим сегодня в нашей стране. При этом меньше всего я реагирую на те страницы, где речь о демократии, толерантности и т.п. Это всё я, как говорится, и своей собственной битой шкурой знаю. Хотя «демократия с человеческим лицом» – это весьма грустная шутка для тех, кто ещё помнит о «социализме с человеческим лицом». Философия – любовь к мудрости, и если это вправду любовь, то она обязывает быть мудрыми в мире, в котором мудрое слово не слышат. Абсолютно солидарен с мыслью, высказанной В.А. где-то в середине книги: философии «необходима способность идти против преобладающих течений времени, …становиться, в случае необходимости, подлинной философией сопротивления».

… На том, как бы прощальном вечере в книжном магазине должно было прозвучать моё стихотворение, посвящённое В.А, – оно уже было в ящике электронной почты, в который вовремя не заглянули. Рискну завершить им этот разговор о незаурядной книге незаурядного украинского философа.

 

Виктору Малахову

Каждый из нас – должен стоять. 
Должен стоять, хотя мог бы – сидеть.
Должен стоять – хотя мог бы лежать.
Живы покуда – нужно успеть,
нужно сказать, хоть не слышит никто,
правду, что всем надоела давно,
ту, что до нас говорили раз сто, – 
вновь протирая слова, как окно. 
Вот наше дело – стоять до конца.
В зеркальце слова – божественный свет. 
Ибо без слова – нет и лица,
всех нас – без мысли, без истины – нет. 

 10.09.15.

Категорія: COLLEGIUM 25/2016

Наші контакти

Поштова адреса: 04080, г. Київ-80, а/с 41

Телефони:

З питань видання книг: +38 (044) 227-38-86

З усіх питань, щодо конференції "Мова і Культура"+38 (044) 227-38-48

З питань замовлення та покупки книг: +38 (044) 501-07-06, +38 (044) 227-38-28

Email: Ця електронна адреса захищена від спам-ботів. вам потрібно увімкнути JavaScript, щоб побачити її. Ця електронна адреса захищена від спам-ботів. вам потрібно увімкнути JavaScript, щоб побачити її. (з питань видання i покупки книг), Ця електронна адреса захищена від спам-ботів. вам потрібно увімкнути JavaScript, щоб побачити її.Ця електронна адреса захищена від спам-ботів. вам потрібно увімкнути JavaScript, щоб побачити її. (з приводу конференції "Мова і Культура")

 

© Бураго, 2017