• banner11.png
  • banner12.png

 Печать  E-mail

Семен Дмитриевич Абрамович – доктор филологических наук, академик АН ВО Украины, заведующий кафедрой славянской филологии и общего языкознания Каменец-Подольського Национального университета имени Ивана Огиенко (Черновцы).

Ольга Владимировна Богданова – доктор филологических наук, профессор, ведущий научный сотрудник Института филологических исследований (ИФИ) СПбГУ (Санкт-Петербург, Россия).

Борис Яковлевич Бегун – кандидат филологических наук,  Европейский университет Виадрина  (Франкфурт-на-Одере, Германия).  

Дмитрий Сергеевич Бураго – поэт, член НСПУ, к.ф.н., филолог, издатель (Киев). 

Евгения Валентиновна Волощук – доктор филологических наук, профессор, Европейский университет Виадрина (Франкфурт-на-Одере, Германия).

Іван Михайлович Дзюба – український літературознавець, літературний критик, громадський діяч, дисидент радянських часів, Герой України, академік НАНУ (Київ).

Семен Фишелевич Глузман – писатель, правозащитник, президент общественной профессиональной организации «Ассоциация психиатров Украины» (Киев).

Семён Аврамович Заславский – поэт, сценарист, переводчик, эссеист (Днепропетровск).

Владимир Янович Звиняцковский – доктор филологических наук, профессор (Киев).

Владимир Павлович Казарин – доктор филологических наук, профессор, заведующий кафедрой русской и зарубежной литературы Таврического национального университета имени В. И. Вернадского (Киев).

Abay Kairzhanov – doctor of Philology, professor. He has written more than two hundred scientific and popular works. Including six monographs devoted to various problems of linguistics and culture of the peoples of Eurasia (Kazakhstan). 

Оксана Васильевна Козорог – кандидат филологических наук, доцент Харьковского национального педагогического университета им. Г.С. Сковороды (Харьков).

Наталія Василівна Костенко – доктор філологічних наук, професор (Київ).

Михаил Михайлович Красиков – кандидат филологических наук, доцент кафедры этики, эстетики и истории культуры Национального технического университета «Харьковский политехнический институт», директор Этнографического музея НТУ «ХПИ» «Слобожанські скарби» им. Г. Хоткевича (Харьков).

Дина Махмудовна Магомедова – доктор филологических наук, профессор, заведующая кафедрой истории русской классической литературы историко-филологического факультета Института филологии и истории РГГУ (Москва).

Вагаршак Варужанович Мадоян – доктор филологических наук, профессор, руководитель проекта “Влияние идеологии на культуру речи” в Российско-армянском (славянском) университете (Ереван, Республика Армения).

Iрина Мелешкіна – заступник директора з наукової роботи Музею театрального, музичного та кіномистецтва України, член Національної спілки театральних діячів України (Київ).

Марина Алексеевна Новикова – доктор филологических наук, профессор (Симферополь).

Виктор Аронович Малахов – доктор философских наук, профессор (Киев).

Лариса Пріцак – доктор історичних наук, член-кореспондент УВАН (США). Меценат Науково-дослідного центру орієнталістики імені Омеляна Пріцака в НаУКМА.

Александр Витальевич Пустовит – кандидат физико-математических наук, профессор кафедры философии Межрегиональной академии управления персоналом (Киев).

Павло Миколайович Рудяков – доктор філологічних наук, професор (Київ). 

Наталья Михайловна Сквира – кандидат филологических наук, научный сотрудник отдела славянских литератур Института литературы им. Тараса Шевченко НАН Украины (Киев).

Петро Петрович Толочко – історик, професор, академік НАНУ (Київ).

Хо Сун Чхоль – профессор, посол Республики Корея в Украине в период 2006-2008 гг., Университет “Корё” (Сеул, Корея).

Сергей Завенович Шейранян – кандидат педагогических наук, научный сотрудник проекта “Влияние идеологии на культуру речи” в Российско-армянском (славянском) университете (Ереван, Республика Армения).

Лидия Марковна Яновская (1926–2011) – литературовед, кандидат филологических наук, специалист по творчеству И. Ильфа, Е. Петрова, М. Булгакова, работала в Украине и в Израиле.

 Печать  E-mail

Alexander Potemkin’s creative work can be viewed from different literary perspectives. One particular feature of his multifaceted oeuvre is that it presents a literary anthology of a bipolar world that is strictly divided into the oligarchy and the poor masses. The author repeatedly points to the soullessness of the powers that be and their sycophants who engage in successful kowtowing and enjoy a life in clover at the financial feeding trough. His novels The Russian Patient, The Bondage, The Outcast, The Abolition of Man, and My Self, as well as other works, explore this bipolarity of contemporary Russian society in depth. His prose gives expression to specific social phenomena that are manifest in our rapidly changing reality. And most important, these specific phenomena form a leitmotif that is brought to fruition in semantic concepts. It is these concepts that build an invisible bridge to the creative work of Fyodor Dostoevsky and Friedrich Nietzsche. It is worth noting that the philosophy and psychology of Dostoevsky and Nietzsche can be felt in nearly all of Alexander Potemkin’s books, but this philosophy and psychology articulate a particular literary feature of his creative work. Writer Alexander Potemkin most certainly possesses profound contemporary philosophical (James, Bergson, Proust, Losev, and others) and psychological knowledge combined with immense literary talent. An internal character appears, but he is represented due to desire, expectation, past reminiscences, and hopes for the future. This character represents a combination of what has been accumulated in the past and what is projected into the future. However, he may miss the moment, the present. And this moment has everything, the past and the future, required for experiencing enlightenment. The present moment is recognized as a naked, existential instant – it is the only possible spiritual life. This is why the poor, like Buddha and Christ, have the richest spiritual potential. So each person should strive to pass through the thorns in search of their spiritual origin.

Alexander Potemkin’s creative work has much in common both in style and spirit with the creative work of the great Russian philosophers of the end of the 19th-beginning of the 20th centuries, such as Vladimir Soloviev, Semyon Frank, and Nikolai Berdyaev. Another feature of Alexander Potemkin’s creativity is that readers must take the time and reflection to digest it, as they would read a scientific philosophical essay. It is the rare scientific philosophical publication that has such virtues, where strict philosophical reasoning decorates, like pearls, the fabric of the literary narration written in an entertaining Russian style. The author strictly adheres to the intentions of Friedrich Nietzsche in his creative work: “In three respects history belongs to the living person: it belongs to him as an active and striving person; it belongs to him as a person who preserves and reveres; it belongs to him as a suffering person in need of emancipation. This trinity of relationships,” as Nietzsche writes, “corresponds to a trinity of methods for history, to the extent that one may make the distinctions, a monumental method, an antiquarian method, and a critical method. However, the problem to what degree living generally requires the services of history is one of the most important questions and concerns with respect to the health of a human being, a people, or a culture.” (On the Advantage and Disadvantage of History For Life.) See, for example, “There could be no other destiny for the Russians. For we have always reveled in violence, either over ourselves or over someone else, but always over a fellow countryman. We are as used to humiliation as we are to bad weather. We are drawn to it by some dark irrational craving . . . this need to be and feel constantly abused. And it is not borne of hate toward the world, it is a projection of the national mentality. Russians are searching for themselves in the enigmas of their history” (The Russian Patient).

In terms of the latest linguistic techniques, Potemkin’s context has a specific “horizon of expectation.” It is this feature that defines Potemkin’s prose as a philosophical work. Here it is appropriate to remind the reader of the French paraphrase, “Façon de parler,” which reveals most precisely the hidden meaning of the text. In his review of Maxim Gorky’s new novel Foma Gordeev, Anton Chekhov wrote that all the main protagonists had the same way of talking, they all spoke with a kind of ulterior motive, in understatements, as though they knew something, but were not letting on …this is their façon de parler, talking round corners, tongue in cheek (end of February 1900).

So it turns out that the contemporary Russian has lost the dominating meanings of the Byzantine mentality imposed at the end of the 10th century (988). This process has been taking place most graphically in modern and, particularly, contemporary history, for Russia is geographically located between the West and the East. During the time of Muscovia, the country underwent self-isolation under the slogan of hegumen Philotheus of Pskov: “Moscow is the Third Rome.” However, during the time of Ivan the Terrible, in order to preserve its sacral dogmatism and mentality, Russia rejected European absolutism and accepted the doctrine of eastern Turkic despotism, which was pleasant and customary for the soul of the ordinary Russian. It is precisely these thoughts that are the “horizon of expectation” in the thinking writer.

I would like to note still one more feature of Alexander Potemkin’s creative work – his books are meant for the Russian-speaking intelligentsia, and not for the mass reader looking for popular books. Alexander Potemkin’s books struggle with the cult of quasi-literary mediocrity, with the cowardly, but cruel misfit. Potemkin’s literary heritage can be described as follows. Everything that is accessible to our understanding passes through the sieve of consciousness and, after latching on to a certain extent, becomes embodied in the creations made by human hands. Everyone knows that art requires sacrifice from the genuine artist of the word, the ability to sacrifice oneself for the sake of a single aim – this is a manifestation of the titanic will power that is most vibrantly and fully expressed in Potemkin’s creative work. I think that only these kinds of books can build a foundation for the future mental shift in people’s consciousness that will make it possible to overcome the entropy in our evolution. But this new mentality is already floating in the air and is manifested in the boldest relief in The Russian Patient, “death has greater meaning that life” – this is the psychological resume – the capacity for sacrifice and the expansiveness of the Russian soul, no matter what misfortune descends on its poor head. What is more, we see an attempt to combine personal wretchedness and grandeur into a single whole. It is precisely in this contradiction that the mysterious Russian soul resides, as it is embodied in the images of Andrei and Anton Puzyrkov. Here we have an allegory – the struggle between the id and the ego.

The novel The Bondage explores the confessions of a drug addict who goes into raptures over his intoxicated id state. At this juncture, a certain doctor appears, who with one injection can change even the national mentality of the Russian, turning him either into a German, or a Jew, or even a Chinaman. In other words, the following “horizon of expectation” unfolds: in the near future, people might disappear, dissolve into the global melting pot of world civilization, thus losing their ethnic face, that is, the value references of their nation. And this takes place under the influence of hyper acculturation. The name of the novel is profoundly significant – everything depends on the caliber of life. Wealth does not play an important role, people will always be in the bondage of their life circumstances, they will either have to “move into a rail carriage for odd-job workers and travel along the Trans-Siberian railroad from Novosibirsk to Chita;” or “work as a seasonal cook in the taiga with a lumber team; or “return to [their] home village and, resigning to a despondent life, take to the bottle” (The Bondage).

The Outcast, the first book in a trilogy titled The Thorns of Spirit, tells of the life of Russian prince Iverov, who is a French aristocrat and financial genius in the world stock market. However, something is lacking for this successful respectable gentleman’s passionate rebellious soul. The novel consists structurally of the following parts: the first describes Iverov’s life in France, after which he suddenly leaves for Russia. The plot goes on to delve into the self-reflection of the main protagonist. He becomes immersed in contemplation and tries to understand what is going on in the world while engaging in self-absorption. He ponders on man’s purpose and the meaning of life and heads off into cultural and anthropological quests related directly to his university years, when he studied in France. The problems of acculturation were the subject and target of the studies of famous scientists of Western civilization (Franz Boas, Margaret Mead, and others). These problems are studied in West European universities, and our main protagonist knows and uses this technology in his considerations of particular phenomena of social life. So, the emotional vulnerability and impeccable purity of the main protagonist’s soul are similar to that of Dostoevsky’s Prince Myshkin. His philosophical pursuits allow me to see intercepting parallels with Nikolai Berdyaev. The novel’s leitmotif, in my opinion, is a kind of fracture of everyday life of the country’s population and the cultural and anthropological crisis that has descended on Russian society. The meaning of life has been lost due to the influx of the surrogate mass culture of Western Europe, which has led to the emergence of a “new balance” (according to Gershkovich) in the cultural code of Russians. To put it in a nutshell, Alexander Potemkin’s novel is devoted to a description of an outcast’s emotional and spiritual searching, that is, we have a contemporary superfluous man, a kind of internal isolation of the mercantile merciless and hostile world that surrounds him.

In my opinion, Alexander Potemkin’s novel The Abolition of Man is a human comedy of contemporary Russian society, as the author defines it himself. In structure, style, and approach, this book is close to the works by Honore de Balzac. Society is divided into two large groups – one is abandoned on the sidelines of life, these are the lowlife intellectuals, and the other is comprised of the satiated super rich, corrupt bureaucrats, sticky-fingered writers, business-like speculators, greedy politicians, visiting guest workers, and vagrants. Here we have the variegated gallery of prototypes that fill the novel.

The spiritual pursuits of the novel’s characters are shown in real life and this portrayal has its roots in the best traditions of world literature.

Now for the short story My Self. This work fully reflects the classical scheme of Sigmund Freud—the Ego, Id, and Superego, all manifest in the internal world of Vasily Karamanov. He has been an orphan since childhood and in this suspended state encounters the cruel and despicable world. He is an introvert, constantly reflects on the cruel world around him, and tries to find an answer to why this superego, i.e. man’s inherent essence, is so inferior. He tries to find a way to improve the ego in man and reduce the id to a minimum, thus adjusting and enhancing the current state of the superego in society. This is an eternal question, which, incidentally, was also addressed by Svyatoslav of Kiev in his Izbornik (Anthology) of 1076. Moreover, I would note that this short story also resonates to a certain extent with Friedrich Nietzsche’s philosophical treatise Thus Spoke Zarathustra.

So, the literary works of Alexander Potemkin are multidimensional creations – they are reflective novels with psychological content and philosophical generalizations on the most urgent problems of Russian reality. I can assuredly say that an author has appeared in world literature who is penetratingly, with hope and love, pointing the way to reclaiming man’s spirituality and opening up a new page in the philosophical and psychological vector of literary history. Knowing this, I confidently recommend Alexander Potemkin for the Nobel Prize in Literature.

 Печать  E-mail

Дмитро Кремінь. Скрипка з того берега. Лірика. (Миколаїв, «Іліон», 2016. – 88 с.)

У трагедії Шекспіра «Гамлет» її головний герой, як відомо, дуже точно охарактеризував призначення театру, та й усього мистецтва, мета якого «в усі часи була і буде: тримати, так би мовити, дзеркало перед природою, показувати доблесті її справжнє обличчя і її істинне – ницості, і кожному віку історії її неприкрашене обличчя». Цією високою метою надихаються митці усіх епох, та потреба в ній особливо зростає в трагічні перехідні часи, коли світ ламається навпіл, на вчора і сьогодні, і на «руїнах космодрому» людина раптом усвідомлює себе розгубленою іграшкою непередбачуваних подій. Однак саме у такі, як кажуть, турбулентні моменти історії буває надзвичайно важко пізнати «в дзеркалі» сутність побаченого і сприйняти його як цілість. У сучасній українській поезії у багатьох випадках переважає тенденційне, політично упереджене відображення якоїсь однієї – правої чи лівої – сторони подій. І досить рідко з’являються автори, які пропускають через власне серце увесь «роздрай»; вони володіють, так би мовити, більш об’єктивним, романним, багатоплановим мисленням і з більшою глибиною віддзеркалюють трагічні суперечності наших днів. До таких поетів, на наш погляд, належить лауреат Шевченківської премії (1999) Дмитро Кремінь, який випустив новий збірник лірики «Скрипка з того берега» (2016). У своїх ліричних медитаціях, поетичних повістях і хроніках він не ділить історичні часи на «наші» і «не наші». Усе – минуле й сучасне – яке б воно не було – наше, це історія нашого народу. Думка про безперервність і невиїмковість історичного процесу проходить наскрізним рефреном через програмний вірш «Повість наших літ» («Я народився ще в імперії»):

…Усе збувається, збувається,

Усе збувається, як міт.

І тільки серце розривається

О пам’ять, наче о граніт.

……………………………….

……………………………….

А я поет – живу скорботою.

Я ні на кого не плюю…

Серпом?

Зорею?

Під Голгофою

Уже розіп’ятий стою…

Усе, як і на початку ХХ ст., як сто років тому, коли молодий Тичина у збірці «Плуг» (1920) писав у вірші «І Бєлий, і Блок»:

…Стоїть сторозтерзаний Київ

і двістірозіп’ятий я.

Багатоплановістю бачення, очевидно, можна пояснити і таку композиційну й стильову особливість творів Дмитра Кременя, як мотивно-тематична поліваріативність. У більшості віршів відбувається одночасне, контрапунктне розгортання кількох, часто контрастних мотивів, що утворює смислове й звукове багатоголосся. Створенню поліфонії сприяє й інтенсивне залучення літературних і релігійних алюзій та ремінісценцій (т. зв. інтертекстуальність). Напр., у згаданій «Повісті» «прочитуються» окремі тексти з Біблії, Шевченка, Тичини, Юрія Клена, Булгакова та ін.

Одна з домінуючих тем збірки підказана локальним образом-топосом, місцем, де з молодих літ мешкає поет. Це південь України, Миколаївщина. І головне – Ольвія! Сакральне місце, де зійшлися різні шляхи – скіфської і давньогрецької культур, східної і західної традицій, які актуалізуються «чуттям історії» і переживаються поетом як частка його власного досвіду й сві­то­ро­зуміння. Англо-американський поет, лауреат Нобелівської премії Т.-С. Еліот писав, що «чуття історії передбачає відчуття минулого не тільки як перейденого, а і як теперішнього; воно спонукає людину творити, відчуваючи в собі не лише власне покоління, а й усю європейську літературу, починаючи з Гомера (а всередині її – і всю літературу своєї власної країни), як щось існуюче одночасно».

Звертаючись до скіфсько-грецької античності, Дмитро Кремінь, слідом за поетами початку ХХ ст., шукає в давній культурі «об’єднуюче начало» і «генеалогічну спорідненість».

Ольвія (нагадаємо читачеві) – давньогрецьке місто-держава, заснована на правому березі Бузького лиману переселенцями з Мілета (з VІ ст. до н. е.; загалом заселена греками в ХІ ст. до н. е.); центр торгівлі, що підтримував зв’язки зі скіфами. У ІV ст. н. е. під натиском кочових племен перестала існувати. У ХХ ст. внаслідок археологічних розкопок були відкриті фортечні споруди, некрополь, агора (ринкова площа), де в часи Гомера проводились судові, воєнні або народні збори вільних громадян.

У Дмитра Кременя Ольвія (з гр. – багата, щаслива) – це швидше утопічна, овіяна міфами і легендами країна щастя і процвітання, миру, спокою, музики і поезії, молодості й кохання – той чарівний берег, звідки дотепер линуть ніжні мелодії скрипки (одна з можливих версій цілком суб’єктивної розшифровки назви збірки). Ольвійська тема – як точка відліку – створює певне культурно-історичне, часо-просторове тло, на якому з більшою рельєфністю вирізняються інші події. Ольвія постає як «своя» Еллада, ойкумена, центр українського античного світу. 

Для реалізації «ольвійської» теми поет виробив спеціальний словник, де особливе місце відводить давньогрецькій і латинській лексиці. Дмитро Кремінь, як відомо, філолог, випускник філологічного факультету Ужгородського університету; мабуть, звідси – любов до рідкісних слів, особливо з латини, на кшталт «інкунабули», «анналів», «авгурів», «ауспіцій» і т. ін.

У жанровому відношенні антологічні вірші поета тяжіють до філософської лірики, зокрема до елегійних роздумів про тлінність і минущість людських цивілізацій, її матеріальних здобутків, про які нагадують тільки руїни колишніх палаців і фортець: «Борей розвіяв – хвилі, гори, стіни, / і лиш полин, полин із України, / куди колись приводили дельфіни / одвічних шукачів добра і зла» (вірш «Хроніка») або «І де той Віфлеєм, і ті віки й століття? / Розорений курган і деспота зотліла  / десниця /, черепи́ із пилу та імли… / Від храму Аполлона – тільки стіни, та попел од вогню, що тут горів…» (вірш «У грецьких письменах, у римських цих анналах»). Це – вічна тема світової філософської лірики. Однак у поета вона не має самодостатнього значення і, як правило, спрямована на сучасність. У цьому відношенні сильне враження справляє процитований вище вірш «У грецьких письменах, у римських цих анналах», де мотив вікової скорботи, яким починається твір, далі переривається. Автор робить разючий поворот до сучасних реалій через несподіваний образ «грецького камуфляжу», що зрештою не може приховати кривавої трагедії наших днів. За печалями минулого «магнієвий спалах» висвітлює теперішні катаклізми на нашій землі. Усе так переплелося – і там, і тут, і одночасно промовляє до нас своїми знаками:

Із грецьким камуфляжем України

Чужі ескадри привели дельфіни

Сюди із позаобрійних морів.

А нині йде Біда – багаторукий Шіва.

Драконом із-під неба погляда.

І наче братня річ – така фальшива,

Як ця вином розбавлена вода.

……………………………………….

……………………………………….

А там – ковильна нить і вікова скорбота…

…На вулиці з іменням Геродота

легких сандалів од еросок слід.

І магма крові –

магнієвий спалах,

і поле бою у чужих анналах,

святе і грішне

поле наших літ.

(курсив – наш)

У збірці звучать заклики до активних дій, та все ж головний акцент, що породжується гіркими думами над долею України, перенесено на ідею миру й заперечення братовбивчої війни; як це, бачимо, наприклад, в «Елегії огненних літ». У тривожних візіях поета «кривавий туман» напливає на Ольвію. «Душа моя заплакана за тим, / Що маревом – у морі, на лимані, – пише він. / «…Чи вип’ємо ольвійського вина? / Два роки Україна в камуфляжі. / Два роки й третій рік іде війна.

…Усе, що долинало з далини

Мелодією моря і лиману.

Колись на грані миру і війни

Постане, й ти чужу загоїш рану.

Троянський кінь стояв тут сотні літ.

А ми ждемо, немов новин із фронту,

Елегії священний заповіт

І мирний світ, і мирну хвилю Понту.

Тут сучасність і античність відлунюють одне в одному. Останні з наведених рядків мимоволі відсилають до «Скорботних елегій» великого римського поета Овідія, автора кількох книг «Amores» («Любовних елегій»), знаменитого твору «Метаморфози», «Науки кохання» та ін. Свої «Tristia» («Скорботі елегії»), а також «Послання з Понту» він, як відомо, писав на засланні, оплакуючи сувору долю на чужині, у прикордонній провінції, відкритій нападам варварів, благаючи про милосердя й пом’якшення вироку. Не можна не пригадати також «Tristia» (1922) Осипа Мандельштама, збірник, куди увійшли твори 1916-1920-х «огненних літ». Дмитро Кремінь ніби продовжує діалог з попередниками і водночас дає своє розуміння вічних проблем. «Священним заповітом» поезії у його книзі є таки «мирний світ».

У семантичному полі Ольвії «мирний світ» – це невмирущість античної культури, представленої історичними і міфологічними назвами й іменами Геродота, Плінія, Гесіода, Есхіла, Мельпомени, Евтерпи, Аполлона, Зевса, Аїда, Харона, Лети та ін. (ім’я Овідія не згадується). Це також світ Біблії, двобою добра і зла – Бог і Сатана, Авель і Каїн, архангели Гавриїл і Михаїл, апостоли Петро і Павло, сад у Гетсимані та ін. У багатьох випадках ці імена втілюються в образах інтимної, любовної лірики.

Кохання в збірнику Дмитра Кременя з його індивідуальним «обличчям» і чуттєвістю виконує, на наш погляд, важливу морально-етичну й філософську функцію, оскільки є основою людського в людині й протистоїть агресії і хаосу, надмірній раціональності й технологізації світу та його тотальній стандартизації. Мотиви кохання невіддільні від образів Ольвії, Еллади як символів раю, землі любові й щастя. У збірку увійшла ціла низка «amores» Дмитра Кременя: «Каравела. Стоп-кадр», «Чаша часу», «Ти витягла щасливу лотерею», «Кінбурн і Гілея. Еллада й Едем», «Ми долюбим своє, договорим» та ін. 

Загалом культ античності, як відомо, сповідували неокласики. Та є, на наш погляд, суттєва різниця у тому, з якою метою звертались до античності українські неокласики і сучасний український поет; перші, на наш погляд, у полеміці з авангардистами, футуристами захищали від нігілізму позиції високого, класичного мистецтва, другий відстоює право поета і людини загалом на людські почуття, на любов!

Для Дмитра Кременя характерний такий цікавий творчий прийом, як інтимізація античності, введення античних образів і мотивів у плин щоденного життя, зустрічей з друзями чи коханою жінкою. Він може, наприклад, святкувати з коханою день народження Есхіла (вірш «У день народження Есхіла») або говорити «голосом» Гесіода (вірш «Гесіод – 

ХХІ вік»). Еллінський світ – романтизований, ідеалізований – стає часткою внутрішнього світу героїв, які намагаються оберігати його від руйнування:

Люби мене! На цій космічній карті –

Земні та безберегі береги.

На дні лиману, в тім амфітеатрі,

Ми еллінське, ми скіфське берегли.

Тепер од Мельпомени, від Евтерпи –

Лише завіса, тільки гра химер.

Тобі клянуся, що без тебе вмер би,

Якби давно я в Ольвії не вмер…

Дмитро Кремінь – справжній майстер любовної лірики. Захоплює його вміння через окрему деталь чи штрих створити неповторний портрет коханої, як, скажімо, у вірші «Карта Каро»; поет (чи герой) виграв цю карту, він щаслива людина; у нього є і кохання, і сім’я. Любов для нього – основа гармонійного життя, вічний стимул і джерело творчості:

…І вже коли кінчалася дорога

І билися у вікна мотилі,

Вона прийшла ця дівчинка-небога,

Із золотим віночком на чолі.

………………………………………..

………………………………………..

Моя любов, і муза у відлунні –

І рідний син, і шлях до перемог.

І це життя, і кучерики юні,

Які тобі чесав ще юний бог.

Однак, оспівуючи світлі сторони життя, поет не може закривати очі на темні, трагічні сторони сучасної історії України. Благополуччя і спокій одних оплачується стражданнями інших. Крізь усю збірку проведена різка, глибока антитеза між миром і війною, між культурою і варварством, між «людоловами й людьми», що в реаліях сучасної України конкретизується насамперед у проблемі охопленого полум’ям війни Донбасу.

У книзі вирізняється окремий цикл віршів, які стосуються цієї болючої, трагічної теми. Особливе враження справляє «вступний» невеликий вірш «Сяє синій сніг», де поет спочатку дозволяє собі милуватися красою зимового пейзажу, захопливо грати  алітераціями («с» – «з»): «Сяє синій сніг». / Сіє синій сон. / Захопив усіх / Сніговий полон. / Сніговий ясир. / Завірюха. Сніг. / І лиш Божий Син / Визволить усіх». І раптом, в кінцевих строфах, змінює тональність – із сентиментальної на іронічно-саркастичну, трагічну:

Сестри й братія,

Знову хочеться

Вам зачатія

Непорочного.

Та горить Донбас.

А з холодних губ –

Передсмертний глас

Єрихонських труб.

(курсив – наш)

Крапка, пауза після короткого, як вирок, рядка «Та горить Донбас» є суворою констатацією реального, жахливого факту, катастрофічної події, яка розгортається на наших очах, – факту, який мав би сколихнути байдужість одних і агресивність інших. Однак чи можна сподіватись на розв’язання й припинення катастрофічного конфлікту, якщо можновладці, які його розпочали, не чують «гласу Єрихонських труб»?!

Оперуючи міфологічними й біблійними образами, поет намагається глибше осягнути екзистенційну, сатанинську природу братовбивчих війн, роздмуханих «третьою стороною» у своїх корисливих цілях (ця тема характерна для останніх поезій Бориса Олійника). Вражає своєю трагічною гротесковістю вірш «Здіймає Каїн Авеля на вила. / На Місяці. / Я бачу це щодня. / Щовечора…», де створено фантастично-готичний образ «Місячної Вітчизни» з «місячною могилою», де поховано вбитого Каїном Авеля. Поет ставить перед сучасником трагічно-абсурдне запитання: «Чи заселять люди місячну Вітчизну, / Якщо Вітчизну втратимо свою?»

У нас війна. Гібридна та лукава,

Та понад нею Бог і Сатана.

І кров’ю повен череп Святослава,

А ми гадали: випитий до дна…

Удалині чорніє біла хата.

Невже її відрину, мов чужу?

І знов на батька син і брат на брата?

У цих трагічних запитаннях уже прихована відповідь, незгода з нав’язаною логікою війни, нарешті правда про катастрофічні події: біла хата – не чужа. Це Україна, хата брата… Треба зупинитись!

Ключовим у художньому осмисленні трагічної теми є одна з кращих історіософських поезій Д. Кременя – ліричний монолог «Попіл Самовидця» («Не ти, не я – так промовляє попіл»). Його назва одразу відсилає читача до двох – літературного та історичного – джерел: поеми Юрія Клена «Попіл імперій» та козацько-старшинського «Літопису Самовидця», де йдеться про народно-визвольну війну 1648-1654 рр. Втім автор (ліричний герой) сам бере на себе роль Самовидця, пише трагічний літопис сучасної України. І «дикопільські прерії» узяті не з давніх селянсько-козацьких літ, а з теперішніх часів, з полів півдня сучасної України. З нещадною правдивістю і гіркотою поет-Самовидець характеризує цей час як «час озвіріння»:

І звірі прокидаються у людях.

І дума їх – не в маршах, не в салютах,

А в тій крові, спожитій нашвидку.

Цей манускрипт – із дикопільських прерій.

О, як я Самовидцем тут живу!

Палю свічу, а попелом імперій

Тут не одну посипано главу.

……………………………………………….

……………………………………………….

В час озвіріння звірі просять крові…

Невже і справді найдешевша – кров?

Це теж Tristia – Скорботні елегії сучасного поета. Вони увіходять у ширший контекст соціальної лірики, де скорбота переплітається з гнівом, іронією, сарказмом, глибоким розтином негативних соціальних процесів у сучасному українському суспільстві. Один із зразків такого жанру – твір, вартий цілої поеми, «Карпатський сувенір» («Нема й не буде Довбуша…»). Зірке око поета розгледіло у вирізьбленому з дерева сувенірному орлі гротескний образ часу і народу – сувенірних гуцулів сувенірних епох. Жахлива деталь, що вказує на епоху сталінізму: ці дерев’яні орли «злітали не з карпатських гір, / А з тюрем Колими і Магадану… / …І був із ними дух тюремних стін… / Пішли опришки пішки до овець, – / Під зорями й тюремними орлами… / …Був час такий, доба була така…». І здається, що цій добі немає кінця.

Знов сувенірні в небесах орли.

Знов сувенірні на землі гуцули.

Ми, справлені батьками, наросли

Із матерів, що про любов не чули.

На Чорногорі Довбуш. Чорний ліс

Спиляли й посплавляли благовірні.

І на пеньках новий народ наріс:

Тут і птахи, і люди сувенірні.

………………………………………………

На сувенір обернене безладне

Життя, де сувеніром – і ріка…

………………………………………………

Невже це знов? Невже доба така…?

Звісно, поет знає, що є не тільки сувенірні, а й справжні орли. Знає, як кажуть, з перших рук, оскільки народився на Закарпатті; поетичні образи батьківщини не раз зустрічаються у віршах збірки.

Болять йому болі всієї України, моторошна реальність її останніх років – розорені села, занепад освіти і культури, розкол у суспільстві. У вірші «Голос з-за кадру («Я живий, і ви живі. На втому…») він звертається до Бога з молитвою пощадити Україну, не губити село, зупинити нищення сільських шкіл, не перетворювати вільних людей у рабів: «Голосами діток плаче школа – / восени її не закривай! / Не губи чарівні очі сині, / та село на нашій Україні, / де богують інші, а не ми. / Бути при хазяйському коліні, / ми, рожденні в іншім поколінні, / ми не згодні бути, чорт візьми. /

Господи, спаси, не забирай

український мирний, тихий рай.

Не вмирай!

Остання мольба «Не вмирай!» звернена до України, яка може бути раєм, але може стати й пеклом, якщо на її землі не буде миру – і в стосунках із сусідами, і в самому українському суспільстві. З цього погляду дуже цікавий в ідейному і художньо-естетичному відношенні вірш «Собор Петра і Павла» («Голодує Петро на Хрещатику»), поява якого підказана «злобою дня» політичного життя сучасної України. Надзвичайно вдалий задум – показати через біблійні образи апостолів Петра і Павла безглуздя і разом з тим велику небезпеку громадянського і міжконфесійного конфлікту, навмисне розпалюваного «друзями народу» – у нас, і поза нами. Такий розкол суспільства може спровокувати криваву громадянську війну по всій Україні. Для втілення задуму поет знаходить місткі поетичні образи, дошкульні афористичні визначення, лункі алітерації:

Голодує Петро на Хрещатику,

Під хрестом у Петрівку Павло.

…………………………………..

…………………………………..

Переходять у міф і легенду

Петя з площі, а з храму – Павло.

На Хрещатику – дух «секонд-хенду»,

Мнозі нозі в дорозі було.

Ця епоха – зневажена й підла,

Як бувало із нами не раз.

Чорний потяг прибуде із півдня –

Весь у яблуках Яблучний Спас.

А на морі уже ні кораблика,

Тільки човен, вітрило й весло.

А любили ж ви мамині яблука

У дитинстві, Петро і Павло.

У апостолів одна матір – християнська церква. У народу України один вибір – духовна єдність, «Собор Петра і Павла». Вірші, подібні до наведеного, близькі до жанру сатири і водночас вони позбавлені характерної для сатиричних творів однозначної викривальності, адже йдеться про трагедію, яку не можна скасувати ні сатирою, ні указом.

Це стосується і такої складної, болючої і вічної теми, як втрата взаєморозуміння між старим і молодшим поколіннями, між батьками і синами. На честь поета слід відзначити, що він знайшов дуже оригінальне, м’яке, майже гумористичне, і водночас драматичне висвітлення цієї теми, помінявши місцями батьків і дітей – батьки перетворилися у дітей, а діти – в батьків. Сама назва твору, про який ідеться, – «Апокриф» («У тебе, синку, личенько сумне») – орієнтує на сприйняття неканонічності, парадоксальності ситуації, коли в умовах громадянського розколу родинні стосунки перевертаються з ніг на голову: у нормальному житті батько усиновлює сина; у ненормальному – навпаки: батько просить сина усиновити його!

У тебе, синку, личенько сумне.

Я батько твій… Усинови мене!

………………………………….

Заговори! А я давно захрип.

Уже в тобі цей чортів генотип,

У час, коли глухонімий народ

Мовчить, немов набрав монет у рот.

Південні зорі. Срібло сивини…

Коли ж батьків усиновлять сини?

Коли ж батьки синів усиновлять?

Чому вони, батьки, ночей не сплять?..

Сам поет сповідує біблійну заповідь благоговійної шани й любові до батька. Світлій пам’яті свого рідного батька Дмитра Ілліча Кременя він присвятив кілька проникливих віршів – «Anno domini», «Батькова топоніміка» і особливо поезія «Остання дорога до раю». На цій дорозі він з глибоким душевним щемом згадує останні години життя свого тяжко хворого батька і ставить остаточний акцент на проблемі «батьки і сини»:

Не зречуся життя, що було.

Не забув ані батька, ні мами…

Цим душевним щемом (а не тільки «інтертекстуальністю», інтелектуалізмом, освіченістю), тобто суто християнським чуттям співстраждання, яке поширюється на всіх – правих і лівих, старих і молодих, вчорашніх і сьогоднішніх, західних і східних – вирізняється Дмитро Кремінь серед інших письменників. І ця особливість, враховуючи й багатство мови, й майстерність віршової форми, дає підстави говорити про нього як про одного з кращих сучасних українських поетів.

 Печать  E-mail

Филологические заметки на полях монографии А.В. Пустовита «Пушкин и западноевропейская философская традиция» (Киев: ДП «Издательский дом «Персонал», 2015. – 408 с.)

 

Voici une matière la plus intéressante de toutes...

Bernard le Bouyer de Fontenelle, Du bonheur

(Вот тема, самая интересная для всех…

Бернар ле Буер де Фонтенель, «О счастье»)

 

Кто такой Пушкин? «Пушкин наше всё» (Ап. Григорьев). Что такое философия? Идём на склад расхожих дефиниций – в Википедию: «Философия – особая форма познания мира, вырабатывающая систему знаний о наиболее общих характеристиках, предельно-обобщающих понятиях и фундаментальных принципах реальности (бытия) и познания, бытия человека, об отношении человека и мира». 

«Вполне понятно, что столь мощный интеллект не может быть чужд философии» (9), – замечает о Пушкине А.В.Пустовит, автор новой монографии об отношении «нашего всего» к западноевропейской философской традиции, во введении к своей книге. Но почему же это понятно? Исходя из буквального значения греческого слова?.. Ну да, любил мудрость – кто ж её не любит, вот только понимает её каждый по-своему... 

Если же исходить из вышеприведённой дефиниции, то обязанность «мощного интеллекта» заниматься философией – не вполне ясна. В наше время, предписывающее обладателю мощного интеллекта «всего лишь» зарабатывать деньги (if you’re so clever – show me your money, т.е.: если ты такой умный – покажи мне свои деньги), – так и вовсе неясна. 

Если с мудростью всё непонятно – может стоит начать с любви? Ведь как мы знаем от дедушки Фрейда, наше «Я» есть последовательность идентификаций субъекта с объектами его любви, позволяющими ему обрести свою форму. Фрейд сравнивал «Я» с луковицей: «...если его распотрошить, можно было бы обнаружить все последовательные идентификации, образовавшие его в своё время». «Распотрошив» таким образом «наше всё», А.В. Пустовит последовательно занимается объектами его любви (в эволюционно-хронологическом порядке).

И вот тут сразу обнаруживается первый философский интерес Пушкина – интерес к философии Эпикура. Притом что «эпикурейство юного Пушкина хорошо исследовано» (18), под «эпикурейством» пушкинисты чаще всего понимали не столько философию, сколько то отношение к жизни, о котором уже свободный от него зрелый Пушкин с удивлением писал в «Арапе Петра Великого», характеризуя совершенно неизвестный у нас в восточной части Европы (и, видимо, ещё долго здесь невозможный) тип государственного лидера: «Герцог Орлеанский, соединяя многие блестящие качества с пороками всякого рода, к несчастию, не имел и тени лицемерия» (курсив мой. – В.З.). К несчастию – ибо «пример был заразителен» (будто лицемерием на самом деле можно что-то скрыть и будто правитель-лицемер не подаёт такой же, если не худший, заразительный пример?).

Об эпикурействе Пушкина именно в смысле философского увлечения, сформировавшего поэта как философа, видимо, лучше всего свидетельствует не его ранняя, а его зрелая философская лирика, где главный вопрос – это вопрос о счастье. Том самом, которого на свете нет, «но есть покой и воля» – как сказано в зацитированном вкривь и вкось неоконченном стихотворении 1834 г., которое на самом деле не есть «вывод», а есть, напротив, некая маргиналия. Магистральное же пушкинское направление поисков счастья совсем иное и безошибочно определяется по наличию в стихах четырёхстопного хорея.

Ю.М. Лотман в «Анализе поэтического текста» писал, что среди пушкинских стихотворений второй половины 1820-х – 1830-х гг., написанных четырёхстопным хореем, можно выделить «заметную группу лирических стихотворений, которые, бесспорно, циклизировались в сознании Пушкина в некое единство. <…> Описание всех этих стихотворений как единого текста на фоне ямбической традиции позволило бы более точно выявить семантику хорея в лирике Пушкина между 1826 и 1830 гг.»1. Он называет следующие тексты: «Зимняя дорога», «Ек. Н. Ушаковой» («В отдалении от вас...»), «Дар напрасный, дар случайный...», «Предчувствие» («Снова тучи надо мною...»), «Рифма, звучная подруга...», «Город пышный, город бедный...», «Стрекотунья-белобока...». А.Ф. Белоусов, замечая, что в лирике Пушкина «во второй половине 20-х – начале 30-х гг. складывается нечто вроде цикла произведений, объединённых друг с другом поисками смысла и цели в жизни, ощущением своей зависимости от рока и стремлением найти для себя опору в окружающем мире»2, добавляет ещё несколько стихотворений (и тоже написанных четырёхстопным хореем): «Талисман», «Дорожные жалобы», «Бесы», «Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы», «Зимний вечер», «Подъезжая под Ижоры…»

_______

1 Лотман Ю.М. О поэтах и поэзии. С.-Петербург, 1996. С. 163. ЗКурсив Ю.М. Лотмана.

2 Белоусов А.Ф. Стихотворение А. С. Пушкина «Зимний вечер» // Русская классическая литература: Анализ художественного текста. Таллин, 1988. С. 20.

К ним можно было бы, конечно, прибавить и более раннее – «Если жизнь тебя обманет…» (1825), тоже написанное четырёхстопным хореем. Любая девочка-подросток позавидовала бы такому утешению в её гормональных страданиях, какое получила себе в альбом от соседа-поэта 15-летняя Зизи Вульфв в виде стихотворения, ставшего хрестоматийным. А оказывается, что поэт просто вспомнил свой собственный подростковый ритм поиска счастья (но только мальчика, а не девочки – заторов и тупиков куда меньше!), своё собственное подростковое стихотворение «Кривцову» (1817), на которое автор рецензируемой монографии справедливо указывает как на явление пушкинского эпикурейства (не в бытовом, а именно в философском смысле слова) – и вот оно, подлинное начало четырёхстопного хорея и связанных с ним специфически пушкинских философских тем! 

О если бы наш автор был филолог! Но нет, как философ, как культуролог он слишком «в большом времени», чтобы не то, что отличать такие мелочи, как ямбы и хореи (чай не Онегин!), но просто их замечать. И вот приходится делать некие маргиналии, дабы аспирант-пушкинист, буде он читает сей маргинально-рецензионый текст, затем обратился к замечательной монографии А.В. Пустовита и уж выстроил бы те линии филологического анализа, которые я всего лишь пунктирно намечаю на полях, следуя историко-философским прозрениям автора монографии. 

«Во Франции XVIII в., – пишет А.В. Пустовит, – эпикурейские идеи приобретают широчайшее распространение. Яркий пример – сочинение Фонтенеля «О счастье» (18).

Обратимся же хоть на несколько минут к малодоступному у нас, практически не переведённому на русский или же украинский язык творческому наследию Бернара ле Буера де Фонтенеля (который, как повествует нам та же увлекательная Википедия, дожил почти до ста лет, причём своё долголетие объяснял обильным потреблением клубники – в прямом смысле этого слова), а именно – к его (также непереведённому) трактату Du bonheur (к сожалению, отсутствующему в обильном списке источников рецензируемой монографии, автор которой, к слову, не раз демонстрирует прекрасное знание французского языка). Однако терпеливый читатель разрешит мне, до обращения к, собственно, Фонтенелю, маленький этимологический экскурс.

Дело в том, что само слово bonheur и обозначает счастье не «официальное», не «положенное», не «благословенное богами» (греч. ευδαιμονία, ευτυχία или простоτύχη, соответствующее лат. fortuna, т.к. речь идёт об одной и той же богине удачи – Тюхэ или Фортуне), не о производном отсюда со-частии, т.е. участи, т.е. доле всяческих благ, выпавшей тебе по жребию... Нет, это французское слово – плод раннего латинского свободомыслия, сподвигнутого, конечно, греческим (эллинистическим) эпикурейством, но сформулированного уже Горацием и уже на латыни. Итак, речь идёт о знаменитом carpe diem – лови день. В слове bonheur заключена именно эта латинская концепция, пусть и с уступкой: если не день (jour), то хоть час (heur). А пожелание поймать благой, счастливый, день зато стало обычным французским приветствием – bonjour.

«A mesurer le bonheur des hommes seulement par le nombre et la vivacité des plaisirs qu’ils ont dans le cours de leur vie, peut-être y a-t-il un assez grand nombre de conditions assez égales, quoique fort différentes, – замечал Фонтенель в своём знаменитом (но только не среди наших философов) трактате. – Celui qui a moins de plaisirs les sent plus vivement: il en sent une infinité que les autres ne sentent plus ou n’ont jamais senti; et à cet égard la nature fait assez son devoir de mère commune. Mais si, au lieu de considérer ces instants répandus dans la vie de chaque homme, on considère le fond des vies mêmes, on voit qu’il est fort inégal; qu’un homme qui a, si l’on veut, pendant sa journée autant de bons moments qu’un autre, est tout le reste du temps beaucoup plus mal à son aise, et que la compensation cesse entièrement d’avoir lieu».

(Перевод: «Оценивая счастье человека лишь по количеству и силе удовольствий, выпавших ему на его веку, мы, быть может, упускаем ещё множество не менее важных условий для счастья, однако сильно отличающихся от вышеуказанного. Человек может испытывать сильное чувство удовольствия от того, чего другие просто не замечают. Он ощущает бесконечность, которая для других уже закрылась или никогда и не была им открыта. Именно в этом смысле и природу, мать всех живущих, он ощущает как собственную мать. Но, конечно, приняв во внимание, что подобные мгновения истинного счастья скупо рассыпаны в повседневности каждой человеческой жизни и что по сути ни один человек не имеет в своей жизни больше хороших моментов, чем другой человек, мы увидим, что она, повседневность, по большей части не благоприятствует человеческим радостям и что компенсация наших бед практически не имеет места в нашей жизни».)

Французские просветители «просвещают» нас прежде всего в том смысле, что воспетым Пушкиным светом Разума разгоняют туман иллюзий, жизненных обманов.Отсюда и естественный вывод:

Если жизнь тебя обманет,

Не печалься, не сердись!

В день уныния смирись:

День веселья, верь, настанет.

Представим себе на минуту такое стихотворение, состоящее только из этой одной строфы. Не правда ли, мысль банальна – причём банальна не только и без Фонтенеля, но даже и без Горация? Что день веселья когда-нибудь настанет (не так скоро, ибо дни эти редки) – мы знаем и без них.

Представим теперь такое стихотворение, также состоящее из одной строфы:

Сердце в будущем живёт;

Настоящее уныло:

Всё мгновенно, всё пройдёт;

Что пройдёт, то будет мило.

Вторая строфа без первой – ложь, которую вовсе не имел в виду высказать поэт, ведь он, напротив, утверждает, что настоящее уныло не всегда, а только если и когда жизнь тебя обманет…Именно поэтому первая строфа без второй – банальна без точного указания на «компенсацию», которой практически нет, но всё-таки есть и о которой говорит Фонтенель. Причём ощущение такое, что из вышеприведённого французского пассажа отжали воду, оставив ясную суть – оставив след...

Вольтер, Шенье, Байрон, Шекспир, Евангелие. Каждое из этих увлечений оставило след в пушкинской личности, стихах и прозе. Каталогизируя эти следы, А.В. Пустовит ясно даёт читателю почувствовать то, что он, автор этой замечательной книги, определяет как вечно становящуюся диалектику пушкинского мировоззрения. По убедительному мнению исследователя, Пушкин в зрелые годы не является ни вольтерьянцем, ни атеистом; не является также ортодоксальным христианином. Он вообще не является, он становится: движется от первой из противоположностей ко второй. 

«Между «есть Бог» и «нет Бога» лежит громадное целое поле, которое проходит с большим трудом истинный мудрец. Русский человек знает какую-либо одну из этих двух крайностей, середина же между ними не интересует его, и потому он обыкновенно не знает ничего или очень мало» (А.П. Чехов, 1897).

«Пушкин... это русской человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет» (Н.В. Гоголь, 1835).  

Ровно через 60 лет после смерти Пушкина – всё ещё «не знает ничего или очень мало», «какую-либо из двух крайностей». Но обещанного двести лет ждут. Осталось каких-то двадцать лет. Поверим, что тем ныне живущим товарищам, для которых «Пушкин наше всё», и надлежит стать такими людьми, как Пушкин: не упирающимися «в какую-либо из двух крайностей». В этом смысле – истинными философами.

В главке «“Вечные противуречия существенности”: антиномизм Канта и Пушкина» автор книги разбирает категорию противоречия как «основную, центральную категорию пушкинского мышления» (57), подчёркивая, что именно автор «Критики чистого разума» постепенно приучил к антиномизму мыслящих европейцев – даже тех, кто, подобно Пушкину, «Критику…» эту не читал. Ряд лейтмотивных оппозиций пушкинского творчества, исследованных А.В. Пустовитом, убедительно о том свидетельствует. Для примера уж буду держаться раз избранной оппозиции счастье – несчастье, и да простит мне читатель ещё одну обширную, но необходимую цитату:

«Во время одной из встреч с Онегиным Татьяна «сидит покойна и вольна», а он, несвободный и неспокойный, пишет к ней о «блаженстве в муках замирать». (Конечно, перед а лучше бы поставить точку – а то выходит, что Онегин, словно современный пользователь смартфона, пишет прямо на встрече! – В.З.) Таким образом, и в структуре романа в стихах оказывается воплощённой философская антиномия: Татьяна и Евгений почти во всём противоположны друг другу; в частности, с образом Татьяны связана концепция счастья как верности долгу, с образом Онегина – счастья как наслаждения». (70 – 71)

Это существенный шаг вперёд не просто в понимании того, что «счастья бывают разные» (об этом мы только что прочли у Фонтенеля), но и в выстраивании, так сказать, «диалога разных счастий». Тоже ведь почти два века бьются читатели, беснуются от бессилия учителя словесности перед полуупрёком-полусожалением «А счастье было так возможно, так близко…». Но почему бы не допустить, что в этом случае Татьяна из своего нынешнего спокойного счастья просто шлёт привет трудному счастью Онегина?.. Допуская его концепцию счастья, вступая с ней в диалог, но ни в коем случае не принимая её как собственную. Ибо собственная у неё имеется. И это собственное понимание счастья ею не вымышлено и не вычитано, но выстрадано.

«Пушкин дал нам в своей драме момент из жизни Сальери, когда счастье было для него возможно и когда этого счастья он мог бы достигнуть путём отречения от себя» (324), – цитирует А.В. Пустовит русского фрейдиста 1920-х И.Д. Ермакова, и посредством этой глубинной интерпретации мы переходим от «диалога счастий» к дуальности внутреннего Я. Тогда выходит, что Моцарт и Сальери уживаются и, в конечном итоге, не уживаются в душе Онегина точно так же, как и в душе самого Пушкина. «Поверяя алгеброй гармонию» (и гормонию) подросткового чувства Татьяны – Онегин был Сальери. А безудержно отдаваясь круговороту нового чувства к взрослой Татьяне, – становится Моцартом. Беда в том, что ни в момент своего сальерианства, ни в момент своего моцартианства мы не можем (Иван Дмитрич добавил бы: не можем самостоятельно, без помощи психоаналитика) достигнуть счастия путём отречения от себя. «Так трусами нас делает раздумье, и начинанья, взнесшиеся мощно, теряют имя действия» (ср. главку «Философская проблематика «Гамлета» в рецепции Пушкина» – 224 – 232).

 Печать  E-mail

В декабре 1983 года после тяжелых полуторагодичных мытарств с цензурой издательство «Советский писатель» выпустило в свет мою книгу «Творческий путь Михаила Булгакова»2. Книга прошла хорошо. «Хорошо» означало не только то, что эта первая в Советском Союзе книга о Михаиле Булгакове была мгновенно распродана. «Хорошо» означало, что у издательства неприятностей с ней не было. Ни со стороны цензуры, ни со стороны так называемых «партийных органов». Все, что, по мнению редактора Л.А. Шубина и заведующей редакцией М.Я. Малхазовой, могло вызвать возражения этих высоких инстанций, было беспощадно вымарано с моего терпеливого согласия. Открытые мною материалы были так огромны, а в книге так тесно, что любую дыру можно было закрыть другими, не менее интересными, но с точки зрения редакции «проходимыми» вещами. 

Поэтому, когда года два спустя, весною 1986 года, я появилась в редакции, то ничуть не удивилась, что мне обрадовались. Правда, у радости этой была причина: издательство замыслило выпустить в свет «Воспоминания о Михаиле Булгакове», причем редактором издания предстояло стать не кому иному, как Марии Яковлевне Малхазовой. Книга замышлялась не на пустом месте: в руках у редакции была тяжелая папка с рукописями, собранная более двадцати лет назад Е.С. Булгаковой и С.А. Ляндресом. Необходим был взгляд со стороны – взгляд человека, который помог бы разобраться во всем этом. Так что я появилась очень кстати. 

Мария Яковлевна уже не заведовала редакцией критики и литературоведения, и меня представили новому заведующему – Александру Михайловичу... Помилуйте, как же его фамилия? «Убейте – не помню», – восклицала в таких случаях Татьяна Николаевна Лаппа-Булгакова-Кисельгоф. Удивительно, все три ее фамилии даже запоминать не нужно: они как-то сами светятся. А тут... 

Тем не менее, ободренная приемом и решив «ковать железо пока горячо», я радостно сообщила новому заведующему, что сейчас самое время переиздать книгу «Творческий путь Михаила Булгакова». По правде говоря, была у меня тайная мысль: при переиздании непременно разрешат убрать опечатки, и, может быть, под шумок, под этим предлогом, удастся освободить книгу хотя бы от некоторых редакторских искажений... 

При этих словах любезность моего нового знакомого испарилась мгновенно. Его глаза стали жестки, интонация еще жестче, и мне было пояснено, что издательство сделало мне, человеку, не имеющему никаких заслуг, ничем не оправданное благодеяние, выпустив под моим именем замечательную, подготовленную издательством книгу; так что если понадобится новая книга о Михаиле Булгакове, справедливее будет подобрать другого, более достойного автора... Я слушала с изумлением, решив, что он чего-то не понимает. На самом деле не понимала я... 

Краткую и взвешенную рецензию написать оказалось непросто. Книга требовала работы обстоятельной, подробной, начиная прямо с первого же дня...

Приведенные ниже письма адресованы М.Я. Малхазовой, часть писем – новому заведующему редакцией с утраченной фамилией. Все эти письма отпечатаны на пишущей машинке, поэтому сохранились не то вторые, не то третьи их экземпляры, но поэтому же на них нет подписей и каких-то дописанных от руки мелочей. Ответные письма в своем архиве я не нашла. Вероятно, они были в той части архива, которая расточилась и исчезла на дорогах эмиграции. Впрочем, их не могло быть много: главные вопросы решались устно – при личном свидании или в телефонных переговорах. 

Письмо 1-е

16. IV. 86.

«Уважаемая Мария Яковлевна!

Рецензию на Воспоминания о Михаиле Булгакове, как мы условились, я пришлю через два месяца, когда основательно изучу и продумаю материал. 

Пока же пишу ”рабочее” письмо, надеясь, что Вы продолжаете работу над этим изданием. Поскольку то, что я увидела в папке, пока очень далеко от высокого уровня, на котором сделаны, например, Ваши великолепные Воспоминания о Константине Симонове3. Откладывать же книгу далее нельзя. Ее нужно срочно делать и, хотя мы все дьявольски устали, делать ее нужно хорошо: в нее вопьются миллионы глаз в России и во всем мире. 

Поэтому начинаю понемногу, но сразу.

Обратите внимание на Кончаковскую Инну Васильевну4. Родилась примерно в 1903 году, умерла, кажется, в 1985-м (если понадобится, все уточним через киевоведов). Всю жизнь прожила в Киеве, на Андреевском спуске 13. Первыми у нее побывали мой муж5 и мой отец6 (году в 1963-м), потом Виктор Некрасов в 1967-м (его очерк ”Дом Турбиных” появился в ”Новом мире” в 1967 г.). Потом шел поток посетителей, масса низкого качества статеек с изложением ее рассказов – в ”Неделе”, ”Лит. России”, журнале ”Театр”, в одном из изданий Э. Проффер и др. Все это чепуха и переизданию не подлежит. 

Так вот, существует хорошая магнитная запись ее рассказов. Запись эта переведена на машинку, я ее читала в чьих-то руках. Эту запись держат ”под спудом” и даже мне дали просмотреть, не спуская с нее глаз. Запись сделали мхатовцы. 

Почему запись скрывают? Возможно, хотят сохранить приоритет, авторские права. В этом случае публикация в издательстве ”Советский писатель”, с указанием, кем и когда сделана запись, как раз и явилась бы утверждением приоритета. Возможно, запись скрывают потому, что она сделана без ведома И.В. Кончаковской. Но Кончаковская умерла, и эта причина отпала. Возможно, существует соперничество между владельцами записи. 

А.М. Смелянский7, по-моему, к этой записи отношения не имеет, даже не знает о ней. Выходить надо на Галину Георгиевну Панфилову, сотрудницу Музея МХАТа». 

Приведен ее адрес, дом. и служ. телефоны, дни и часы ее работы в Музее, а также примечание: «Г.Г. Панфилова, молодая женщина, часто болеет, уезжает лечиться; дружит с Л.Е. Белозерской8; если ее никак нельзя будет разыскать, попробуйте через Белозерскую».

«Шереметьева Екатерина Михайловна. Из театральной жизни Ленинграда. – ”Звезда”, 1976, № 12, с. 196–200 (глава 2. ”М.А. Булгаков и ”Красный театр”). 

Записки Шереметьевой очень искренни, ее ошибки – это ошибки памяти, в отличие от многих мемуаристов она пишет не по литературоведческим работам, а – как помнит, и это большое достоинство. Записки эти не только интереснее мемуаров Снежницкого9, они имеют еще одно (цензурное) преимущество: в обоих случаях речь идет о неопубликованной пьесе ”Адам и Ева”, но записки Шереметьевой все-таки уже публиковались. 

Адрес ее мне неизвестен, но в году 1978 или около того она общалась с Белозерской. Может быть, у Любови Евгеньевны сохранился ее адрес. Если Вы не собираетесь в ближайшее время в Ленинград, но Вам нужен личный контакт с Шереметьевой, учтите, что в середине мая я надеюсь быть в Ленинграде». 10

Письмо 2-е

19. IV. 86

«Уважаемая Мария Яковлевна!

Пишу второе ”рабочее” письмо (нумерация страниц сплошная). 

Воспоминания Колесовой Ирины Константиновны. Цитируются в моей книге (”Творческий путь Михаила Булгакова”, с. 168). Не публиковались. Находятся в рукописном фонде Ленинградского государственного театрального музея. Полного текста у меня нет, я сделала только конспект и выписки. 

Колесова в 1925–1926 гг. (время репетиций ”Турбиных”) работала во МХАТе художником-исполнителем. Бывала на репетициях, делала зарисовки, часть рисунков, как она пишет, у нее приобрел ”музей театра” (МХАТа?), но портретные зарисовки Булгакова остались у нее. Ее записи женственны, простодушны, непосредственны, в них есть ошибки (так, она считает, что Бомбардов в ”Театральном романе” писан с Хмелева), но я убеждена, что там, где мемуарист заблуждается искренне, править ни в коем случае нельзя, пусть так и будет. 

Жива ли Колесова, а если жива, то где живет, куда девались портретные зарисовки Булгакова, мне неизвестно. Музей приобрел ее рукопись в полную собственность и связь с нею тотчас потерял. Рукопись была приобретена в 1972 г., тогда адрес Колесовой был (приведен адрес). Я была в Музее в 1975 г., и работники Музея считали, что адрес устарел. Провести розыски я так и не смогла.

В рукописи И.К. Колесовой 9 машинописных страниц.» 11

«Леонид Ленч12. Несколько лет назад я приезжала в Москву по приглашению Литературного музея на вечер памяти Ильфа и Петрова. Так получилось, что вечер вели вдвоем – Ленч и я. Ленч оказался человеком очаровательным, а имя его я знаю, кажется, с тех пор как живу на свете. Ибо кто же не знает это имя? 

В антракте выяснилось, что Ленч был знаком с Булгаковым, и я напросилась к нему в гости. 

Рассказывал он прекрасно. С Булгаковым Ленч был реально знаком в последние полгода жизни Булгакова. Их познакомила осенью 1939 года на перроне (и Булгаковы и Ленчи ехали в Ленинград) Мария Ангарская, тогда жена Ленча, знакомая Булгакова с 20-х годов, со своего детства. Потом, в последние месяцы жизни Булгакова, Ленч к нему приходил.

И это описание встречи на перроне, и несколько слов о Ленинграде, и кабинет Булгакова, где Булгаков лежал, а Ленч сидел рядом, я пересказывать не имею права, так как там были подлинные, уникальные художественные детали. Ни в коем случае не давайте Ленчу читать мемуары других о последних днях Булгакова. Он помнит иначе, помнит уникально; необходимо, чтобы он все это написал – в две-три страницы (или сколько захочет). 

Мне он говорил почти сложившийся текст. Сказал, что когда-нибудь напишет... Может быть... А может быть, и не напишет... Необходимо, чтобы он это написал. Кажется, Ленча смущало, что он не помнит какие-то даты и подробности биографии Булгакова; ему можно помочь»13

Адрес и тел. Леонида Сергеевича Ленча приведены.

Письмо 3-е (нумерация страниц общая) 

4. IV. 86.

«Уважаемая Мария Яковлевна!

Продолжаю.

Евгений Габрилович14. Четыре четверти. – М.: Искусство. 1975. О Булгакове глава ”Вещичка” (с. 111–114). 

Габрилович был соседом Булгакова в Нащокинском переулке. У них был общий балкон (вспомните знаменитый снимок Наталии Ушаковой: Булгаков на балконе). Мемуары относятся к последним годам жизни Булгакова. 

Отношение читателей к этим мемуарам резко противоположно. Одни возмущены: жил рядом и не понимал, кто такой Булгаков! Другие глубоко тронуты честностью и правдивостью мемуариста. Люди действительно, как правило, не понимают, когда рядом с ними – гений. Ходит, шляпу носит, чай пьет... А потом, похоронив и узнав, что были знакомы с гением, иногда пишут восторженные мемуары и даже сочиняют свою роль в его судьбе. 

Воспоминания Габриловича имеют прекрасную особенность: в них не только то, что в них изложено. Помимо фактов и подробностей, впрочем, немногочисленных, в них присутствует некая аура, свечение, образ. То, что делает произведение художественным. 

Как я говорила Вам, в мемуарах Ермолинского15 (С.А. Ермолинский. Драматические сочинения, с. 694) есть недопустимый выпад против Габриловича. В подготовленных Вашей редакцией воспоминаниях этого места уже нет, оно опущено, так что вопрос о взаимоотношениях Ермолинского и Габриловича счастливо отпадает». 

«О статье Веры Алексеевны Чеботаревой. В представленных Воспоминаниях – с. 31–34. 

Очень понимаю Елену Сергеевну, в 1966 году включившую эту статью в Сборник, и не сомневаюсь, что сделала это именно она. Впервые в биографию Булгакова входили не московские, не ленинградские – другие! – материалы. Но сейчас в Сборнике воспоминаний это публиковать невозможно. 

Прежде всего, это не мемуары. И не запись мемуаров, не интервью. Это литературоведческая статья, не подходящая Сборнику по самому своему жанру. А кроме того, прошло двадцать лет! И литературоведческие работы – в отличие от произведений искусства – не обладают бессмертием. Статья так устарела, что нет смысла исправлять в ней опечатки, описки, ошибки, неточности. (Ну, хотя бы начало: Булгаков, прочитав объявление, пошел работать в подотдел... На самом деле Булгаков в это время уже работал в подотделе, и объявление дал именно он.) 

Статья Чеботаревой с некоторыми изменениями была опубликована в газете «Бакинский рабочий» 14 мая 1967 года. Тогда действительно произвела большое впечатление. Потом Чеботарева опубликовала еще несколько статей о Булгакове, уже не столь интересных. Защитила кандидатскую диссертацию. Работала в вузе. Вышла на пенсию. Двадцать лет прошло! Эта статья – по-прежнему лучшая ее работа. 

Вера Алексеевна Чеботарева живет в Баку. Ее адрес у меня имеется».16 

Письмо 4-е

28. IV. 86.

«Дорогая Мария Яковлевна!

Есть еще два документа, которые можно рассматривать как мемуары. Точнее, имеется еще ряд материалов, но об этих двух – несмотря на полный цейтнот – спешу сообщить сейчас, поскольку один из них находится в Ленинграде. 

Речь идет о двух письмах Александра Петровича Гдешинского (умер в конце 1940-х годов), любимого булгаковского друга со школьных лет. (В книге ”Творческий путь Михаила Булгакова” о нем на с. 24–28, 111 и др.; оба письма в книге цитируются, правда, крайне скупо – всегда не хватает места.) 

Одно из них написано в декабре 1939 года. Это ответ на не сохранившееся – предпоследнее в жизни – булгаковское письмо. Письма Булгакова (рукописи не горят?) жена Гдешинского самолично сожгла в печи в 1942 году; два или три сохранились – в копиях, снятых Еленой Сергеевной перед отправкой. 

Из ответов Гдешинского видно, что Булгаков задал ему последовательно ряд вопросов о реалиях их общего детства. Некоторые вопросы Гдешинский повторяет (”Играли ли у нас в семье когда-либо квартеты? Чьи? Какие? Кто играл на каком инструменте?”). Ответы нумерует. Здесь много ответов о музыке, о вполне определенных музыкальных произведениях; о квартире, в которой жили Гдешинские (в их доме Булгаков бывал постоянно); о концертах в Купеческом саду (перечислены дирижеры); описана – на вопрос Булгакова – библиотека Духовной академии, в которой отец Александра и Платона Гдешинских служил помощником библиотекаря. Есть живые подробности и очень важная для понимания мира детства Михаила Булгакова информация. 

Зачем это было нужно Булгакову, пока неясно (и лучше не выдумывать). Можно заодно дать и следующее – последнее – письмо Гдешинского, не мемуарное, а просто нежное и горестное – в подверстку к воспоминаниям оно может пройти. (Здесь говорю о последнем письме Гдешинского к Булгакову.)

Другое письмо-воспоминание написано А.П. Гдешинским в ноябре 1940 года, после смерти Булгакова, по просьбе Надежды Афанасьевны Земской. Не так уж много он смог вспомнить и написать. И все-таки никто кроме него этого уже никогда не напишет... 

Это письмо-воспоминание – в копии, снятой Надеждой Афанасьевной в 1940 году, – с давних пор хранится в архиве Музея МХАТа. В копии есть пропуски. Сохранился ли оригинал, неясно. Если оригинал этого письма Гдешинского в домашнем архиве Земских найти не удастся, что ж, можно будет печатать по копии. Полный список с мхатовской копии письма 1940 года у меня имеется. 

Письмо 1939 года находится в РО ИРЛИ. Так что если материал Вас интересует и притом срочно, нужно оформить отношение в отдел рукописей ИРЛИ с просьбой – в связи с подготовкой Сборника воспоминаний о Булгакове (или укажите другую причину) – сделать для Л.М. Яновской за ее счет ксеро- (фото-) копии писем А.П. Гдешинского к М.А.Булгакову за 1939 год, а также разрешить Л.М. Яновской заново просмотреть сохранившиеся письма Булгакова к Гдешинскому».17 

Письмо 5-е (нумерация страниц общая) 

20. V. 86.

«Здравствуйте, Александр Михайлович!

Очень печально, что мы не смогли установить диалог до Ленинграда. Там из-за этого ушло много возможностей. Так, среди слушателей в Доме искусств я мельком видела человека, из рук которого несколько лет назад читала записи Инны Васильевны Кончаковской. Но, не имея полномочий от Вас, не стала с ним говорить об этом. В рукописный отдел ИРЛИ в эти дни я прорвалась – просматривала интересовавшие меня документы по пьесе ”Адам и Ева”. Прорваться туда необыкновенно трудно, но уж если я получила два дела, то при наличии Вашего ”отношения” и Ваших полномочий, получила бы и третье – письма Гдешинского. (Мой муж специально возил с собой фотоаппарат с нужным объективом – для фотокопирования этого документа, если бы возникли полномочия и разрешение.) Но и здесь полномочий у меня не было. Е. Шереметьева выступала 17 мая в музее Пушкинского лицея, и если бы я была уверена, что это нужно Вам, я бы отложила другие дела и поехала бы познакомиться с нею. Но, опять-таки, соответствующего задания у меня не было, а для своего, так сказать, удовольствия я воспользовалась другими планами.

Продолжаю. 

Воспоминания Надежды Афанасьевны Земской.

У Н.А. Земской я была в апреле 1968 года. И мысль и память ее были совершенно свежи. (Об этом см.: ”Творческий путь Михаила Булгакова”, с. 82–83.) Она не только рассказывала – я видела у нее две рукописи мемуарного характера. Одна из этих рукописей сохранилась. Это ”Письмо к Константину Паустовскому” – воспоминания о детстве (брате, семье), вылившиеся как искренняя ответная реакция на ”Повесть о жизни” Паустовского. Письмо было Надеждой Афанасьевной отправлено. Дома оставалась и показывалась посетителям копия. 

Несколько месяцев назад Елена Андреевна Земская, ее дочь, пожаловалась мне, что не может найти эту рукопись. Я сообщила ей то, что теперь сообщаю Вам: письмо Надежды Афанасьевны к Константину Паустовскому от 28 января 1962 года – оригинал на семи листах – находится в ЦГАЛИ, фонд 2119 (Паустовский), опись 1, ед. хр. 764; может быть выдано с разрешения наследников Паустовского. 

Мне представляется важным, чтобы эти записки Н.А. Земской, сестры писателя, попали к Вам в оригинале, без искажений и ни в коем случае не в пересказе. Если у Елены Андреевны (к которой я отношусь с огромным уважением, зная ее как языковеда с мировым именем) есть дополнительная важная информация о детстве и юности Булгакова или о его взаимоотношениях с сестрой, семьей, то, мне кажется, лучше, чтобы она их изложила отдельно – в виде примечаний, предисловия, приложения и т.д., так, чтобы по возможности не нарушалась интонация близкого Булгакову человека – его сестры.

Была и другая рукопись Надежды Афанасьевны, меньшая по объему, что-то вроде предисловия к ”Запискам юного врача”, тоже биографического или мемуарного характера. Где находится эта рукопись, мне неизвестно». 18

Письмо 6-е 

26. V. 86.

«Уважаемый Александр Михайлович!

Продолжаю. 

Татьяна Николаевна Булгакова-Кисельгоф. Существуют две записи ее воспоминаний – М.О. Чудаковой19 и Л.К. Паршина20. У каждой из этих записей свои достоинства и свои недостатки. 

М.О. Чудакова познакомилась с Т.Н. в 1970 году (мне это известно от Татьяны Николаевны), но записывала Т.Н. позже, примерно в 1977–1978 гг., уже после того, как в печати появились мои первые упоминания о встречах с Т.Н. и о том, что она заговорила21. До апреля 1975 года Т.Н. молчала, считая, что дала Булгакову клятву; заклятие это я с нее сняла; но что именно я для этого применила, пока не рассказываю22

Записи Чудаковой конспективны и несколько сухи. Но зато Чудакова – литературовед, знающий биографию Булгакова и литературу о нем, хорошо знающий, что нужно выяснить. Ее записи довольно точны. Они станут еще точнее, если я решу предложить несколько исправлений из своих, так сказать, закромов. (Пока я не уверена, что мне следует это делать, ввиду моего все еще неофициального отношения к этому изданию.) 

Л.К. Паршин записывал Татьяну Николаевну в 1981 году – в последний год ее жизни. Записывал на магнитофон. Уверяет, что у него запись на тридцать часов магнитофонного времени. Я читала небольшой расшифрованный кусок – о знакомстве Татьяны с Булгаковым, их замужестве и жизни в Киеве до начала мировой войны. Здесь есть страницы восхитительно звучащего, узнаваемого мною прямо с листа, с машинописи, голоса Татьяны. 

Но... Паршин делал свои записи, будучи решительно неподготовленным литературоведчески, с плохим знанием истории, биографии, не удосужившись прочесть внимательно даже уже существующие публикации. Его вопросы иногда наивно-удачны, иногда нелепы, а магнитофон записывал все, и то звучит старушечья болтовня на уровне кухонной сплетни, то прелестные, живые, неповторимые рассказы Т.Н., женщины, которую любил Михаил Булгаков. 

Например: ”Да, на Рейтарской у нас была комната. Я помню, еще зимой мы все катались на американских горках, бобслей... знаете, такие с виражами горы? И вот все насквозь мокрые мы приходили на Рейтарскую улицу и там сушились...” 

Ср. у Чудаковой (с. 19): ”Сначала я снимала комнату у какого-то черносотенца, после венчанья мы жили вместе на Рейтарской, потом – на Андреевском спуске...”

У Паршина: ”Ну вот, лето мы пробыли на даче – нас туда Варвара Михайловна пригласила. А когда вернулись в город, то комнату уже не снимали. У Ивана Павловича Воскресенского освободилась комната, и он предложил нам снимать у него. Мы переехали на Андреевский 38. Там устроились. Обедали... когда были деньги, обедали в ресторане, когда не было – в студенческой столовой. Между прочим, там неплохие обеды были. Потом я обзавелась спиртовкой и дома жарила бифштексы, варила кофе. Господи! Тогда я ничего не умела. Такая дура была! Зато сейчас все умею... А Михаил стал очень серьезно заниматься. Интересовался всеми медицинскими вопросами, много книг разных брал, все время ходил в библиотеку...” 

У Паршина: ”Мы ходили в магазин такой маленький, ”Лизель”, на Крещатике, кажется. Там была ветчина, колбасы, сосиски очень вкусные были. Нам московская колбаса нравилась. Масло я покупала московское. Очень вкусное масло. Я однажды у бабушки Лизы попробовала и стала только это масло покупать. Еще покупала селедку и ужинали дома. Потом ходили гулять. Он все был недоволен: ”Почему на тебя все смотрят?” А я из Саратова привезла такой костюм тафтовый черный... юбка широкая и не длинная, шляпка синяя простенькая, туфли хорошие... Эффектный вид был. ”Почему смотрят?..” И еще не разрешал: ”Не смей пудриться и губы мазать!” Так я быстренько, пока мы спускались по лестнице, попудрюсь и губы намажу...” 

Татьяна – как живая! Мне она так же рассказывала о шапочке из горностая, которую сама сшила себе голодной зимой 1921–22 года... Чепуха? Но ведь о Татьяне говорили – письменно и печатно – что это была староватая, скучная, некрасивая женщина в темных платьях... А была она стройная, длинноногая, с очень своеобразным лицом; в записях Паршина я часто слышу – без его помет – как она смеется, например, называя санные горки ”бобслеем”... 

Не знаю, нужно ли заменять записи Чудаковой записями Паршина. Это дело редакции. Может быть, стоит использовать обе работы – скажем, один кусок биографии Булгакова и Т.Н. дать по Чудаковой, другой – по Паршину23. Уверена однако, что компот из всего этого – соавторство – делать ни в коем случае нельзя: это испортило бы обе работы. 

Подготовка к печати записей Паршина требует очень большой редакторской работы. Разумеется, без официального поручения я эту работу делать не предполагаю. Думаю, что редакции – лично Вам или Марии Яковлевне – стоит познакомиться с записями Паршина. Ему известно, что я собиралась говорить о нем с Вами. Но о том, что у меня на рецензии Воспоминания, он не знает».

Адрес и тел. Леонида Константиновича Паршина приложены.

Письмо 7-е 

2. VI. 86.

«Уважаемая Мария Яковлевна!

Получив на рецензию рукопись Воспоминаний о Булгакове сроком на два месяца, я полагала написать два-три рабочих письма по частным вопросам, а затем обобщенную рецензию с небольшим перечнем разных мелких ошибок. 

Но все оказалось не так просто. 

”Частных” вопросов слишком много, чтобы их можно было считать ”частными” вопросами. Все-таки Сборник составлен двадцать лет назад, и хотя я вижу, что в последние годы в Воспоминания вложен немалый труд собирателей и редакторов, работы все еще требуется очень много. 

Мой двухмесячный срок истекает. В эти письма, которые фактически стали рецензией и более чем рецензией, я вложила значительно больше труда, чем требуется от рецензента. И в оставшиеся дни – в ущерб другим моим отложенным работам – сделаю все, что смогу. Но и этого недостаточно. 

Мне кажется, что Издательству следует привлечь меня к этому изданию в качестве составителя (точнее, со-составителя, учитывая труд покойного С.А. Ляндреса и Елены Сергеевны, которая, как мне это известно, была душою замысла) или в каком-нибудь другом, но четко официальном качестве. Впрочем, не смею настаивать... 

Продолжаю. 

Раабен Ирина Сергеевна – первая машинистка Михаила Булгакова, которой он диктовал свои сочинения в начале 20-х годов, причем он был так беден, что первое время она печатала в долг. 

И.С. Раабен снята в симоновском телефильме ”Михаил Булгаков”, мы все видели и слушали ее с телеэкрана. Но если существует телефильм, то значит есть и фонограмма; не знаю технику телесъемок, но может быть сохранилось больше, чем попало в фильм? Кому как не Вам, редактору Воспоминаний о Симонове, связаться, ну хоть через Нину Павловну Гордон, с режиссером фильма Д. Чуковским или другими участниками этой работы? 

Такие воспоминания!24 

В воспоминаниях Раабен есть восхитительная особенность: она порою помнит не то, что было с Булгаковым, а то, что Булгаков – великий выдумщик – рассказывал. Так, она уверена (рассказывала Чудаковой), что Булгаков в 1921 году шел в Москву двести верст пешком по шпалам. Этого не было, но она не сочиняет – сочинял, диктуя ”Записки на манжетах”, Булгаков. Или в телефильме вспоминает, что Булгаков не имел квартиры и жил в каких-то подворотнях. Это тоже не из жизни, а из его иронической автобиографической прозы, которую она писала под его диктовку... 

Я бы эти очаровательные подробности не правила, и если Раабен жива (к сожалению, я с ней не знакома), даже не посвящала бы ее в то, что она ошибается. Она так помнит – пусть так будет... Хватит с нас литературоведчески выверенных мемуаров...

Но в связи с этим несколько слов об автобиографической прозе Булгакова, всегда доверительной, иронической и гротескной. 

Не только машинистка Раабен – вот и литературовед Р.М. Янгиров в своей публикации рассказа Булгакова ”Воспоминание” (”Нева”, 1986, № 3) пишет: ”Воспоминание” – рассказ автобиографический, скрупулезно точный даже в описании деталей”. И Александр Михайлович высказал (мне) мысль о том, что может быть в книгу воспоминаний о Булгакове стоит включить воспоминания самого Булгакова? Например, этот ”скрупулезно точный даже в описании деталей” рассказ ”Воспоминание”? 

Александр Михайлович! Не было большего выдумщика, чем мой герой. Если бы Вы были редакцией не критики, а прозы, я предложила бы Вам выпустить сборник фантастической автобиографической прозы Булгакова – прозы ранней, предшествовавшей ”Театральному роману”. Удачный комментарий – и восторг читателей обеспечен! 

Рассказ ”Воспоминание” – не вполне воспоминание. Все, что описано здесь (и в других произведениях этого жанра – ”Мне приснился сон”, ”Богема”, ”Был май” – многие вышли в моих публикациях) – все это было и не было. 

Резолюция Н.К. Крупской – это было (мне известно из других источников). И ”вытертая кацавейка” жены Ленина, не сомневаюсь, правда. Но на бульваре, покрываясь инеем, извините, Булгаков не ночевал. У Андрея Земского ночевал, своего шурина, милейшего человека, который никого – Булгакова тем более – в ноябре ночевать на бульвар не выгнал бы... ”Я полагал, что он умер”... Прекрасно знал Булгаков, что Андрей Земский жив, где живет, чем занимается (переписка опубликована). Тогда зачем это? Затем, чтобы мы ощутили, как человеку тяжело одному в чужом городе без права на жилье... Да и нависал, наверно, над его воображением этот образ – ночевки на покрытом инеем бульваре... 

Эта проза, в которой фантастику нельзя назвать неправдой, ибо она более чем правда, она правда и есть, – предвестие ”Театрального романа”. Но это не воспоминания. Это другой жанр. 

А вот письма, если Вы считаете композиционно возможным, вероятно, стоило бы ввести (тоже предположение, высказанное Александром Михайловичем). Но о письмах в следующем письме». 

Письмо 8-е 

6. VI. 86. 

«Уважаемая Мария Яковлевна!

Продолжаю. 

Константин Паустовский25. Здесь очень серьезный промах составителя: в сборник Воспоминаний включено не то произведение Паустовского. 

Сборник открывается литературно-критической статьей К. Паустовского, которая в его изданиях (см.: К. Паустовский. Наедине с осенью. М., 1967; 2-е изд, М., 1972) называется ”Булгаков и театр”, а у Вас по первой строчке (эта строчка у Вас опущена) – ”Булгаков-киевлянин”. 

Публиковать же надо совсем другое произведение – не статью, а блестящую мемуарную прозу Паустовского – ”Снежные шапки” – главу-новеллу из ”Книги скитаний” (”Повесть о жизни”). 

Критические статьи стареют. Статья Паустовского не избежала этой судьбы. Она написана в 1962 году, на заре булгаковедения, и за двадцать лет в ней накопилось множество ошибок. (Например: ”Ночью Булгаков проснулся. Недавно был напечатан роман...” – и роман так и не был полностью напечатан, и Булгаков стал писать пьесу, ”проснувшись ночью”, прежде чем роман начал печататься; ”Несколько лет Булгаков проработал земским врачом в городе Сычевке...” – и не в Сычевке и не несколько лет; и т.д. и т.д.) Назойливым кажется в статье чрезмерное цитирование ”Театрального романа”. Но это потому, что ”Театральный роман” тогда еще не был опубликован. Цитировалось впервые! 

А вот художественная проза не стареет. И для прекрасной мемуарной прозы Паустовского каких-нибудь двадцать лет – не срок. Неточности в именах, подробностях, датах не имеют в ней никакого значения, ибо она безукоризненно достоверна образно. 

Правда, новелла ”Снежные шапки” не сможет открывать Сборник. Ну что ж, она займет свое хронологическое место в середине книги».26 

«А. Эрлих27. Нас учила жизнь. М.: Советский писатель, 1960. 

Мемуары Арона Исаевича Эрлиха28 цитируются в книге ”Творческий путь Михаила Булгакова” (с. 80 и 91). Эрлих рассказывает о работе с Булгаковым в Лито (1921), о том, как он, Эрлих, привел Булгакова в ”Гудок” (1922), об одном из первых чтений Булгакова – у фельетониста Леонида Саянского29 (1924). 

Это достоверно. Михаил Булгаков запечатлел Эрлиха в повести ”Тайному другу” под именем Абрама (”На одной из моих абсолютно уж фантастических должностей со мной подружился один симпатичный журналист по имени Абрам. Абрам меня взял за рукав на улице и привел в редакцию одной большой газеты, в которой он работал...” Повесть ”Тайному другу” не была известна Эрлиху, и вторичность его воспоминаний исключена. И Леонид Саянский был одним из друзей Булгакова в гудковский период. Татьяна Николаевна помнила, что однажды Новый год (и, кажется, именно 1924-й) она и Булгаков встречали у Леонида Саянского, где-то в районе Собачьей площадки... 

Судьба мемуаров Эрлиха драматична. Книга вышла в 1960 году, когда реабилитация Булгакова фактически еще не началась. Книга жестоко изуродована, прежде всего – купюрами. Эрлих умер вскоре после ее выхода в свет. Не помню, когда именно. Но зато хорошо помню, как отчаянно и безуспешно я пыталась найти рукопись – оригинал – его воспоминаний. С Эрлихом я познакомилась в 1954 (или 1955-м?) году. Он рассказывал мне изумительные вещи, которые не мог не включить в свою книгу... Я нашла – в 60-е годы – новый адрес его семьи (в писательских домах на Аэропортовской), его жену (у нее другая фамилия) и – рассказ о том, что свои рукописи после выхода каждой книги он всегда уничтожал сам. В том числе эту. 

Теперь уже не имеет значения, сам или не сам он уничтожил рукопись. Но мне кажется важным спасти хотя бы остатки его мемуаров, выбрав лучшие страницы и абзацы его воспоминаний о Булгакове и включив их в книгу. Эти мемуары не требуют переделок – только выборки».30 

Письмо 9-е

10. VI. 86.

«Уважаемая Мария Яковлевна!

Продолжаю. 

О дневниках Елены Сергеевны31.

Думаю, очень хорошо бы включить в книгу композицию-фрагменты этих дневников.

(В присланной мне рукописи такой работы нет.) Поскольку в Сборнике есть воспоминания первой жены писателя (в записи), есть мемуары второй жены, написанные ею самою, читатель, естественно, захочет и вправе услышать голос Елены Сергеевны. 

Елена Сергеевна, как известно, подумывала о публикации своих дневников; с этой целью тетради переписала. Для Сборника воспоминаний, полагаю, предпочтение следует отдать именно этому, переписанному Еленой Сергеевной тексту – из уважения к ее авторской воле и помня, что у нее, вдовы Булгакова, его музы и его Маргариты, был чрезвычайно высокий литературный вкус и незаурядное литературное дарование. 

Сохранившийся черновой текст очень ценен для литературоведения и безусловно будет в дальнейшем опубликован; но массовому читателю прежде всего нужно дать обработанный автором текст». 

«О письмах Михаила Булгакова. 

Если объем Сборника позволит и если Издательство сочтет возможным включить в книгу письма Михаила Булгакова – не просто письма, но такие, которые по своему характеру гармонировали бы со Сборником воспоминаний, письма-исповедь, бросающие свет на личность и духовный мир писателя, – я предложила бы три следующие группы писем.

1. Письма Михаила Булгакова к В.В. Вересаеву, датированные 20-ми и началом 30-х годов. (В дальнейшем, в пору работы над пьесой ”Александр Пушкин”, у Булгакова с Вересаевым также была переписка; она носила другой характер и здесь мною не рассматривается.) 

Письма находятся в фонде В.В. Вересаева в ЦГАЛИ. (Одно из них – по копии, находящейся в Музее А.М. Горького, – цитируется в книге ”Творческий путь Михаила Булгакова”, с. 211–212). Существуют какие-то затруднения, связанные, кажется, с наследниками 

В.В. Вересаева. Но для Издательства, имеющего возможность уплатить за публикацию, затруднения эти, вероятно, не существенны. 

2. Письма Михаила Булгакова к П.С. Попову. Эти письма-исповедь, близкие к его иронической автобиографической прозе, Булгаков писал с 1931 года и затем – более кратко, по затухающей – до конца дней. 

Впоследствии письма поступили в отдел рукописей БЛ, где и хранятся. Ряд писем 

П.С. Попов не сохранил. Тем не менее некоторые из утраченных писем все-таки уцелели – в копиях, некогда сразу же снятых Еленой Сергеевной. Эти копии находятся в рукописном отделе ИРЛИ. Таким образом, по материалам двух архивов можно составить почти полный комплекс этих писем. 

Отмечу, что хотя письма Булгакова к П.С. Попову не выходили в свет целиком, читателям они практически давно известны полностью или почти полностью, поскольку бесконечно цитируются – строчками, абзацами, целыми страницами – решительно во всех булгаковедческих работах. 

3. Письма Михаила Булгакова к Елене Сергеевне. 1938 год – период создания машинописной редакции ”Мастера и Маргариты” и пьесы ”Дон Кихот”, период работы в Большом театре. То есть период, в мемуарах, представленных в Сборнике, практически не отразившийся. 

Эта третья группа писем, густо и документально прокомментированная мною, опубликована в журнале ”Октябрь” (1984, № 1, с. 189–201) под названием ”Беседовать с тобою одной” и прошла с огромным – чисто читательским, лирическим – успехом. В журнальной публикации – механические сокращения, обусловленные тем, что у отдела критики ”Октября” малая площадь. Если понадобится, можно будет представить в Издательство более полный текст».32 

Письмо 10-е

13. VI. 86. 

«Уважаемая Мария Яковлевна!

Не вложилась в два месяца. Хотя уже давно пытаюсь ”закруглиться”. Напоследок хотя бы о некоторых из оставшихся ”мелочей”. 

...В мемуарах В. Левшина рассказывается о том, как Михаил Булгаков – в присутствии 

В. Левшина – говорил по телефону с редакцией о повести ”Роковые яйца”, причем мемуарист помнит даже, что у повести был другой конец. 

Но повесть ”Роковые яйца” Булгаковым датирована. Она написана в октябре 1924 года. То есть по меньшей мере через полгода после того, как Булгаков съехал с квартиры, в которой В. Левшин мог слышать его телефонные разговоры. 

Сразу же после публикации В. Левшина Л.Е. Белозерская-Булгакова написала об этом в журнал ”Театр” (публиковавший мемуары Левшина), присовокупив и другие свои возражения. Полагаю, копия письма у нее сохранилась. 

Есть и другие ”частные” замечания. В. Левшин пишет: ”...общепризнанным прототипом Зойки стала жена Якулова, Наталья Юльевна Шифф”. 

Почему же ”общепризнанным”? Я, например, этого мнения не разделяю и даже считаю возможным просить редакцию снять – не предположение В. Левшина (за свое предположение отвечает В. Левшин) – а вот это самоуверенное выступление от имени ”всех”, отнюдь не выражавших мемуаристу свое ”общее признание”».33 

Десятое письмо написано торопливо и небрежно, почему оно и приведено здесь с сокращениями, письмо одиннадцатое и вовсе сохранилось в набросках – завершать и отправлять его не понадобилось. Мои любезные редакторы втолковали мне наконец-то, что я не могла понять при первом разговоре с Александром Михайловичем: что невозможно меня привлечь официально к работе над Воспоминаниями; и не потому, что редакция критики недооценивает меня как специалиста; а потому что моему имени нельзя светиться крупным планом в выходных данных книги. На моем имени лежит запрет. 

Только тут свет пролился на мою глупую голову. Разве я не замечала, что после выхода книги «Творческий путь Михаила Булгакова» меня перестали публиковать в периодике? Даже так осторожно и мало, как до выхода книги? Запрет шел не от цензуры – там все было спокойно. Не от «партийных органов» – те действовали иначе. Запрет шел от самого сильного, никому не подведомственного учреждения в стране – ГБ. И это был запрет не на работы мои – работы мог использовать кто угодно. Только на имя. 

Просто кто-то, кому я мешала, попросил своих знакомых там, в ГБ... Просто кому-то не могли отказать... Для меня это могло стать трагедией, но не стало: время переломилось, в стране начинались перемены, и через каких-нибудь два года я уйду с головой в восстановление текста «Мастера и Маргариты», потом в подготовку к изданию Дневников Е.С.Булгаковой, а потом пойдут и другие очень непростые события в моей судьбе. 

А тогда, поспешно покончив с письмом 10-м, я отложила недописанное 11-е, быстро составила требуемый «Отзыв» и отослала его в редакцию.

Письмо 11-е 

Три наброска из неотправленного письма

1. Уважаемая Мария Яковлевна!

Все-таки меня очень беспокоит одна вещь. Я не уверена, что «воспоминания И.С. Овчинникова» действительно написаны И.С. Овчинниковым. Эти сомнения у меня возникли не сразу. Но избавиться от них не могу. 

Публикация Б.С. Мягкова34 в «Литературной России» не может считаться источником. Ссылки Б.С. Мягкова на «собрание Т.Н. Кисельгоф», из которого он якобы получил рукопись, безусловная липа. Наследники Т.Н. Кисельгоф (единственная и прямая наследница и по родству и по завещанию живет в Харькове; это Т.К. Вертышева; наследники Т.К. Вертышевой – ее сыновья), приняв наследство, никакого «собрания» Татьяны Николаевны не получили, не знают о существовании этого «собрания» и удивлены, каким образом владельцем этого «собрания», минуя законных наследников, стал Б.С. Мягков.35 

Им известно, что Б.С. Мягков действительно однажды побывал в Туапсе, Татьяне Николаевне чрезвычайно не понравился и никаких бумаг у нее – по крайней мере, с ведома покойной – не получал. 

Позднейшее примечание. В те дни Татьяна Николаевна писала Анатолию Петровичу Кончаковскому (в дальнейшем основателю и директору Дома-музея Булгакова в Киеве): «Был у меня как-то булгаковед <Мягков>, думаю, что из-за любопытства. Он у меня попросил Ваш адрес, я ему дала, а потом узнала кое-что не в его пользу, – если он станет Вам писать, не стоит Вам с ним переписываться. Я до сих пор очень жалею, что дала ему Ваш адрес. Я Вас предупреждаю, а дальше – Ваше дело» (12. XII. 81). «О <Мягкове> я только могу сказать, что он меня обманул, может когда-нибудь будете у меня, я Вам расскажу – писать не буду» (24. XII. 81). И др.*

_______

* А.П. Кончаковский. Кавказские письма. Киев, 2001. С. 155–156, 159 и др. Фотокопию этой книги мне любезно прислал Н.Н. Богданов из Москвы. Имена персонажей в письмах замысловато, хотя и прозрачно зашифрованы Кончаковским. Я позволила себе восстановить фамилию Мягкова, поместив ее в угловые скобки. (Примеч. автора)

Судя по тону этих строк, кто-то из навещавших ее булгаковедов просветил ее в том, что Б.С. Мягков связан с ГБ и именно этой организацией внедрен в качестве агента в булгаковедение. Напомню, что люди поколения Т.Н. не только презирали, но и очень боялись гебешников. 

К стыду своему я о миссии Б.С. Мягкова – несмотря на намеки Л.Е. Белозерской и другие обстоятельства – догадалась значительно позже, уже в конце 1980-х, когда любую информацию и даримые книги от знакомых булгаковедов из-за рубежа стала с загадочной последовательностью получать из рук посредника – Б.С. Мягкова. В книге «Записки о Михаиле Булгакове» (Израиль, 1997) Б.С. Мягков в этом своем качестве уже проходит трижды, прозрачно назван Майгелем, но без упоминания его собственных имени и фамилии. Сам Б.С. не стал делать вид, что не узнал себя; напротив, неупоминание его имени в столь щекотливой ситуации, по его выражению, «заметил» и даже счел нужным «отметить положительно и с благодарностью» (в письме, датированном так: «февраль–март 1998 г.»), тем самым подтвердив мою догадку. Около десяти лет тому назад Б.С. Мягков скончался, и я считаю себя вправе говорить вслух о том, о чем при его жизни предпочитала умалчивать. 

Тем не менее рукопись через руки Татьяны Николаевны, по-видимому, все-таки прошла, и было это связано с именем литератора Анатолия Шварца36, перед эмиграцией посетившего Туапсе. Не могу вспомнить, от кого именно мне стало известно об этом визите, но для меня это было второе упоминание имени Шварца. Первое состоялось в июле 1978 года: я говорила по телефону с вдовой Ивана Семеновича Овчинникова; она сказала, что воспоминания существуют, но что рукописи у нее нет, поскольку единственный экземпляр увез некто Анатолий Шварц, уехавший в Израиль. 

Так вот, Мария Яковлевна, не Шварц ли является автором воспоминаний Овчинникова? Или кто-то другой, но Анатолию Шварцу что-то об этом известно? 

Уж слишком живо написаны эти мемуары. С Иваном Семеновичем я была знакома, бывала у него, получила от него несколько писем. Совсем другой стиль! Об Ильфе и Петрове он рассказывал с удовольствием, но для сборника воспоминаний писать о них не стал... 

2.Стоит обратить внимание на книгу Александра Лесса «Непрочитанные страницы», вышедшую в 1966 году. Елена Сергеевна не раз говорила мне, что записи ее рассказов в книге Лесса замечательно верны. 

О том же – с присущей ей живостью выражения и свободой в выборе слов – она писала брату, А.С. Нюренбергу, в апреле 1963 года: «Ну, приходил сейчас этот журналист. Ну, тип, скажу тебе. Он-то, правда, очень симпатичный, но тип. Сидим в кухне с ним, как всегда, я угощаю его царским угощением, как он говорит. А он выспрашивает у меня то да это. Я, конечно, рада. Мне рассказывать про М. – наслаждение. И вот выдам ему какую-нибудь новеллу из жизни, а он сразу: позвольте мне это написать, это же какой рассказ! – Ну, первый раз я сказала – пожалуйста. Сегодня он мне принес его уже в написанном им виде, только попросил меня исправить, по-редакторски. Я сделала. ”Вы знаете, я уже сговорился с редакцией, это будет напечатано в июле, они так обрадовались, им так понравилось”. Потом, за угощением, я опять что-то рассказала такое, хлебное. ”Позвольте, я это тоже напишу, ведь это надо всем знать!” Ну, что ж... Потом, уже уходя, натянув пальто, нахлобучив кепку, выманил еще один случай и когда начал свою традиционную фразу, я ему сказала: – Вы у меня всю мою книгу растащите. А он: – Что вы, у вас, я вижу, столько материала, что на три книги хватит. Не жалейте. – А я и не жалею, потому что он хорошо пишет». 

Приведу из записей Александра Лесса небольшой фрагмент – о том, как Булгаков знакомился с В.В. Вересаевым: 

«Он хотел пожать руку автору ”Записок врача” – книги, которая взволновала его еще в те дни, когда он и не мечтал о литературной деятельности и работал земским врачом. 

Дождливым осенним вечером Булгаков позвонил в квартиру Вересаева. 

Дверь открыл сам писатель. 

– Булгаков, – смущенно представился вошедший. 

И от волнения почему-то снял галоши. 

– Чем могу служить? – спросил Вересаев. 

– Да, собственно, ничем, Викентий Викентьевич, – виновато пробормотал Булгаков, как бы оправдываясь за внезапное вторжение, – просто хотел пожать вам руку... Ваша книга ”Записки врача” очень мне понравилась... 

Вересаев промолчал. 

– Ну, до свидания, – после минутного неловкого молчания сказал Булгаков и стал надевать галоши. 

– Погодите, а фамилия-то как ваша? – спросил Вересаев, приставляя к уху сложенную рупором ладонь. 

– Булгаков. 

– Как? 

Булгаков повторил фамилию несколько громче, догадавшись, что Вересаев плохо слышит. 

– Булгаков?.. Михаил?.. 

– Да. 

– Так это вы – автор ”Записок на манжетах”? 

– Я самый. 

– Голубчик вы мой, – воскликнул Вересаев, – что же вы мне раньше не сказали?.. Раздевайтесь, пожалуйста, заходите, гостем будете!.. 

Так Булгаков познакомился с Вересаевым». 

И дальше – о Вересаеве и драматической истории «совместной» работы Булгакова и Вересаева над пьесой «Александр Пушкин». Рассказ так и называется: «К истории ”Пушкина”».

Это нельзя назвать собственно мемуарами: Александр Лесс не был свидетелем описанных им сцен. И все же... Может быть, записки Лесса поместить в Приложении?37

 3. ...И по поводу тесемки булгаковского монокля. Надо же, два мемуариста помнят эту тесемку! Но на фотографии тесемки нет. И сам монокль сохранился (он был передан Еленой Сергеевной в Музей МХАТа). Это простое круглое стеклышко. Булгаков – прирожденный актер – так играл с этим стеклышком, что друзья запомнили и монокль и тесемку...

Отзыв

на Сборник воспоминаний о Михаиле Булгакове

Теперь уже не нужно доказывать, что Михаил Булгаков – очень большой писатель. Его книги выходят практически ежегодно, огромными тиражами. Его пьесы не сходят с театральных сцен, столичных и провинциальных, экранизируются для телевидения и кино, передаются в записи по радио. Произведения Михаила Булгакова переведены едва ли не на все языки мира. 

С течением времени все отчетливее проявляется особенность этого писателя: его с увлечением читает молодежь – подростки, юношество; в книгах Булгакова их особенно привлекает благородный отсвет личности писателя; это уже отмечено в педагогических исследованиях. Почти любой библиотекарь почти любой массовой библиотеки подтвердит, что один из самых настойчивых читательских вопросов сейчас: «Что читать о Булгакове? Какие существуют мемуары о Булгакове?» 

В 1965 году Е.С. Булгакова писала мне: «Комиссия собиралась у меня; в протоколе – о книге ”Современники о Булгакове”... Уже разосланы письма участникам (предполагаемым) сборника...» 

С тех пор прошел 21 год. Сборник собран. Сборник необходим. Его нужно выпускать наконец: чем скорее – тем лучше. 

Перечитывая будущую книгу, могу сказать, что лучшую ее часть составляют материалы, вдохновленные Еленой Сергеевной и собранные некогда ею и С.А. Ляндресом. Это воспоминания мхатовцев, взволнованные и непосредственные, большей частью прекрасно написанные. (Последнее заставляет думать, что они уже отредактированы – С.А. Ляндресом; отредактированы в том живом общении с автором, когда автор воспринимает замечания редактора как добрый совет.) Здесь воспоминания Е. Калужского, Г. Конского, С. Пилявской, В. Шверубовича, М. Яншина и др. Искренние и эмоциональные, они доставят большую душевную радость читателям. 

Прекрасно и доверительно написаны воспоминания В. Ардова. Волнующе и искренне – воспоминания А. Файко. Весомы и совершенно необходимы включенные в сборник мемуары Эм. Миндлина, П. Маркова, Ф. Михальского, М. Прудкина. 

Удачно попали в Сборник воспоминания Н. Черкасова. Пожалуй, не всякий читатель заметит, что мемуары Черкасова среди «актерских» воспоминаний стоят несколько особняком: Черкасов, по-видимому, не был знаком с Булгаковым, он рассказывает о своей работе в спектакле по пьесе Булгакова «Бег», о работе над образом Хлудова – много спустя после смерти писателя. Тем не менее эти воспоминания будут очень уместны в книге.38 

В настоящее время, готовя Сборник к публикации, редакция дополнила его новыми материалами. Появились записи рассказов первой жены Булгакова – Татьяны Николаевны Лаппа (Кисельгоф), воспоминания И.С. Овчинникова, Наталии Ушаковой-Ляминой39, В.Левшина. Переписал, значительно расширив, свои мемуары, С.А. Ермолинский. По-видимому, расширила свои воспоминания Л.Е. Белозерская-Булгакова. 

Но существуют и другие материалы – частью в рукописях, частью опубликованные – не попавшие в поле зрения редакции. 

Это воспоминания о детстве писателя – Н.А. Земской, А.П. Гдешинского, И.В.Кончаковской; о начале его работы в Москве – А.И. Эрлиха, И.С. Раабен; о Булгакове-драматурге – И.К. Колесовой, Е.М. Шереметьевой; воспоминания Е.Габриловича и др. (Библиографические, архивные и проч. данные – в Приложении.)

К ним я отнесла бы и художественно отшлифованные, но, к сожалению, не записанные, устные воспоминания писателя Леонида Ленча. (Очень важно уговорить Л.С. Ленча записать его воспоминания – они украсили бы Сборник.) 

Есть и другие замечания к составу. 

В Сборник ошибочно включена статья К. Паустовского «Булгаков и театр» (в Сборнике она озаглавлена «Булгаков-киевлянин»), написанная в 1962 году. Вместо этой статьи должна быть включена прекрасная мемуарная новелла Паустовского «Снежные шапки», написанная им год спустя, в 1963-м. (Библиографические данные – в Приложении.)

Представляется устаревшей и требует исключения из состава Сборника статья В.А. Чеботаревой (без названия, с. 31–34).

Пожалуй, без ущерба для содержания можно снять рассказ Л.Снежницкого о чтении пьесы «Адам и Ева» в Театре имени Вахтангова. Снежницкий, к сожалению, почти ничего не рассказывает собственно о чтении (этому посвящено полторы страницы из шестнадцати страниц воспоминаний), а просто подробно и близко к тексту, безусловно заглядывая при этом в текст, пересказывает пьесу «Адам и Ева». Впрочем, полторы-две страницы о самом чтении, может быть, все-таки использовать в Сборнике? 

Хорошо бы ввести фрагменты из дневников Е.С. Булгаковой, особенно из тех тетрадей, которые она сама готовила к публикации, придавая им более мемуарный характер. (В отделе рукописей Библиотеки имени Ленина, в разных единицах хранения булгаковского фонда, есть и подлинные – разрозненные по событиям и датам – страницы воспоминаний Елены Сергеевны, но неизвестно, удастся ли «выбить» – прошу прощения за вульгаризм – у дирекции Библиотеки доступ к этим материалам.) 

Хорошо бы ввести в книгу письма Михаила Булгакова – автобиографического, личностного характера письма – к В.В. Вересаеву, П.С. Попову, Е.С. Булгаковой. (Подробности – в Приложении.) 

 ____________

Очень сложно положение редакции с неточностями в мемуарах авторов, которых уже нет в живых. Это прежде всего относится к воспоминаниям С. Ермолинского и В. Левшина. Положение усугубляется тем, что мемуаристы эти очень популярны у читателей и не публиковать их невозможно. (С уважением отмечу, что редактор, работавший с этими материалами, уже снял «воспоминания» Ермолинского о Татьяне Николаевне Лаппа – эти «воспоминания» имеют чисто литературное происхождение, источники их легко прослеживаются.) 

Есть и другие, так сказать, добросовестные ошибки мемуаристов. В связи с чем у меня имеется предложение. 

Я не принадлежу к числу литературоведов, которые считают, что чем больше сносок, тем лучше. Обильные «подвалы» уместны в диссертациях, обыкновенному же читателю мешают. В представленном Сборнике есть ряд отсылок к источникам цитат, и, внимательно просмотрев Сборник, некоторые из этих отсылок я бы убрала. Но зато очень хорошо было бы ввести – в разных местах книги и именно там, где имеются «добросовестные» ошибки мемуаристов, – несколько примечаний «от редакции». 

Так, например, Т.Н. Лаппа (Кисельгоф) была уверена, что Ю.Л. Слезкин40 появился во Владикавказе в 1920 году «вместе с красными». Я ей объяснила, что она ошибается. Такого рода разъяснения она обычно, увы, усваивала слишком хорошо и в дальнейшем, случалось, доверчиво рассказывала своим интервьюерам не то, что помнила, а то, что усвоила из рассказов или публикаций литературоведа. Но в данном случае ошибка памяти оказалась прочной, и через несколько лет Чудаковой снова Т.Н. рассказывала, что Ю.Л. Слезкин в 1920 году во Владикавказ «приехал с красными» (см. с. 27). 

Такого рода «добросовестная» ошибка есть и в мемуарах С.А. Ермолинского. Он полагает (см. с. 20), что когда Булгаков развелся с Любовью Евгеньевной и женился на Елене Сергеевне, они некоторое время жили «втроем». Этого не было. Булгаков совершенно порядочно устраивал свои семейные дела и, оформляя развод с Любовью Евгеньевной, снял ей комнату в другом месте, и в освободившуюся квартиру въехала Елена Сергеевна с маленьким сыном. Булгаков поселился «втроем» не с двумя женами, как показалось Ермолинскому; втроем – с единственной женой и ее ребенком. 

Если ошибочное утверждение мемуариста просто опустить, читатели, уже читавшие эти строки в другом издании мемуаров Ермолинского, решат, что вы скрываете что-то от них. В этом случае лучше тактичное, скупое примечание «от ред.» о том, что было на самом деле. Это не унизит мемуариста и сделает книгу более интересной для читателя, который должен понимать, что между фактом и памятью существует некий «зазор».

К каким-то рекомендациям в издательстве прислушались. Использовали их. Другие оставили без внимания. Гонорар за «Отзыв» любезно выплатили41

Примечания:

Уникальный срез истории литературы проступает на страницах этой небольшой ((и, кажется, последней) работы Лидии Яновской, подготовленной ею в 2011 году в разгар тяжелой болезни, за полгода до смерти.

Перед вами документальные заметки о литературной атмосфере 80-х годов, содержащие письма той поры с подробным анализом Сборника воспоминаний о Михаиле Булгакове, сборника, с 60-х годов лежавшего на полке в ожидании публикации. И параллельно – булгаковское время, первая половина прошлого века. Непрерывная цепочка памяти длиною в век, тянущаяся от травимого писателя к его гонимому биографу, через мемуары уже умерших авторов. 

Проблемам мемуаристики Яновская посвятила не меньше страниц, чем проблемам текстологии. Своя нелегкая судьба, личное знакомство со многими мемуаристами, глубокое знание эпохи и жизненных обстоятельств ее героев, четкость, обоснованность и в то же время искренность оценок придают и этой работе Яновской особую достоверность: достоверность очевидца.

Многие темы, намеченные в приведенных здесь письмах, получили развитие в последующих книгах Лидии Яновской.

Примечания:

1  Воспоминания о Михаиле Булгакове / сост. Е. С. Булгакова, С. А. Ляндрес; вступ. ст. В. Я. Лакшина, послесл. М.О.Чудаковой. – М. : Советский писатель, 1988. – 528 с. Редакторы М..Я.Малхазова, О.В.Тимофеева.

2  Яновская Л. Творческий путь Михаила Булгакова — М.: Сов. писатель, 1983. — 320 с.

3  См.: Константин Симонов в воспоминаниях современников / сост. Е.А.Кацева, Л.А.Жадова, С.Г.Караганова. – М.: Сов. писатель, 1984. – 608 с.

4  Подробнее о встречах с Инной Васильевной Кончаковской, в девичестве Листовничей (1902 – 1985), дочерью хозяина дома (с 1909 г.), где жили Булгаковы до 1919 г., архитектора В.П.Листовничего, см.: Яновская Л. Последняя книга, или Треугольник Воланда, с отступлениями, сокращениями и дополнениями. – М. : ПРОЗАиК, 2013. – С. 377–388 (глава «А Капитанскую Дочку сожгут в печи...»). См. также об И.В.Кончаковской: Забужко О. Цей проклятий «квартирный вопрос» // [Электронный ресурс] : http://www.radiosvoboda.org/a/27079412.html. В сборнике воспоминаний о М.Булгакове мемуары Кончаковской не появились. 

5 Яновский Юрий Петрович (1923 – 2012), фронтовик, военный химик, преподаватель военных дисциплин в харьковском Политехе, библиофил, знаток литературы.

6  Гурович Марк Григорьевич (1903 – 1978), кандидат экономических наук, преподавал экономику в вузе, жил и умер в Киеве.

7  Смелянский Анатолий Миронович (1942 г.р.) – советский и российский театральный критик, историк театра, доктор искусствоведения. В 1972 г. защитил кандидатскую диссертацию по творчеству М.Булгакова. Автор кн.: Михаил Булгаков в Художественном театре / предисл. О.Н.Ефремова. – М.: Искусство, 1986. – 467 с. (2-е изд. – 1989). Автор док. фильма «Михаил Булгаков. Черный снег» (реж. В.Максимов, 2001). С 1980 г. работал во МХАТе завлитом, с 1987 г. – помощник, а с 1997 г. – зам. художественного руководителя МХТ им. А.П.Чехова. Как «мхатовец» и булгаковед он и упоминается в данном письме.

8  Любовь Евгеньевна Белозерская (1895 – 1987) – вторая жена М.Булгакова (1924 – 1932), автор мемуаров «О, мед воспоминаний…» (1979).

9  Снежницкий Лев Дмитриевич (1910 – 1975) – актер театра и кино, автор ряда театроведческих книг. Работал с нач. 1930-х преимущественно в театре им. Е.Вахтангова. Автор мемуарной книги «На репетициях у мастеров режиссуры» (1972). Его воспоминания не вошли в сборник, по-видимому, после совета Л.Яновской.

10  Воспоминания Е.Шереметьевой вошли в сборник.

11  Воспоминания Колесовой в сборнике не появились.

12  Леонид Ленч (Леонид Сергеевич Попов) (1905 – 1991) – русский советский писатель-юморист. Для сборника он написал воспоминания о Булгакове «Мой любимый писатель».

13  Cм.: Яновская Л. Последняя книга, или Треугольник Воланда, с отступлениями, сокращениями и дополнениями. – М. : ПРОЗАиК, 2013. – C. 675–677: «...когда составлялись «Воспоминания о Михаиле Булгакове» (М., Советский писатель, 1988), я уговаривала редакцию – сначала устно, а затем и письменно (в рецензии на предполагавшийся сборник) непременно обратиться к Ленчу. Так в книге Воспоминаний появились его мемуары. Немного потерявшие точности и непосредственности устного рассказа, но все же появились». Дополнительные подробности приведены в кн.: Яновская Л. Записки о Михаиле Булгакове. – [3-е изд.]. – М.: Текст, 2007. – С. 217–218: «...Ленч написал небольшой очерк; но, увы, нескольких пронзительных деталей — в том числе этой: темные очки в темной комнате — в публикации не оказалось...».

14  Габрилович Евгений Иосифович (Осипович) (1899 – 1993) – русский советский писатель, драматург, сценарист.

15  Ермолинский Сергей Александрович (1900 – 1984) – советский киносценарист, журналист. Был вхож в дом М.Булгакова в качестве друга семьи, самоотверженно ухаживал за ним во время его последней болезни, оставил воспоминания о Булгакове. Однако недавние исследования Ю.Кривоносова и Л. Яновской говорят о далеко не однозначной роли Ермолинского в судьбе Булгакова. См.: Яновская Л. «Никто так и не прошел по моим следам…». Пропущенные главы из биографии Булгакова. В поисках доносчика // Toronto Slavic Quarterly #54, Fall 2015, Кривоносов Ю. Михаил Булгаков и его время. – М.: Вече, 2016. – С. 83-132.

16  Статью Чеботаревой, очевидно, по совету Л.Яновской, издательство не включило в сборник как не соответствующую жанру.

17  Письма А.П. Гдешинского (в т. ч. от 1-13 ноября 1940 г. к Н.А.Земской) приводятся в сборнике в статье Е.А.Земской. 

18  Упомянутые в письме тексты Н.А.Земской вместе с комментариями ее дочери Е.А.Земской под названием «Из семейного архива» вошли в сборник.

19  Чудакова Мариэтта Омаровна – доктор филологических наук, профессор, писатель, общественный деятель, председатель Всероссийского булгаковского фонда. Автор книги «Жизнеописание Михаила Булгакова» (1-е изд. – М.: Книга, 1988. – 495 с.; 2-е изд., доп. – М.: Книга, 1988. – 672 с.). 

В издательской аннотации сказано, что это «первая научная биография выдающегося советского писателя М.А.Булгакова…». В предисловии Ф. Искандер повторяет эту мысль: «Насколько я знаю, эта книга Мариэтты Чудаковой – первая научная биография Михаила Булгакова». Но если писатель мог и не знать о книге Л.Яновской «Творческий путь Михаила Булгакова», вышедшей в 1983 г., то уж Чудакова более чем хорошо знала книгу Яновской, получив машинопись ее первоначального варианта вместе с архивом Е.С.Булгаковой в фонд отдела рукописей Государственной библиотеки им. В.И.Ленина, где она тогда работала. Особенно умильно звучит назидание коллегам из уст человека, который даже не упомянул труд предшественника, дабы сохранить за собой пальму первенства: «… тот, кто берется писать биографию, обязан делать источниковедческие усилия…» («Предисловие автора» к «Жизнеописанию…»). Полемике с М. Чудаковой посвящены многие страницы в последних книгах Л.Яновской (в т.ч. «Открытое письмо в ”Литературную газету”» о пропаже рукописей М.Булгакова из Библиотеки им. Ленина), есть она и в нашей публикации в журнале «Collegium» (2016 г., №25) наброска Яновской «Великолепное презренье…» (с. 367 – 368). В завершающей сборник «Воспоминания о Михаиле Булгакове» статье М.Чудаковой «О мемуарах и мемуаристах (Вместо послесловия)» на 

с. 485 оспаривается одно из утверждений Л.Яновской.

20  Паршин Леонид Константинович (1944 – 2010) – писатель-булгаковед, психолог, журналист, основатель Московского института прикладной психологии. Автор кн.: Чертовщина в Американском посольстве в Москве, или 13 загадок Михаила Булгакова. – М.: Книжная палата, 1991. – 208 с. Книга основана на полной стенограмме записанных автором воспоминаний Т.Н.Кисельгоф. В «Докладах Международного симпозиума фонда ”Восток – Запад”» опубликована его статья «Компьютерное исследование психологии Михаила Булгакова и его литературных героев» (Бухарест, 2001). 21 октября 1986 г. по доносу коллеги Л.Паршин был арестован, его архив с рукописями о Булгакове был изъят во время обыска «как порнография» (так в протоколе!) и официально уничтожен как политически вредный, о чем писатель был информирован прокуратурой Москвы в 1992 г. 

21  Яновская Л. Записки о Михаиле Булгакове. – [3-е изд.]. – М.: Текст, 2007. – С. 239–318 (глава «Королева моя французская»), Яновская Л. Последняя книга, или Треугольник Воланда, с отступлениями, сокращениями и дополнениями. – М. : ПРОЗАиК, 2013. –С. 300–312 (глава «В гостях у Т.Н.»).

22  Рассказ об этом см.: Яновская Л. Последняя книга, или Треугольник Воланда, с отступлениями, сокращениями и дополнениями. – М. : ПРОЗАиК, 2013. –С. 373–376 (глава «Простите его, Татьяна Николаевна»).

23 Издательство предпочло запись М.Чудаковой, о чем, слава богу, сообщается в примечании к публикации. К сожалению, небулгаковед, читая эту книгу, не получит информацию об источниках публикаций большинства текстов; лишь статьи, печатающиеся впервые, помечены «звездочкой». Год написания мемуаров и сведения о мемуаристах приводятся только в ряде случаев. Полностью приводится текст (по печатному источнику или рукописи) или с сокращениями, об этом читатель сборника должен преимущественно только догадываться. И хотя в книге явно есть фрагменты мемуаров, знаков изъятия текста в ней нет.

24  Воспоминания И. С. Раабен вошли в сборник, опубликованы здесь впервые.

25  О Паустовском см. также: Яновская Л. «Никто так и не прошел по моим следам…». Пропущенные главы из биографии Булгакова // Toronto Slavic Quarterly #54, Fall 2015. См. также: Яновская Л. Учитель словесности / текстологич. подготовка А.Яновского и М.Красикова // Collegium. – 2016. – №25. – С.362 – 366 (разд. «Паустовский»). 

26  Издательство опубликовало и статью «Булгаков-киевлянин» (содержащую массу бесценных мемуарных сведений), и рассказ «Снежные шапки».

27  Эрлих Арон Исаевич (1896 – 1963) – русский советский журналист, писатель, сценарист.

28  Подробнее см.: Яновская Л. Записки о Михаиле Булгакове. – [3-е изд.]. – М.: Текст, 2007. – С. 7–18 (глава «Браво, бис, Ломбард!»).

29  Попов-Саянский Леонид Викторович (1889 – 1945), писатель, автор книги «Три месяца в бою. Дневник казачьего офицера» (1915).

30  Мемуары А.И.Эрлиха в сборнике не появились.

31  Дневники Е.С.Булгаковой были через несколько лет подготовлены и прокомментированы Л.Яновской и В.Лосевым и вышли отдельным изданием: Дневник Елены Булгаковой / сост., текстолог. подгот. и коммент. В. Лосева, Л. Яновской, вступ. ст. Л. Яновской. – М. : Кн. палата, 1990. – 400 с. О невыносимой атмосфере подготовки этой книги см.: Яновская Л. Записки о Михаиле Булгакове. – 

[3-е изд.]. – М.: Текст, 2007. – С. 294–296 (глава «Королева моя французская»). В сборнике воспоминаний о Булгакове, возможно, после совета Яновской, дневниковые записи Елены Сергеевны появились: Е.С.Булгакова. Из дневниковых и мемуарных записей 1933 – 1970 гг.. Подготовка текста и комментарий М.О.Чудаковой. С. 391 – 411.

32  Автобиографические письма М.Булгакова в сборник не вошли.

33 Разумеется, образ главной героини «Зойкиной квартиры» – собирательный. Прототипами Зои Пельц, кроме Натальи Шифф, жены скульптора Г. Якулова, содержавшей сомнительный «салон» в том же московском доме, где жил Булгаков и куда он впоследствии «поселит» Воланда, исследователи называют также Зою Шатову и Адель Тростянскую, чьи подпольные притоны, процветавшие во время НЭПа, были разоблачены чекистами, о чем немало появлялось материалов в тогдашней прессе. Э.Александрова, вдова В.А.Левшина, в примечании к данному фрагменту мемуаров ее мужа в сборнике воспоминаний о Булгакове пишет: «”Зойкина квартира” подсказана Булгакову газетной заметкой о карточном притоне Зои Буяльской, замаскированном вывеской пошивочного ателье» 

(с. 179). А фраза из первоначального текста воспоминаний Левшина приобрела после редактирования (вероятно, Э.Александровой, с подачи издательства) такой вид: «В то время считали, что прототип Зойки Пельц – жена Якулова, Наталья Юльевна Шиф» (с. 179). И в следующем абзаце появилось резюме: «… Зойка – не копия Шиф, а художественное обобщение, тип, порожденный временем нэпа» (там же).

34  Мягков Борис Сергеевич (1938 – 2003) – булгаковед, краевед, библиограф. Автор кн.: «Булгаковская Москва» (1993), «Родословия Михаила Булгакова» (2001, 2003), «Булгаков на Патриарших» (2008). Составил наиболее полную библиографию публикаций произведений Булгакова и литературы о нем и его творчестве. Опубликовал карту-схему «Булгаковская Москва» (2001, 2003), первым разработал экскурсионные маршруты по булгаковским и мандельштамовским местам Москвы. В примечании к публикации в сборнике воспоминаний о Булгакове мемуаров Е.С.Булгаковой «О пьесе ”Бег” и ее авторе» сказано, что материал предоставлен Б.С.Мягковым. В своих работах Л.Яновская не раз указывала на фактические неточности Б.Мягкова. См., напр.: Яновская Л. Учитель словесности / текстологич. подготовка А.Яновского и М.Красикова // Collegium. – 2016. – №25. – С.362 – 366.

35  В сборнике воспоминаний о Булгакове мемуары И.Овчинникова помещены без источниковедческих комментариев, хотя М.Чудакова комментирует их в послесловии на с. 495 – 496.

36  Об А.Шварце см. также: Яновская Л. Записки о Михаиле Булгакове. – [3-е изд.]. – М.: Текст, 2007. – С. 271 (глава «Королева моя французская»).

37  Записи А.Лесса в сборник включены не были, хотя в книгу вошел аналогичный по характеру материал: В.Лакшин. «Елена Сергеевна рассказывает…».

38  Воспоминания Н.Черкасова в сборник не вошли.

39  В окончательный вариант сборника воспоминания Н.Ушаковой-Ляминой не вошли.

40  Слезкин Юрий Львович (1885 – 1947) – русский писатель. Прототип Ликоспастова в «Театральном романе». Булгаков же послужил Слезкину прототипом образа журналиста Алексея Васильевича в романе «Девушка с гор» (1925).

41  В предисловии «От издательства» сказано: «Большую помощь в подготовке издания оказали как специалисты, так и ценители творчества Булгакова. Выражаем благодарность В.Я.Лакшину, М.О.Чудаковой, Л.М.Яновской…» (с.6). Совершенно корректно имя рецензента названо третьим после имен авторов предисловия и послесловия. 

 Примечания М.Красикова и А.Яновского

 Печать  E-mail

«У нас история публикаций значительнее и интереснее истории создания», – как-то заметил Андрей Битов. И с ним нельзя не согласиться, знакомясь с историей прорыва к советскому читателю булгаковианы. Полузапрещенность-полуразрешенность Булгакова в 60-е – 80-е годы (до Перестройки) была хорошей лакмусовой бумажкой для прояснения сути режима, который прикидывался либералом-«вегетарьянцем», но порой удовлетворял волчий аппетит отнюдь не овощами-фруктами.

 О советском народе тогда ходила шутка как о «самом читающем между строк народе в мире». Но и охранители всех мастей, в традициях царской цензуры, тоже были «самые читающие между строк», причем крамольные аллюзии часто видели там, где их отродясь не было; но, как говорится, «лучше перебдеть…». Власть, конечно, вела себя нагло и самоуверенно, писала себе «слава!» на каждом углу, но, видать, нутром чуяла, что не «все схвачено», не всё под контролем. Как ни странно, но такое впечатление, что больше всего она боялась не вооруженных восстаний, не массовых демонстраций, а ПЕЧАТНОГО СЛОВА – и даже не прокламаций, а просто ПРАВДИВОЙ РЕЧИ в художественных произведениях давным-давно умерших классиков и – смешно сказать – в трудах литературоведов, обращенных отнюдь не к широкой публике. 

Были, конечно, писатели, подозрительность по отношению к которым переходила все границы здравого смысла. Естественно, что первым в этом ряду стоял Булгаков, допущенный, в силу обстоятельств, к дозированному восприятию жаждущими, но не перестававший считаться «не нашим человеком».

 Приводимые ниже письма Лидии Марковны Яновской1, ее комментарии к ним и отзыв на сборник воспоминаний о М. Булгакове – бесценны и в фактографическом смысле, и в смысле понимания времени, о котором некоторые сегодня ностальгируют, не осознавая, что один из самых точных эпитетов, которых оно заслуживает, – подлое.

_______

1 См. о ней: Красиков М.М. «Тихая истина», или «Мускус в кармане» Лидии Яновской / М.М.Красиков //Collegium. – 2016. – №25. – С. 354 – 356.

 Воспоминания – чрезвычайно коварный жанр. Они не просто предельно субъективны. Они всегда претендуют на истину в последней инстанции: как же – я сам это видел! «В жизни надо стремиться быть самовидцем», – такой совет дал Мастер харьковским хлопцам, забредшим к нему на огонек2. Но каждый видит не то, что есть, а только то, что он может увидеть. А память, вбирая в себя чужие впечатления и рассказы, вообще может заставить человека «помнить» то, свидетелем чему он не был. 

_______

2 Полтавцев Ю. На Большой Пироговской / Ю.Полтавцев // Воспоминания о Михаиле Булгакове. – М., 1988. – С. 328.

Составить сборник воспоминаний о ком бы то ни было, а тем более о такой сложной личности как Булгаков, – задача неимоверно трудная. «Зерна» и «плевелы» во многих мемуарах настолько вперемешку, что отделить правду от правдоподобности, а правдоподобность от чистого вымысла (вольного или невольного) мог бы только специалист экстра-класса, каковым и была Яновская. А ответственность перед читателем ИМЕННО ЭТОЙ книги Лидия Марковна хорошо чувствовала, предрекая, что в сборник воспоминаний о любимом писателе «вопьются миллионы глаз в России и во всем мире».

 При всей ценности содержательного предисловия В. Лакшина и обстоятельного послесловия М. Чудаковой, «Воспоминания о Михаиле Булгакове» далеко не безупречны в текстологическом отношении и, честно говоря, вызывают у филолога, привыкшего к академическим изданиям, недоумение по поводу хаотичности комментариев и отсутствия порой элементарных сведений как о приводимых текстах, так и об их авторах. Кроме того, в сборник просто не вошли некоторые очень ценные мемуарные свидетельства, а значит, образ Булгакова оказался в чем-то обедненным.

 Всего этого не было б, если б издательство пригласило Яновскую в качестве со-составителя книги, о чем она просила не из тщеславия и не из финансовых соображений, а просто потому, что понимала: лучше нее никто не знает подноготную этих текстов. И хотя в отзыве на книгу Л. Яновская говорит, что против обильных сносок, как нам не хватает ее умных замечаний по поводу того, что пишут мемуаристы! Публикуемые ниже материалы хоть как-то компенсируют отсутствующие в книге пояснения.

 

 Печать  E-mail

Памяти Эллы Маркман

Неисповедимы пути поэтов и переводчиков. Так бывает: в иноязычном тексте душа располагается как в родном доме, узнавая знакомые и милые предметы с детства и заново обживая их. «Живите в доме и не рухнет дом» – говорил Арсений Тарковский. Наша память, как и любовь, избирательна и пристрастна, внимательна и благодарна. 

1

В тумане прапамяти народной взошло и вспыхнуло солнце героического эпоса «Вептхисткаосани». Оно заиграло и преломилось на гранях гор, озаряя самые отдаленные ущелья и долины, где в античных кувшинах Колхиды забродило рубиновое маджари Христовой жертвы…

Пройдет время и, пожалуй, только в начале двадцатого века начнет аукаться на иных языках эта книга. Бальмонт Константин, один из первых мастеров и рыцарей поэтического перевода, взял на себя труд полного переложения этого эпоса на русский язык. И каждый из последующих переводчиков Руставели вкладывал душу и сердце в этот текст, учитывая опыт Бальмонта, продолжая и споря с ним. Я хочу напомнить читателю, как они звучат в переводе Николая Платоновича Бажана:

Той, що силою своєю сотворив будову світу,

Вклав у всі живі створіння душу, з духом неба злиту, – 

Він, нам людям, дав цю землю, многобарвну, повну цвіту,

І царів убрав у власну він подобу гордовиту.

 

Ти, єдиний Боже, твориш в світи образ тіл усіх;

Дай же сил, щоб я у битві з сатаною не знеміг,

Сповни прагненням міджнура до останніх днів моїх,

І коли прийду до тебе, полегши тяжкий мій гріх!

 

Лева владного, що гідно носить спис, і меч і щіт,

І Тамар, царицю-сонце, світлий лал її ланит,-

Чи посмію їх вславляти, чи складу пісенний спит?

Як солодкий мед вкушати, так вдивлятись в їхній вид.

 

Про Тамар тепер співаймо, лиймо ключ кривавих сліз;

Я колись виборні оди їй на славу вже приніс –

Гішер плес я взяв чорнилом, а комиш калямом стис,

В серце тих, що спів мій чують, пісня влучить наче спис.

Мною, к сожалению, переведены только эти начальные строфы эпоса:

Сотворивший твердь и небо волей доблестной своей,

Жизни творческая сила, дух любого существа,

Даровавший бесконечным поколениям людей,

Мирозданию подобный, царский облик божества,

О, Единый, о, Создатель, о, Ваятель дивных тел,

Укрепи меня, дай силу мне восстать над сатаной,

Чтоб греховные соблазны я любовью одолел,

Чтоб над смертью воссияла чистота любви земной!

Как посметь мне петь и славить, как в стихи свои облечь

Льва-Тамар, его десницу и копье, и щит, и меч?

Кто посмел царицу солнца смертным взором созерцать,

Знает высшее блаженство, чует божью благодать!

Я пою Тамар-царицу, проливая слез потоки.

Поклонялся ей всегда я, был всегда ей верен я,

Кровь моя – мои чернила, а перо – тростник высокий.

Тех, кто слышит эти строки – да сразит удар копья!

…Такой текст прошел через многие века и народы для того, чтобы обрести и в грузинском языке свою мелодию любви и неколебимой веры. Первобытная радость и мощь божественной сопричастности к сотворению мира, подобная этой музыке-молитве, наверное, звучала и в гимнах Эхнатона, и в псалмах Давида. 

И в недавно обнаруженном булгарском эпосе «Шан кызы Дастаны», чей ген, по мнению некоторых исследователей, проявляет себя и в гениальном произведении Руставели.

И, можно сказать, что грузинский этнос осознал себя в эпосе великого Шота, приобретя в нем благородную и достойную самоуважения форму.

И вопреки всем дальнейшим тектоническим сдвигам Кавказской коры, вопреки катастрофам, войнам и бедам – грузинский народ звучит в земной истории и ноосфере на неуничтожимом языке Руставели.

Благодарю тебя, Отче, что дал мне услышать эту музыку и хотя бы отчасти прикоснуться к её тайне в пределах моего разумения и языка.

2

Николоз Бараташвили написал «Мерани», узнав о заточении в тюрьму своего дяди Григола Орбелиани, одного из участников заговора против царской российской власти на Кавказе. Через некоторое время Григол Орбелиани, как и большинство представителей грузинской военной элиты, был неожиданно прощен и потом даже дослужился до звания генерал-губернатора Тифлиса. В конце жизни он стал генерал-адьютантом, заместителем царского наместника на Кавказе и членом Государственного совета империи. Правда, стихи Григола Орбелиани последних лет его земного срока говорят не об успехах его карьеры:

 

Состарился, а счастья нет в помине,

И родина погублена моя,

И уж надежды в сердце нет отныне,

Какую скорбь несу в могилу я!

…Удивительно продуманной оказалась тогда тактика царского правительства, решившего актом прощения привлечь на свою сторону грузинскую военную знать и с её помощью окончательно усмирить непокорные мусульманские племена и народы Чечни и Дагестана. Ради этой цели двуглавый имперский орел проявил временное великодушие, вовсе не собираясь при этом становиться вегетарианцем после кровавой расправы над польскими патриотами.

Таковы некоторые обстоятельства места и времени создания текста «Мерани».

… Значит, стремление вырвать из тюрьмы близкого человека, или хотя бы поддержать его морально там, в тёмном узилище – явилось первым толчком для появления на свет «Мерани»?

Или боль и обида за попранные национальные достоинство и честь, тем более усиленные подсознательной родовой памятью о былом величии и мощи народа грузинского времён Давида-строителя и царицы Тамары?

Или смутное и тяжкое предчувствие грядущих обвалов и крушений национальной породы, когда лучшие её образчики будут стерты в пыль, а иные приспособятся и выживут, и дадут потомство в череде самых различных мутаций и метаморфоз уже как бы не своей судьбы, вышвырнутые из неё вселенским ветром на обочину мировой истории?

Без пути, без дороги Мерани стремительно мчится.-

Мне вослед раздается злоокого ворона крик.

Мчись, Мерани, вперед, разрывая любые границы.

Брось на ветер всю черную горечь раздумий моих!

 

Не щади моей жизни и взмой высоко в урагане

К отдаленным ущельям над хором рыдающих рек!

Под ударами ливня и зноя летя, мой Мерани,

Ты оставь позади мой охваченный гибелью век!

 

Пусть оставлю я Родину, близких по сердцу покину

И уже никогда не увижу отеческий дом,

Там, где солнце Отчизны остынет, зайдя на чужбину,

Я неведомым звездам доверюсь в стремленье твоем.

 

И душа возликует в порыве твоем несравненном,

И любовь запылает, как огненно-пенный поток!

Мчись, Мерани, не знает предела твой бег вдохновенный,

Брось на ветер всю горечь сомнений моих и тревог!

 

Пусть умру не на Родине я, а погибну на воле,

Не оплакан никем и освистан недолею злой!

Пусть могилу мне выроет ворон в покинутом поле,

И стенающий ветер останки засыплет землей!

 

Буду я не слезами омыт, а небесной росою,

Не родные, а коршуны гибель оплачут мою!

Так лети, мой отважный Мерани, на битву с судьбою,

Укрепи меня верой и мужеством в этом бою!

Пусть умру одиноким, вдали от родимого крова

Пусть войдет мне под сердце разящего рока клинок!

Ты лети, мой Мерани, за грань бездорожья земного,

Брось на ветер всю горечь сомнений моих и тревог!

 

Ведь не зря из теснин вырывался мой дух исступленный,

И грядущий собрат повторит этот путь за меня!

Он промчится, Мерани, дорогой, тобой проторенной,

И пред черной судьбой своего не осадит коня!

 

Без пути, без дороги Мерани стремительно мчится. 

Мне вослед раздается злоокого ворона крик.

Мчись, Мерани, вперед, разрывая любые границы.

Брось на ветер всю черную горечь раздумий моих!

Есть какая-то высшая, последняя площадка-предел стремления

Мерани: деформация и гибель поэтической материи, воспроизводящей этот неистовый и безоглядный порыв. Но она же и самобновляется в его огненных вихрях.

И Мерани мчит поверх барьеров (национальных, исторических, временных), вновь превозмогая ограниченность земного срока, узость грудной клетки, определённую замкнутость и тесноту стихотворной решетки.

Туда, где в конечном счете исчезают имена автора и переводчика, возвращаясь к первоисточнику, к первоначальному подстрочнику, к Отцу, в его извечную родительскую синь…

И здесь мы замечаем, как глубоко взаимосвязаны два поэтических шедевра Николоза Бараташвили: «Мерани» и «Синий цвет».

Аполлоническая ясность «Синего цвета» усмиряет дионисическую ярость кентавра «Мерани» и он, растеряв свою массу и скорость, превращается в облако и погружается в летаргию домладеньческой чистой лазури.

Разрешается спор Микеланжело и Леонардо Рафаэлевой линией «Синего цвета» божественного Николоза.

Синий цвет неземной.

Цвет лазури родной.

Твой стоит окоем

В детстве милом моем.

 

Я уже миновал

Зрелых лет перевал.

Но, признательный сын

Этих синих глубин,

 

Я люблю горячей

Цвет любимых очей.

Это им небосвод

Синевы придает.

 

И мечтою томит

Этот гулкий зенит:

Слиться в целости с ним,

Синим цветом моим.

 

Там не холод, не страх –

Синий цвет в облаках.

Там, где вечная стынь –

Всюду млечная синь…

 

Без оград и тенет,

Над загробною тьмой

Этот жертвенный свет

Вознесется домой!

… Должен сказать читателю, что работая над переводом «Синего цвета» я преодолевал влияние бывшего у всех на слуху «Цвет небесный, синий цвет» Бориса Пастернака. Слишком инерционно-расхлябанным хореем «сработан» этот безусловно талантливый перевод. Он, на мой взгляд, слишком материален, плотно весом, в отличие от воздушно-пульсирующей ткани подлинника. Конгениально удалось воссоздать эту ткань Григорию Кочуру на украинской мове. И я благодарен судьбе за то, что знаю и люблю украинскую мову и могу читать «Синий цвет» по-украински в переложении великого мастера Григория Порфирьевича Кочура.

Голубого неба колір,

Неземного світу колір,

Споконвічний колір синій

Полюбив я в дні дитинні.

 

Та й коли за літ похилих

Сповільніє кров у жилах,-

Я зостанусь і в роки ті

Вірний кольору блакиті.

 

Повна відсвітів небесних

Голубінь очей чудесних,

І в яснім надземнім полі

То й же самий синій колір.

 

Мрій моїх блакитна зграя

Небосхилу досягає,

Де в закоханім томлінні

Я розтану в барві синій.

 

Я помру, й сльоза родини

Не окропить домовини,

І на тіло бездиханне

Лиш роса небесна кане,

 

Щоб над каменем могильним

Встати мли стовпом повільним.

Хай то буде на світанні

Жертва небесам остання.

…Так что же стоит за абсолютной законченностью и смертельным совершенством стихотворения Баратошвили? Чистый дух, его потусторонняя субстанция, подобная «Голубому цветку» Новалиса? Или зарождение новых турбулентных потоков и клубящихся космических вихрей, где опять «без пути и дороги Мерани стремительно мчится»?

3

Природа любой истинной поэзии – нелживость и верность своему сущностному составу. Два великих народа (русский и украинский) выносили и дали миру своих поэтов – Пушкина и Шевченко. И эти певцы наиболее ярко, полно и глубоко выразили и воспели в своих произведениях все достоинства и предрассудки своих народов, создали устойчивый культурный стереотип отношения к своей стране, к миру и другим народам. Смею думать, именно они по-настоящему повлияли и продолжают влиять на общественное сознание русских и украинцев. К ним, а не к лживым лидерам и главарям, обращаются в трудные минуты, ищут поддержки и совета. 

Однако, не зря эти поэты не встретились, будучи современниками. И не только по причине своего различного сословного положения в российском обществе, а скорей в силу глубинного противоположения своих этнических генотипов. Тарас Шевченко с его родовой памятью о предках, ценивших личную свободу превыше самосохранительной привязанности к жизни, никогда не смог бы воспеть усмирительную войну на Кавказе, патетически и вдохновенно воскликнуть: «смирись Кавказ, идет Ермолов!». В свою очередь, Александр Пушкин с его обостренно-личным восприятием всего геополитического пространства Российской империи и верховенства царской власти над всеми народами Руси Великой – органически не смог бы написать вот эти страдальческие строки: «За горами гори, хмарою повиті, засіяні горем, кровію политі…».

Сочувствие Тараса Григорьевича тогдашним чеченским боевикам было вызвано в первую очередь его личным неприятием рабства по отношению к его украинскому народу. У Пушкина:

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой

И назовет меня всяк сущий в ней язык.

И гордый внук славян и финн…

У Шевченко: «от молдаваніна до фіна на всіх язиках все мовчить, бо благоденствує».

И даже в поэтическом завещании двух величайших славянских гениев можно увидеть, как различаются их представления о своей посмертной славе и судьбе. Мировоззрение Пушкина эволюционировало от либерального прекраснодушия юности в сторону фундаментальной идеи самодержавия, православия и народности. Отсюда и «exegimonumentum» Пушкина с его горацаинской убежденностью в бессмертии себя, своей музы и своего государства в той форме, «как его нам Бог дал» (цитата из письма к Чаадаеву).

Так или иначе, и Пушкин, и Шевченко думали и устремлялись к будущей гармонии нашего неустойчивого и неопределенного мира. Обращались к Богу, кому в конце концов «помоляться всі язики вовіки і віки?» Но в отличии от Пушкина с ясно классическим взглядом на судьбу России («Красуйся, град Петров, и стой неколебимо, как Россия!»), Шевченко не приводила в восторг «пехотных ратей и коней однообразная красивость». И сквозь утрированно римский профиль северной российской столицы, упорно не замечая ее, настоянной на культуре античности, красоты Тарас Шевченко видел как в горах далекого Кавказа «течуть кровавії ріки». Даже похоронить себя он завещал вне пределов золотой клетки Летнего сада «серед степу широкого, на Вкраїні милій». 

…Но в той, уже почти умозрительной и непостижимой дали, где «народы, распри позабыв, в единую семью соединятся», «в сім’ї вольній, новій», Александр Пушкин слышит «як реве ревучий» Тараса Шевченко и стремительно мчится Мерани Николоза Бараташвили.

4

Не совпадают, но рифмуются некоторые времена и эпохи. В глухом нашем безвременье конца 70-х годов ХХ века я переводил стихотворение Илико Чавчавадзе «Сон». И вспоминал при этом поэму Шевченко с подобным названием. Речь в этом стихотворении идет о торжестве небытия над жизнью, о превосходстве абсурда над здравым смыслом. Тяжелое предчувствие глухой случайной смерти или еще более страшного, чем смерть, незаметного и постепенного омертвления души задолго до физического уничтожения тела: 

Был в свете лунном растворен

Страны моей родной простор.

Лишь только брезжила сквозь сон

Неверная граница гор.

 

…Ни слова, ни души вокруг.

Заснули все. И ныне спят.

Лишь стон в ночи – гортанный звук.

Но брата зов не слышит брат.

 

Один я был… О, Боже мой,

Отчизна горная моя,

Скажи, очнемся ль мы с тобой,

Пройдя за грань небытия?

… В грузинской поэзии начало рода, родовой императив сдерживает и хранит в поле своего притяжения личность художника с его эгоцентризмом и вечными попытками вырваться из плена родовой стихии. При всей внешней близости поэтического мотива «Мерани» Бараташвили и, скажем, «Пьяного корабля» Рембо, или даже «Фазиса» Адама Мицкевича – различны и разновекторны изначальные установки и, как теперь говорят, архетипы этих стихотворений. Там, где европейский гений, разрывая родовую пуповину со своей землей, уносится в сумеречную зыбь своего подсознательного океана, грузинский поэт обращается к грядущему собрату – земляку, другу, читателю, о ком не ведаешь, но ради кого живешь на Земле.

И у Илико Чавчавадзе в «Элегии» брезжит, зыблется, дрожит увиденный будто сквозь слезы, родной пейзаж, да и не пейзаж даже, а видение грядущей розни, братоубийства, своего космического одиночества в неузнаваемой ирреальной своей стране… 

Стране, зажатой между Востоком и Западом, входящей в состав огромной и непредсказуемой сверхдержавы с хорошо отлаженным полицейско-бюрократическим аппаратом, нацеленным на жестокое подавление любых национально-освободительных движений своих сателлитов.

И боль за судьбу Сакартвелло разрывает сердце Илико последним апокалиптическим вопросом о цели и смысле существования своего народа в истории.

…Выжить духовно и физически и остаться собой в поле самых различных влияний и поведенческих модулей; сохранить себя, свою веру, свой язык, не замыкаясь при этом в местном эгоизме, но и не поддаваясь ассимиляции более сильных в политическом и военном положении народов – для этого и существует национальная культура во всей своей неповторимости и красоте.

5

«Дни человека, как трава, как цветок полевой, так он цветет.

Пройдет над ним ветер, и нет его, и место его уже не узнает его.»

Эти стихи древнего псалма приходят мне на память, когда я думаю о стихотворении «Фиалка» Важа Пшавелы.

О чем думал, что переживал «грузинский Гете» – Важа, когда гроб его жены стоял на столе в его высокогорной деревенской хижине?

Быть может, и не нужно нам знать об этом, читая дивные и светлые даже в скорби своей стихи «Фиалка».

У Михаила Коцюбинского в гениальной новелле «Интермеццо» художник, тайно упрекая себя в кощунстве, даже умирающую дочь свою хочет поскорее запечатлеть в рисунке, и, повинуясь законам искусства, придать форму своему страданию и ее предсмертным мукам…

Так поступил и Важа, написав целомудренно тихие стихи о своем горе:

Скажите фиалке моей:

«Надежда моя и отрада, 

Зачем ты явилась на свет,

Исполненной зла и распада, – 

У нас не бывало, и нет

Заветного райского сада.

 

Так скройся в беспамятной мгле,

Добычею стань перегноя,

Укройся хотя бы в земле

От стрел смертоносного зноя.

Земля, я тебе предаю,

Твоей тишине потаенной

Родную фиалку твою.

Прими же цветок погребенный.»

6

Неповторимых братьев Шата, Николоза, Вожу, Илико, Галактиона и Тициана родили и воспитали грузинские земля и небо, и потому так целостно бытие грузинской поэзии на всем ее многовековом протяжении, вплоть до нашей смутной и упадочной эпохи.

Для нас существенным и важным в извечном чередовании времен упадка и расцвета является присутствие грузинского Гения на грузинской земле, не оставляющего ее никогда.

…Сумеречные крылья врубелевского демона, казалось, осенили поэзию Галактиона Табизде. В эпоху Шота Руставели солнце Грузии достигло зенита, но в ХХ веке оно быстро идет на убыль и бросает холодновато-алые отсветы на страницы Галактионовой книги «Ветер, Мировую войну несущий».

Солнца июньского медь похоронная!

Солнце, достигнув зенита, почило

И не закрыты зеницы бессонные,

О, как безропотно гибнет светило.

 

Солнца июня предсмертное зрение.

О, у него открыты глаза!

Солнце скончалось в ином измерении

И у него открыты глаза!

 

И голосам вечереющим внемля,

Там, в угасающем мире сквозя,

Солнце с мольбою взирает на землю

И у него открыты глаза.

 

Что ж там случилось? Откуда доносятся

Лиры прощальные звуки: «Навек?»

Струн обрывается разноголосица,

С хохотом мечутся ветер и снег.

 

И прерывается немощь дыхания…

Или почудилось пение там,

Где так беззвучно секунд убывание

И поминанье по милым теням?

 

Лето проходит тропой увядания…

Так для чего же, надежда моя,

В это последнее солнцестояние

Вновь возвратился на Родину я?

 

Солнца ль почтить неоплаканный прах,

Или испить безутешной печали

В этих глубоких и нежных глазах,

Что голосам серафимов внимали?

О, безнадежного взора слеза!

Тенью становится бархат портьеры.

Всюду открытые стынут глаза – 

Это незримо рыдает Церера.

 

И в глубину этих глаз заглянуть

Жаждет душа, к замиранью готова

И остается единственный путь:

Смерть – завершение круга земного.

 

Солнца открытые стынут глаза.

О, у него открыты глаза!

Оно скончалось в иной стороне

И у него открыты глаза.

Замечательный грузинский философ и литературовед Реваз Тварадзе составил подробный и проникновенный комментарий к этому стихотворению. Его виденье существенным образом повлияло на меня при переводе «Мзео тибатвис» (солнце июня) на русский язык. При прочтении и переводе «Мзео тибатвис» я припоминал живопись Черленюса, музыку Шонберга, поэзию Блока, Мандельштама, украинских неоклассиков Ивана Драй-Хмары и Николая Зерова. 

Эти прекрасные и пророческие стихи в общем художественном контексте ХХ века на своем высоком грузинском языке говорят о завершении и гибели какого-то огромного жизненного периода не только нашей земной истории. Сбой космического ритма определяет движения торжественного реквиема и заупокойного плача по солнцу месяца сенокоса.

В антропософском учении Штейнера, с которым, безусловно, был знаком Галактион, солнце есть символ Христа и можно предположить, что это стихи о крестной и мученической гибели Божьего Сына на Голгофе…

Вместе с солнцем месяца сенокоса угасает божественная энергия нашего мира, смещается ценностный строй небесных и земных иерархий, вернее сказать – они с какой-то последней, близорукой и отчаянной нежностью проницают, прощают и прощаются друг с другом… 

И здесь я хочу припомнить и процитировать Платона и Дионисия Ареопагита – их воззрения помогают глубже постичь трагическую музыку стихотворения Галактиона.

«…Причина, по которой Бог изобрел и даровал нам зрение, именно эта: чтобы мы, наблюдая круговращение ума в небе, извлекли пользу для круговращения нашего мышления, которое сродни тем небесным круговоротам, хотя в отличие от их невозмутимости, оно подвержено возмущениям, а потому, уразумев и усвоив природную правильность рассуждений, мы должны, подражая безупречным круговращениям Бога, упорядочить непостоянное круговращение внутри нас»

(Платон. Соч. М., 1971 т. 3, ч. 1, с. 488)

«Наша иерархия … соответственно нам самим есть в некотором смысле символическая, имеющая нужду в чувственных (вещах) для божественного возведения нас от них к (вещам) духовным»

(Дионисий Ареопагит. Книга о церковной иерархии. Гл. 1 Пар.2 – Писания св. отцов и учителей… Спб., 1855, т.1, с.12, 15)

Итак: 

Гармония есть в небесах,

Гармония в стихийных спорах.

И стройный мусикийский шорох

Струится в зыбких камышах.

Ф. Тютчев

И даже если Тютчев пишет о полном созвучии в природе и сокрушается о своем человеческом разладе с ней, то Галактион уже и в самой музыке сфер слышит звуки близящегося крушения и распада после гибели Божественного Солнца. Действие этой космической мистерии переносится в душу поэта и непосредственно касается судьбы его любви в жесточайшей земной реальности войны, революции, террора:

Солнце июня, спаси милосердное,

Убереги от косы беспощадной

Душу возлюбленной, душу бессмертную,

Что просияла нам светом отрадным.

 

Рыцарь Грааля, мольбой бескорыстною

Я заклинаю: «Помилуй любимую.

В ожесточеньи страданий неистовых

Солнце июня, любовь пощади мою.

 

Пахнет разрытой могилою время,

Время великой беды накануне.

Нож, занесенный над нами, над всеми,

О, пощади ее, солнце июня!

 

…Третьим переведенным мною стихотворением Галактиона является «Лазурь или роза в песке» из книги «Ветер, мировую войну несущий».

 

Божья Матерь Пречистая, солнце-Мария!

Жизнь моя – сновидение о розе в песке;

Лепестки ее ливни омыли слепы

И лазурь просияла над ней вдалеке.

 

Скроет ночь бесконечная горы и поле,

Только если ударит твой свет по глазам,

Изнуренной бессонной тоской алкоголя,

Будто грешница, я припаду к образам.

 

И, безвольно, лицо уронив на ладони,

Я приникну к тяжелым церковным вратам.

Луч рассвета ворвется под своды Сиони,

И встрепещет прозрачными ризами храм!

И тогда я скажу: «Вот стою пред тобою,

Лебедь, раненый ликом твоей красоты.

Так взгляни же, Мадонна, в лицо испитое,

Что так долго и мстительно мучила ты.

 

Торжествуй над моим ненавидящим взглядом – 

В нем когда-то сияла фиалок роса,

А теперь закипают презреньем и ядом

От вина и бессонниц больные глаза.

 

Так ли, Дева, тебя призывали поэты?

Иль твой образ уже безвозвратно далек,

И у ног твоих в поисках горнего света

Умирает душа, как слепой мотылек?

 

Где ж найти воздаянье потерянной вере,

Если рухнул незримо воздвигнутый град? – 

Не остался с тобою в раю Алигьери

И со мною опять низвергается в ад!

 

И когда на пути моем встанет однажды

Смерть и тень, о проклятой напомнив судьбе,

Даже перед причастием я не возжажду

Твоего утешенья, забыв о тебе.

 

Жизнь моя промелькнет сновидением пьяным,

Будто дикие кони промчатся в бреду,

Но под небом твоим, прошумев ураганом,

Я в твою милосердную землю сойду.

 

Божья Матерь Пречистая, солнце-Мария!

Жизнь моя – сновидение о розе в песке;

Лепестки ее ливни омыли слепы

И лазурь просияла над ней вдалеке.

…В одной из реставрационных мастерских Тбилиси я видел древнюю растрескавшуюся фреску Богоматери. Ее лик был искажен и обезображен временем, беспощадным даже к величайшим произведениям искусства. Но сквозь «чуждую чешую» тусклых красок, похожих на заскорузлые старые обиды, просвечивало небесное платье ее высокой и ясной лазури, Богом вдохновенный синий цвет Шота, Николоза и Галактиона.

7

Современником Галактиона и даже родственником его был Тициан Табизде. О, когда б ему выпала судьба прожить такую же долгую жизнь, как его тезке – знаменитому венецианскому художнику 16 века.

…Только Тициан Табидзе преждевременно погиб, замученный Бериевскими палачами в подвале тбилисского НКВД. И случилось это с ним в черном 1937 году, вскоре после похорон его застрелившегося друга и собрата по искусству – Паоло Яшвили. Паоло, занесенный тогда в черные списки, и предчувствуя расправу, покончил с собой прямо в доме Союза писателей Грузии, возле чучела медведя в приемном зале. Охваченные страхом люди долго не решались убрать труп Паоло. И только Тициан Тобидзе отважился похоронить достойно своего собрата. Когда он возвратился с кладбища, возле его дома стоял черный ворон…

«Мзео тибатвис», солнце июня вступило тогда в фазу адского огня и об этом сказано у Тициана (цитирую по памяти перевод С. Спасского):

Наше солнце пылает неистовым жаром,

Все сжигая губительной силой.

Станет мертвым, седым и надтреснутым шаром

Над моей безымянной могилой.

…Навсегда непостижимой останется тайна поэтического перевода – всегда открытая земле и небу возможность постижения и понимания самых разных людей и народов.

Я завершаю мой очерк о грузинской поэзии переводом стихотворения Тициана Табидзе «Окроханы». Вот его тщательный и подробный подстрочник, составленный дочерью поэта – Нитой Табидзе:

Если ты поэт и мужчина (вашкаци – настоящий мужчина) – рассвети!

Рассвети – вот хотя бы как это утро в Окроханах;

не пиши стихов – будь ленивым.

 

Кто это взошедшее солнце начинил огнем, как будто гранату? – 

В этом огне расплавятся твои рифмы и обуглится твое сердце.

 

Стой, стой стойко, как Кер – Оглы!

Погляди вниз на Мрабду – не пиши стихов. Будь ленивым!

 

Ты готов задрожать от любого трепета «дуновения», ну а он (Кер Оглы) сносил пули молний и устоял!

И если ты поэт и мужчина – так сумей промолчать целое столетие, или спой внезапную песню как один соловей из Удзо!

Много нас теперь, говорящих в рифму, только где же найдется тот стих, что снесет обвал обрушившихся столетий?

Так давай же заквасим мацони наших стихов и спустимся на ослике вниз – возможно, кому-то это придется не по душе, но никто этому не удивится.

Пусть читатель услышит хотя бы две строки этого стихотворения по-грузински (в транскрипции):

Ту поэту хар, да хар вашкаци, гатенда исев, рогорц гатенда! 

(Если ты поэт и мужчина – рассвети!)

То есть, приближаясь к Творцу, и сам, будучи Божьим творением, – не пиши стихов о рассвете в Окроханах. Сам стань этим взошедшим светилом, соверши радостную жертву, преобрази себя и свое искусство в само Солнце.

Если ты поэт и душой не слаб – 

Рассвети, будто неба высь!

В Окроханах – вот этим утром хотя б – 

Не пиши стихов, поленись!

Видишь – солнечный раскален гранат.

Кто его напитал огнем?

В том огне все рифмы твои сгорят

И обуглится сердце в нем!

 

Если ты поэт и к тому ж герой – 

Погляди на Марабду вниз.

Будто Кер-Оглы этим утром стой.

Не пиши стихов, поленись.

От толчка ты в страхе готов дрожать,

Ну а он и молний обстрел

Сам раскат грозы и грозе под стать, 

Содрогаясь, сносить сумел.

 

Ну так вот, если истинный ты герой – 

Так века промолчать сумей,

Иль внезапную песню фальцетом спой,

Как в Удзо один соловей;

Много нас теперь, горемык-певцов,

Каждый, может быть, и неплох,

Только где ж тот стих, что в конце концов

Одолеет обвал эпох?

 

Так давай же заквасим мацони слов

И на ослике вниз свезем

Наш товар, что, возможно, совсем не нов,

Но привычен в краю родном.

 

«Окроханы» – стихи-счастье радостного и полного растворения в родной истории и природе, исполненные высочайшего уважения к жизни, стихи-поступок – связующая вертикаль земли и неба, духа и плоти, разума и сердца.

Счастлив был поэт, написавший такие стихи…

Счастлив был и переводчик, исполнивший на своем языке такую вдохновенную песню!

Наверное, грядущие и неизвестные мне читатели будут судить о достоинствах произведений искусства нашего времени. Оригинальных и переводных. Способны ли мы были понять и передать на своем языке Шекспира, Гете, Шевченко, Руставели? Залогом душевного здоровья нашего мира да пребудут поэтические переводы. И я обращаюсь со словами благодарности к людям, что помогли мне услышать грузинскую поэзию. Есть у Георгия Леонидзе стихи о переписчике древних книг:

Слава тем, кто меня не отринул,

Кто мне хлебом помог и вином.

В даль веков я как невод закинул

Эту повесть о веке моем.

(пер. Б. Пастернака)

Форма входа

Наши контакты

Почтовый адрес: 04080, г. Киев-80, а/я 41

Телефоны:

По вопросам издания книг: +38 (044) 227-38-86

По всем вопросам конференции "Язык и Культура"+38 (044) 227-38-22, +38 (044) 227-38-48

По вопросам заказа и покупки книг: +38 (044) 501-07-06, +38 (044) 227-38-28

Email: Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра., Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра. (по вопросам издания и покупки книг), Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра. (по поводу конференции "Язык и Культура")

© Бураго, 2017 

.