На древе человечества высоком

Ты лучшим был его листом,

Воспитанный его чистейшим соком,

Развит чистейшим солнечным лучом!

Федор Тютчев. «На древе человечества высоком»

Сжато, но очень точно охарактеризовал монографию С.Б. Бураго (1948 – 2000) – «Александр Блок. Очерки жизни и творчества» – известный блоковед А.М. Турков (1924 – 2016) в короткой вступительной статье к ней – «Томов премногих тяжелей...»¹. Уже только самим заголовком ученый, прибегнув к цитате из стихотворения А. Фета (1820 – 1892) – «На книжке стихотворений Тютчева» (1885), сразу направляет внимание на смысловую (дву)направленность, которую обретает, а, обретя, кодирует в этой ситуации фетовская строка.

А.М. Турков понуждает реципиента вспомнить всю строфу стиха и таким образом уловить то, что ею со сдержанной эмоциональностью, но взвешенно определяется значительность монографии С. Бураго. И это является первым заключенным в заголовке вектором, передающим не только ту высокую оценку, которую ученый дал бураговской книге, но и пережитое им волнение, полученное при ее чтении:

Но муза, правду соблюдая,

Глядит — а на весах у ней

Вот эта книжка небольшая

Томов премногих тяжелей.

[18]

Второй вектор направляет к началу стиха А. Фета, и тем самым А. Турков привлекает внимание, во-первых, к ключевым моментам, характеризующим сущностные черты А. Блока-поэта и человека:  

Вот наш патент на благородство, –

Его вручает нам поэт; 

Здесь духа мощного господство, 

Здесь утонченной жизни цвет.

[18] 

Более того, этот вектор вызывает в воображении не только живой образ духовного мира Александра Блока, выраженного им с непревзойденной художественной силой, но и созвучный с ним мир Сергея Бураго, нашедший свое отражение в его книге о великом Поэте.

При соотнесении фетовской строки: «Но муза, правду соблюдая, / Глядит – а на весах у ней...» с принципами подхода С. Бураго к литературным явлениям, прежде всего, к произведениям А. Пушкина и А. Блока – приковывают к себе внимание два ключевых слова: правда и весы. Именно они очень точно выражают стремление ученого к взвешенности высказываемых мыслей, самого хода своих рассуждений и аргументации выводов. Современный писатель и критик С. Шергунов, говоря о В. Астафьеве, заметил: «Главное, чего нам всем не хватает сегодня, – это искренности и жажды справедливости» [17]. Труды С. Бураго в значительной мере компенсируют эту нехватку уже только самой методологической установкой, способствующей не только индивидуальному, но и коллективному поиску путей к объективности, к постижению истины. Своей цели в монографии «Александр Блок. Очерки жизни и творчества» ученый достигает через прямой и опосредованный диалог со своими предшественниками – В. Жирмунским (1891 – 1971), Л. Долгополовым, Анат. Гореловым (1904 – 1991), Д. Максимовым (1904 – 1987), А. Турковым и др., четко определяя, с одной стороны, синхронность со-думания с ними, с другой – не менее четко обозначая границы разделения, возникающие благодаря новому ракурсу видения. Кроме того, специфика дискурса, весь стиль С. Бураго позволяет ему не только включить в блоковедческий контекст свою концепцию и охарактеризовать ее взаимодействие с ним, но и побудить реципиента идти дальше этой дорогой, ибо каждый бураговский абзац предстает как тезис, требующий развития.

В этом отношении особенно показателен тот фрагмент монографии, где речь идет о пушкинской традиции в творчестве А. Блока.

«…Столь свойственное раннему Блоку простое отрицание города как символа исторической жизни, – пишет С. Бураго, – сменяется – под влиянием социальных событий в России – пристальным вниманием к роли Петербурга в русской истории.

Петербург – особый город России, и отношение к нему в русской культуре, начиння с XVIII века и по начало XX века было далеко неоднозначным. В XIX веке наиболее ярко проблема Петербурга, города, ставшего символом русского самодержавия, а одновременно и проблема исторической перспективы реформ Петра наиболее ярко представлена в “Медном всаднике Пушкина”» [4, 67 – 68].

Казалось бы, что сказаного вполне достаточно для того, чтобы непосредственно перейти к блоковским стихотворениям «Петр» и «Поединок», сопоставляя их с пушкинской поэмой, однако С. Бураго идет другим путем. Приостанавливая развитие своей мысли, он концентрируется на концептуальных положениях Л. Долгополова. Теперь внимание реципиента сосредоточено на долгополовском анализе двух контрастирующих образов Северной столицы в «Медном всаднике» – величественного Петербурга («Красуйся град Петров...») во «Вступлении» и трагическим Петербургом («Над омраченным Петроградом...») основной его части. С. Бураго «предлагает» послушать голос родственного ему по духу Другого и таким образом войти вместе с реципиентом в состояние творческого диалога. С этой целью он вводит в свой текст обширный фрагмент из монографии «На рубеже веков», в которой говорится:

«Образовались как бы две разнородные традиции в истолковании и осмыслении города и роли петровских преобразований – традиция литературная и традиция научно-публицистическая. Историков, публицистов привлекала проблема исторической судьбы России сама по себе, в ее, так сказать, чистом виде. И здесь на первый план естественным образом выдвинулась концепция безусловной прогрессивности дела Петра, благодаря которому Россия оказалась вдвинутой в единый поток европейской жизни. Писателей же, напротив, привлекала проблема судьбы страны не сама по себе, а сквозь призму судьбы  отдельного человека. И здесь столь же естественно, в центре оказался трагический аспект  освещения темы судьбы; также в соответствии с пушкинской традицией, она приобретала драматический характер. Соответствующим образом трансформировался в сознании писателя и облик Петербурга. Он полностью утрачивает в художественном творчестве черты величия, зато ярко и многосторонне» [9, с. 68]. 

Внимательный взгляд на бураговской текст не позволяет принять этот фрагмент только как цитату, которая напоминает долгополовскую мысль, его функция сложнее: она состоит и в том, чтобы сложить представление о необходимости выбора, перед которым оказался А. Блок. И не только. Цитируя, С. Бураго удается дать прочувствовать внутреннее состояние поэта, ощутить его присутствие таким, каким он был еще до или в момент написания стихотворений «Петр» и «Поединок»².

Для последующего фрагмента тоже характерна двувекторность: в нем автор достигает две цели. Прежде всего, он выражает свое со-звучие с Л. Долгополовым, положительно оценивая его концепцию, развернутую ученым в монографии «На рубеже веков», что свидетельствует о наличии тут в бураговском стиле элемента рецензирования:

«В этой работе, – пишет С. Бураго, – Л.К. Долгополов в высшей степени интересно исследует “миф о Петербурге”, миф, реально существовавший в истории русской литературы с XVIII по начало XX века» [4, с. 68].

Однако это только один, возможно, даже не самый основной содержательный пласт – пласт аналитико-оценочной мысли, но есть и другой  – широкое многоголосое диалогическое поле, в которое решительно входит автор, втягивая в него за собой и своего реципиента. Обращает на себя акцентуация внимания на словосочетании – «миф, реально существовавший...». Иными словами, мысль и ею смоделированная действительность предстают не фикцией, а как ощутимая реальность. 

Одновременно указание на книгу «На рубеже веков», где миф о Петербурге представлен в своем поэтапном развитии: от зарождения в XVIII в., контроверзийных концепций в XIX в. (Пушкин ↔ Достоевский) до его модификаций в конце XIX – начале ХХ вв. (Блок, Белый, Мережковский), – позволяет вписать в этот контекст и монографию С. Бураго «Александр Блок. Очерки жизни и творчества» как необходимое его звено. Ведь Л. Долгополов, написав, что «Блок поставил «Петербург» Белого в прямую связь с традицией, идущей от Пушкина», все свое внимание сосредоточил именно на этом романе. А С. Бураго новаторски разработал пушкинско-блоковскую линию, что явилось его самостоятельным голосом. Однако, недостаточно констатировать только это, прежде всего, по двум причинам: С. Бураго, с одной стороны, раскрывает у А. Блока и типологические, и индивидуально-блоковские стороны Петербургского мифа; с другой – он впервые устанавливает, что для поэта сотворение мифологического образа города не было самоцелью, «реально существующий миф» выполнял и служебную функцию, ибо «был одним из путей постижения современной ему России» [4, с. 68]. И если Л. Долгополов справедливо утверждал, что «“Окно в Европу” оказалось окном не только в Европу, но и для литературы – окном прежде всего в саму Россию³, в гущу противоречий ее исторической и социальной жизни» [9, с. 191], то С. Бураго, «заглянув в это окно», сосредоточился на мировоззренческих и ментальных проблемах, в том числе и на проблемах этического характера, что акцентировано им: «Историческое дело Петра – представлено здесь с этической стороны» [4, с. 69]. 

Новый ракурс видения потребовал от ученого и новых подходов раскрытия особенностей поэтики А. Блока, осознания им формо- и смыслообразующих функций структурных соотношений в тексте. Сначала С. Бураго – как и анализирующий сюжет романа «А. Белого «Петербург» Л. Долгополов – идет путем сопоставления сюжетных ходов в пушкинском «Медном Всаднике» (1833) и блоковской «Петербургской поэме» (1904), «распавшуюся впоследствии на два стихотворения: “Петр” и “Поединок”»: 

«Стихотворение “Петр”, – пишет С. Бураго, – бесспорно зависит от “Медного Всадника”: в центре его, как и у Пушкина. – памятник Петру I в Петербурге, как у Пушкина, этот монумент оживает; как и у Пушкина, в первой строке Петр не назван по имени, а в третьем лице – он. Как и у Пушкина, здесь действует темная сила, которая “будет город свой беречь” “мечом”, охраняя его незыблемость» [4, с. 69].

И затем сразу переходит к вопросам поэтики, сосредоточив внимание на христианской символике, употребленной «весьма своеобразно, в перевернутом виде», на парадигматических соотношениях двух всадников (один в тексте, другой возникает ассоциативно за текстом):

Петр I и змей ↔ Георгий Победоносец и змей.

И если Георгий Победоносец убивает страшного змея, несущего смерть, то Петр вступает с ним в содружество: у А. Блока свистящий и неизменно бодрствующий змей – опора для «монарха-развратителя». При этом С. Бураго впервые отмечает, «что символическое “преображение действительности” строится у А. Блока на скрупулезном следовании конкретной действительности: в памятнике Фальконе массивная фигура всадника в самом деле поддерживается змеей, без которого все сооружение непременно бы рухнуло» [4, с. 69].

Учитывая, что «поэма Пушкина «Медный всадник» составила эпоху в литературной истории петербургской темы» [9, 167], С. Бураго мастерски включает в диалогическое поле и самого А. Блока, и его интерпретаторов. Прежде всего, в это поле входит и сам ученый, но теперь уже с взятыми за единый гипертекст монографиями «Александр Блок...» и «Мелодия стиха», с § 1 из третьей главы – «Мелодия, композиция и смысл поэмы А.С. Пушкина “Медный всадник”». Но не только это. Особенность бураговского диалогического поля заключается в том, что оно способно – в сознании информированного реципиента – вбирать в себя концепции иных авторов, которых ученый не упоминает и не мог упоминать. Ведь со времени написания С. Бураго книги об А. Блоке прошло немало лет. И в ХХI в. диалогическое поле обогатилось новыми учасниками диалога, заявляющими о появлении необычного ракурса видения, в частности, поэмы А. Пушкина «Медный Всадник». Тут снова вспоминается бураговская отсылка к Л. Долгополову, к разделу книги «На рубеже веков» – «Миф о Петербурге и его преображение в начале века», где тезисом / вступлением служит получающая в тексте свое развитие мысль: 

«Встреча пушкинского Евгения – “маленького человека” – с грозным Медным всадником не раз отзовется в русской литературе конца XIX – начала XX вв.» [9, с. 158].

По ходу развертывания этого тезиса автор прослеживает многоаспектность понимания и художественных интерпретаций встреч Евгения с Медным всадником: Петр и Евгений – оба борцы против косности и застоя (П. Якубович-Мельшин) [9, с. 158], «маленький человек» противопоставлен Петру в бытовом плане (А. Ремизов) [9, с. 159] и т.д. Действительно, не раз эта «встреча» вызывала и продолжает вызывать новые трактовки и аллюзии в литературоведении. А это не только дополняет ассоциативные ряды, но и создает условия для их расширения. В нашей современности значительный интерес представляет аналитико-рецептивный континуум Л. Долгополов – С. Бураго – О. Богданова.

«В отечественном литературоведении сложилась традиция восприятия поэмы А.С. Пушкина “Медный всадник” в контексте идеологемы “личность ↔ государство”, – пишет исследовательница. – Данный конфликт действительно намечен в поэме. Другое дело: как он реализуется  и что лежит в его основании?

В этом отношении, прежде всего, обращает на себя внимание структурно-композиционное построение текста» [3, с. 46].

И, исходя из структурно-композиционного построения текста – с подобной позиции блоковское стихотворение «Петр» анализирует и С. Бураго, – О. Богданова рассматривает первую «встречу пушкинского Евгения с Петром и приходит к выводам, которые обращают взгляд реципиента и к современной действительности:

«Петр и Евгений, – говорится в монографии, – вступают в сценические взаимоотношения, их образы сопоставляются. Однако их образный диалогизм основан не на противопоставлении, как принято считать, но на сопоставлении, не на антитетичности, но на параллелизме.

Если образ Николая I (и Александра) ассоциативно “принижен” рядом с образом Петра, то Евгений, наоборот, скорее возвышен» [3, с. 58 – 59].

Анализируя пушкинский текст, О. Богданова заостряет внимание на принципе параллелизма, организующего «мизансцену» в картине наводнения и бушующей Невы, помогающего уяснить внутреннюю сущность конфликта: Петр восседал «на грозном вздыбленном коне впереди Евгения», а за ним Евгений – на мраморном льве в позе Наполеона: «Без шляпы, руки сжав крестом...» [3, с. 59]. Их взоры устремлены в одну и ту же сторону, но видят они не одно и то же, и думы их различны... К этому следует еще добавить: параллелизм подчеркивается тем, что Евгений в этой сцене, как и Петр во Вступлении, назван не по имени, а в третьем лице – он: 

«Стоял он дум великих полн» (Петр) – «О чем же думал он?..» (Евгений)

О. Богданова по этому поводу пишет: 

«Кажется, подобие Евгения кумиру иронически снижено, однако оно иронично же, но идейно значимо удвоено (или даже утроено) сопоставлением с угадываемым Наполеоном, другим кумиром, предметом поклонения не одного поколения – “Мы все глядим в Наполеоны...” И что особенно важно – преддекабрьского поколения, поколения тех отечественных наполеонов, вместе с которыми другой Евгений, Онегин, должен был выйти в Х главе “романа в стихах” на Сенатскую площадь» [3, c. 59].

Возможная ассоциативная цепь крайне сложна, заставляющая осмыслять биение философской и художественно-философской мысли в кризисные моменты истории. 

Во-первых, имя Наполеона, которое акцентирует О. Богданова, – это не только отсылка к памяти о восстании декабристов, как предупреждение на будущее, но и направленность через многие звенья цепочки к А. Блоку и А. Белому, Ф. Достоевскому («Бесы»), Л. Толстому («Война и мир»), М. Горькому («Жизнь Клима Самгина»). Из этого перечня – в связи с исканиями А. Блока – необходимо выделить и подробнее остановиться на романе Л. Толстого «Война и мир», который отсылает в определенном смысле к судьбоносному, как подчеркивает С. Бураго, итальянскому периоду поэта:

«...в художественном творчестве Толстого (сейчас прочитывается “Война и мир”), в итальянском искусстве, – пишет ученый, – Блок искал той определенности красоты и добра, той почвы и твердого основания жизни, без которых существование человека, его собственное существование было немыслимо. В этот период поэта с особой силой притягивает к себе строгая определенность пушкинской поэзии...» [4, с. 118].

Процитированный отрывок бураговского текста особенно значим тем, что он, с одной стороны, указывает на диалогические отношения А. Блока не только с А. Пушкиным и Л. Толстым, но и – через слово красота – с Ф. Достоевским и А. Чеховым (конкретно о них у С. Бураго речь пойдет дальше); с другой – отрывок свидетельствует, что в концепции ученого блоковский мир носит динамический характер.

Во-вторых, богдановская интерпретация приводит к актуализации пушкинско-гоголевского вопроса: «Куда ты скачешь, гордый конь, / И где опустишь ты Копыта? (А. Пушкин); «Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка несешься? ...куда ж несешься ты? дай ответ...» (Н. Гоголь). Этот вопрос, безусловно, волновал А. Блока – пусть не в этих формулировках – и бураговская книга говорит о том, как к нему подходил поэт не только в художественном, но и во всем своем творчестве. Не трудно понять, что теперь он проецируется и на нашу пост-постмодерную действительность: начало XIX в. и начало XXI в. представляют собой один континуум как причина и следствие. И для более четкого уяснения важна прорисованная, акцентуированная А. Пушкиным “мизансцена”: Петр и Евгений на одной линии. Петр – спиной и не видит Евгения (он для него не существует); Евгений видит / не видит Петра, поглощенный личной трагедией (личный опыт: по Л. Долгополову – А. Белый; по Л. Долгополову и С. Бураго – А. Блок). Евгений еще не понимает, что зерно для бунта уже закралось в его душу... Тут поэт дает ощутить весь трагизм смысла, заключенного пока только в возможной угрозе монарху «Ужо тебе!» А за наполеоновским жестом по ассоциации встает, как призрак, Французская революция, приведшая к власти Наполеона, ее образ, в т. ч. и с ее гильотиной, и Пугачевское восстание, потому что за текстом звучит пушкинское: «Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!» 

Ассоциативные ряды, которые возникают у реципиента при содействии бураговского анализа стихотворения А. Блока «Петр», частично в общем плане перекликаются с теми, что порождаются в результате со-думания с О. Богдановой, и могут быть определены словами: тревога, беспокойство...

Однако различие состоит в том, что С. Бураго акцентирует внимание на развращении Змеем... Этот момент уже в какой-то мере отвлекает от Петербургского мифа и, заставляя думать о современной А. Блоку действительности более широко, указывает на процессы, которые ведут к утратам духовных и моральных ценностей. Рассматривая отзвуки пушкинской традиции у А. Блока, сравнивая стихотворение «Петр», в котором ощущалась «потенция народного протеста» [4, 78], со стихотворением «Вися над городом всемирным», где показано, что протест стал грозной реальностью, С. Бураго пишет: 

«Блок не только утверждает, что самодержавие – это темная сила, но и утверждает его историческую обреченность. <…> “Медный всадник” отяжелел и стал прямым и безусловным выразителем мглы” ...медь превратилась в черный чугун. <…> ...коварная, змеиная тишина чревата будущими социальными взрывами» [4,  78 – 79].

С. Бураго, ссылаясь на Л. Долгополова, подчеркивает еще один существенный момент: Петербург в начале ХХ века предстает не сам по себе, не в чистом виде, «а через призму судьбы живущих в нем людей. Они вроде бы подчинены воле монарха. Но потенциальный протест этой воле есть: Петр вынужден с заалевшим не то от зари, не то от крови мечем в руке “беречь” свой город» [4, с. 70]. Очевидно, что три исследователя, принадлежащих к разным периодам истории, подчеркнули пророческую функцию поэзии А. Пушкина и А. Блока, их прозрение и предупреждение.

 Безусловно, цепочка аналитико-рецептивного континуума Л. Долгополов – С. Бураго – О. Богданова втягивается в более обширный научно-рецептивный континуум, в его безмерное время-пространство для (поли)диалога, куда уже входят – а со временем войдут еще – крупные литературоведы – представители разных эпох. Среди них такие, как А. Александров, А. Горелов, П. Громов, В. Жирмунский, Лев Лосев, В. Орлов, З. Паперный, А. Турков, и др. Многие из них фигурируют в тексте С. Бураго. Но полемичный аспект в монографии «Александр Блок. Очерки жизни и творчества», на наш взгляд, сознательно не заостряется, хотя он и присутствует: С. Бураго не ставит своей задачей ниспровергать кого-либо, доказывая свою правоту, он выдвигает, развивает и обосновывает свое видение А. Блока. Особенно ученый активен там, где речь идет о В. Соловьеве, Д. Мережковском, З. Гиппиус, В. Брюсове и др. И опять это делается для того, чтобы вписать А. Блока в полный противоречиями водоворот Жизни и Мысли. Там, где необходимо, С. Бураго опирается на своих предшественников, будь то В. Орлов, Д. Максимов, А. Горелов или кто-либо другой. Но всегда он идет своим путем. Взять хотя бы  научное наследие Д. Максимова, о котором М. Орлова пишет: 

«По словам П. Куприяновского, Д. Максимов “заложил фундамент науки о русском символизме” <…> “Как ученый М[аксимов] делал упор на смысловую составляющую текстов, и этим объясняется его осторожное отношение к формализму и структурализму”» (курсив мой. – Л. О.) [10, 548].

Анализ текста «Александр Блок. Личность и творчество» позволяет утверждать, что бураговская концепция не приходит в противоречие с многими основным положениям Д. Максимова. К таким положениям  относится глубочайшая мысль ученого о неразрывности памяти и духовности человека:  

«“Память” в ее понимании Блоком – это неизменное присутствие в душе знания о высоком, выходящем за пределы индивидуальности: об идеале, о мире, о людях, о долге. Человек для Блока – это Помнящий, органически связанный с миром, поскольку это единение с миром без “памяти” невозможно. Позже даже о России, о ее достоинстве Блок говорил, указывая на “память” ее народа (в духе речи Достоевского о Пушкине) <…> Антитезой памяти выступает у Блока забвение – утрата знания о мире, сон души и шире, – сон культуры» [12, 126].

И С. Бураго созвучен с ним, но одновременно и совершенно нов, но в отличие от Д. Максимова он придает большое значение поэтике, прежде всего структурным отношениям в стихе, смыслообразующему значению ритмов и мелодики. Не противореча Д. Максимову – а иногда даже «добавляя его» [4, 70], – он прослеживает трудную работу души поэта, идущего к своей концепции мира и человека в этом мире. Не случайно в бураговском тексте встречается не однажды слово кризис: «... живая жизнь кризисного исторического времени властно врывалась в сферу нравственно-эстетического идеала Блока...». [4, 62]; «Началом нового периода творческой жизни Блока соотносится по времени с бурно обсуждавшегося в русской прессе кризисом символизма» [4, 135] и т.д. Особенно выразительны и глубоко смыслообразовывающие названия первой и второй части: «Идеал» – «Кризис», уже представляющие собой текст. При этом важно то, что в первой части идеал проходит через кризис, а во-второй в кризисе не исчезает идеал.

Можно и должно много говорить о том, что С. Бураго идет по пути тщательного анализа блоковского текста, подчеркивая при этом, что без учета музыкального строя стиха нельзя полностью охватить смысл произведения, что с особой убедительностью доказано при анализе поэмы «Двенадцать». И здесь с новой силой проявляется его стремление в поисках истины к диалогу и прежде всего с В. Жирмунским. Отметив заслугу ученого в том, что он ввел в традицию сопоставление блоковской поэмы с музыкой, С. Бураго сразу же вступает с ним в полемику о диссонансах. Однако при этом он стремится понять, где корни этого заблуждения, а поняв, что это идет от современной В. Жирмунскому музыкальной системы венской школы – додекафонии, разрушающей традиционную гармонию, излагает свое видение, которое носит не частный характер, а проливает свет на основное содержание поэмы:   

«... жесткая  и в основном рационалистическая двенадцатитоновая система, которую они (додекафонисты. – Л. К.) создали, имеет с поэмой Блока мало общего. Она несовместима с романтической основой “Двенадцати” (которую признавал и Жирмунский) по существу, поскольку в истории культуры дедокакофония есть реакция на романтизм, и она прямо противоположна мощному мелодизму романтической музыки. В романтической поэме Блока диссонанс  – отнюдь не “главенствующий художественный принцип”, а новое покрывало Майи, под которым скрыта основная пружина произведения: его единый и гармоничный композиционный  ритм» [4, 206].

Музыкальное прочтение блоковской поэмы помогло С. Бураго показать силу раскрытия глубины трагедии невоплощенной любви и одиночества, установить мотивы, связующие «Двенадцать» с блоковским произведением «Роза и крест», выявить взгляды поэта на личное счастье, обозначив, что «выше его – творчество, обусловливающее связь человека со всем миром» [4, 211]. Благодаря музыкальному прочтению удалось обнажить видимый А. Блоком объективный миропорядок, объяснить закономерность финала, выявить понимание им исторического момента. 

«“Двенадцать”, – приходит к заключению С. Бураго, – это динамика утверждения гармонического отношения к жизни. Музыкальный напор поэмы, ее финальный художественный символ, движение красноармейцев, стихия – все есть смыслоутверждение жизни сквозь трагизм раздробленности и противоречивости исторического момента» [4, 213].

Здесь нет возможности детально рассматривать эту тему, однако необходимо отметить, что это – важнейший методологический принцип, разработанный С. Бураго, которому должно уделяться максимум внимания и для научного осмысления, и для практических целей. И это основное связующее звено, позволяющее рассматривать книги «Александр Блок...» и «Мелодия стиха» как своеобразную дилогию, что ко всему прочему раскроет новые грани в отношениях А. Блока к Пушкину.

При этом надо отметить сложность образуемых диалогических отношений. Ведь объектом научного интереса для блоковедов, в т.ч. и С. Бураго, является А. Блок, его жизнетворчество, жизнедеятельность и, прежде всего, его наследие – художественное, публицистическое, эпистолярное и так далее, – которое и само по себе уже диалогично. Следовательно, с А. Блоком С. Бураго находится в таком творческом диалоге, который базируется на вслушивании и понимании. Тонкость бураговской натуры, способность улавливать малейшие оттенки мыслей и чувств, их ритмику и мелодику позволили ему установить особую связь между биографией А. Блока и его поэзией. С. Бураго убедительно доказал, что блоковский автобиографизм не является автобиографизмом в привычном его понимании. Однако в то же время со всей очевидностью видно, что он отразил интересы времени, на что указывал Л. Долгополов:

«Прямая нить, – пишет он, – тянется  от «Истории моего современника» к «Жизни Клима Самгина» и автобиографии Горького, «Возмездия» Блока, «Жизни Арсеньева» И.  Бунина...» [9, с. 25].

С. Бураго, как и Л. Долгополов, и А. Горелов, анализируя поэму «Возмездие», тоже прослеживал, как через автобиографизм поэт выражал время. Но в отличие от них он сосредоточивался на особом, блоковском, проникновенном понимании человека, понимании его судьбы, «невоплощенности, незавершенности пути», того состояния «бессилия перед жизнью», которое «он часто переживал сам», на каком-то неожиданном прозрении, вызванном переживанием смерти отца:

«И вот 

Сын окрестил отцовский лоб,

Прочтя на нем печать скитальца,

Гонимых по миру судьбой...

И вдруг перед ним не символ века, не Демон, не носитель “индивидуализма”, а просто убитый жизнью человек, умерший его отец. <…>

Судьба отца явно связана у Блока с судьбой собственной. Это осознание общности “на самом тайном”, в той роли, которую суждено сыграть и отцу, и сыну в жизни, в том числе – невоплощенность, подчиненность историческому времени, т.е. эпохе буржуазной цивилизации, и определяет всю концепцию поэмы, где возмездие этому историческому времени и всему “позорному строю жизни” сотворит третий – младенец...» [ 4, с. 134 – 135]. 

Специфика понимания человека С. Бураго особенно ярко проступает на фоне сравнения его анализа поэмы «Возмездие» с ее анализом у А. Горелова [7, с. 293 – 349].

Широко используя новейшие методологические подходы – в том числе герменевтики (в своем понимании) – ученый создает широкую картину вхождения А. Блока не только в русскую и мировую литературу, но и в философию, и в культурологию.

Актуальность монографии С. Бураго состоит еще и в том, что она по своему значению выходит за рамки литературоведения непосредственно в жизнь, заостряя внимание на конфронтации цивилизации и культуры, на антигуманных процессах расчеловечивания человека. И, вероятно, никто так выразительно, как С. Бураго, не представил блоковскую модель мира, его прозрения Вселенной и стремление проникнуть в ее тайны, его вера в безграничные возможности человека в познании «иных миров». 

«Иные миры, которые, по Блоку, обязан знать художник, – пишет С. Бураго, – не кантовская “вещь в себе”, но сфера художественного познания мира, сопряжения с его сущностью» [4, с. 141]. 

Ученый подчеркивает острое неприятие А. Блоком кантовского агностицизма и, солидаризуясь с ним, цитирует блоковское: «Страшный Кант ставил пределы познанию» [4, 140], на чем следует остановиться подробнее, указав на те ассоциации, которые, на наш взгляд, вызывает и блоковский и бураговский тексты. Речь идет о перекличке А. Блока с А. Чеховым, с которым его роднит неприятие «тишины пошлости» [Cм. : 6], с его пониманием футлярности. Ведь «страшный Кант, ставящий пределы», и предстает как футляр, от которого надо освободиться и вырваться на свободу познания. Да, на этом ни С. Бураго, ни другие блоковеды не заостряли внимания. Но чтобы указать на правомерность такой постановки вопроса, целесообразно вновь, говоря о философской концептуальности книги Б. Бураго, о ее функции, стимулирующей мысль реципиента, обратить внимание и на бураговские способы активизации его мыслительной деятельности. Ведь не случайно в свое время, еще в далеком теперь 1967 г. именно на эту сторону тыняновской статьи «О композиции “Евгения Онегина”» обратил внимание В. Виноградов, а затем в 1977 г. и составители сборника работ Ю. Тынянова – «Поэтика. История литературы. Кино» – в комментариях к ней:

«Публикация статьи Тынянова не только восстанавливает историческую перспективу изучения романа, – пишут авторы комментариев. – Но и, по-видимому, сыграет ту стимулирующую роль, которую отмечал В. Виноградов, когда писал, ознакомившись с работой в рукописи, что она настраивает “на решительный пересмотр проблемы композиции “Евгения Онегина”, структуры образов его персонажей и специфических особенностей стилей этого романа» (Курсив мой.– О.) [ 16, 418].

И, если в этом плане посмотреть на книгу С. Бураго, на особенности самого дискурса в ней, то можно сказать, что вхождение ее в научный оборот создает не только историческую перспективу изучения жизнетворчества А. Блока, но и возможность рассмотреть в перспективе мировоззренческие мотивы / умонастроения в их преемственности, проявлениях и модификациях. Ученый настраивает реципиента на творческое восприятие своего текста, понуждая его не только увидеть парадигму, состоящую из образов / символов: пауки по углам (Ф. Достоевский) – паучиха скуки (А. Блок), – но и представить в середине этого ряда чеховский футляр.

Когда С. Бураго, анализируя «Ночную фиалку» (1906), говорит, что у А. Блока «применительно к городской жизни» «вечность» – лишь «безвременье», лишь «баня с пауками по углам» и «тишина пошлости», он не ограничивается констатацией факта. Обратившись к статье «Безвременье» и почеркнув, что она, как и «Ночная фиалка», тоже написана в 1906 г., С. Бураго продолжает варьировать и углублять свою мысль о том, что в поэме «речь... идет не о городе и загороде самих по себе и не о самой “вечности”: все это прямое выражение умонастроения Блока этого периода» [4, 96]. После этого и наступает стимулирующий тезаурус реципиента момент: 

«Сквозь всю статью, – пишет С. Бураго, – проходит символика, позаимствованная поэтом у Достоевского: “пауки по углам”. У Блока она преобразуется также в необъятную паучиху скуки, которой скована жизнь современного человека» [4, 96 – 97].

В этом фрагменте приковывает к себе и заставляет остановиться выражение: необъятная паучиха скуки... сковывает жизнь современного человека. Слово сковывает и направляет мысли к не менее символическому образу – чеховскому футляру⁴, который глубоко и многоаспектно проанализирован в статьях / главах монографии О. Богдановой «Современный взгляд на русскую литературу ХIX – середины XX вв.» (2017) – «О боязни жизни и человеческом одиночестве: “Человек в футляре” А.П. Чехова» и «Еще один футлярный герой А.П. Чехова: рассказ “Крыжовник”». Показателен заголовок богдановской статьи «Есть ли «футляр» в рассказе А.П. Чехова «Человек в футляре» [Cм. :], где уже сам вопрос заставляет предполагать положительный ответ. Мысль о футляре возникает и по ходу восприятия главы «Пьесу назову комедией: “Вишневый сад” А.П. Чехова». Надо сказать, что богдановское видение футляра в художественной системе А. Чехова и позволяет проследить и осознать многообразие форм проявления футлярности, воспроизведенные в русской классической литературе. 

У Ф. Достоевского в романе «Преступление и наказание» Свидригайлов, сомневаясь в существовани безграничной вечности, а значит и в возможности обретения свободы в ней, представляет вечность в виде реальной баньки с пауками, что по сути является образом / синонимом к образу футляра (сравнение комнаты Раскольникова с гробом усиливает это уподобление). Однако у А. Чехова футляр приобретает жесткие, сковывающие все живое формы. Исследования О. Богдановой дают возможность ощутить, как «банька с пауками» у А. Чехова сжимается, обретает, кажется, неподатливую твердость. Однако в образе блоковской паучихи эта твердость расплавляется, заливает все пространство и душит, что в свою очередь заставляет вспомнить слова поэта: 

Пусть душит жизни сон кровавый, 

пусть задыхаюсь в этом сне... 

Так образуется тройная парадигма: 

Пауки по углам (Ф. Достоевский) – футляр (А. Чехов) – паучиха скуки (А. Блок).

С. Бураго своим анализом подводит к пониманию блоковского вопроса «Кто будет рвать паутину»? Иными словами, в новом аспекте поднимается философская проблема о свободе и не-свободе человека. 

Наше изложение приходит к концу, и в завершение необходимо прежде всего отметить, что уточнение жанра монографии скромно и традиционно: «Очерки жизни и творчества», тогда как на самом деле она отличается целостностью замысла, четкостью прорисовки тщательно продуманной структуры, стройностью композиции. В результате жизнь и творчество предстали под пером С. Бураго в неразрывности, а потому и речь идет об особом виде жизнетврчества – и не только своего. Об этом убедительно свидетельствует один из заключительных тезисов ученого: «... вся романтическая концепция времени, которую развивает Блок, связана одновременно и с творчеством в искусстве, и с творчеством самой жизни» [220]. И эта мысль так или иначе, с определенными модификациями проходит через весь текст, включая «Страницы русской жизни» (Александр Блок и Леонид Семенов), а также «Рихард Вагнер и Александр Блок». На наш взгляд, С. Бураго убеждает в том, что такие понятия, как сквозное действие, лейтмотив, внутренняя пружина, относятся не только к художественному творчеству А. Блока, но и ко всему духовному его миру. Иначе, откуда же появился поэтический образ сокрытого двигателя? 

Новаторство С. Бураго осуществляется и путем выбора ракурсов видения, взятых в их взаимодействии, а также способами раскрытия такого феноменального явления в русской и мировой художественно-философской мысли, каким был и остается А. Блок. Основными и опорными моментами в построении бураговской концепции служат укоренение А. Блока в русскую культуру – прежде всего в пушкинскую традицию – и вхождение в многовекторную не только литературную, но и философскую и музыкальную культуру Европы. 

Понимание актуальности концептуальных подходов С. Бураго к миру А. Блока возрастает, когда учитывается не только принцип диалогизма, на котором строится дискурс монографии «Александр Блок...», но и пути вхождения автора в диалогическую ситуацию, а также вовлечение в нее реципиента. Полифоничность, свойственная А. Блоку, была присуща и С. Бураго, что является предметом дальнейшего осмысления его научного вклада. Отсюда и тщательное изучение темы «С. Бураго в диалоге».

Ждет своего исследования и философская модель мира и человека в поэзии в зеркале трудов С. Бураго. 

Настал час рассмотреть наследие С. Бураго как единый гипертекст, пронизанный стержневой идеей борьбы человека за человека, гипертекст, в котором центральное место занимает «дилогия» «Александр Блок» и «Мелодия стиха», не упуская из виду его новаторскую методологию анализа стихотворного – а, возможно, не только его – текста.

С. Бураго относится к тому типу ученых, труды которых мало читать, их надо прочитывать, ибо, говоря словами С. Аверинцева, его наследие – это «понимание смыслов, присущих бытию». Именно такова и его книга «Александр Блок. Очерки жизни и творчества», которая «томов премногих тяжелей...»

Примечание

1 Имеется в виду монография Б. И. Соловьева (1904 – 1976) []

2 Надо отметить, что эффект «живого присутствия» писателя в моменты формирования или осуществления им своего замысла удачно создает и петербургский ученый О. Богданова во многих главах / статьях монографии «Современный взгляд на русскую литературу ХІХ – середины ХХ вв.» – особенно ярко оно отображено на страницах, посвященных «Медному всаднику», – но достигает она нужного результата иными путями. Способы создания эффекта «живого присутствия» писателя за текстом литературоведа разнообразны, о чем свидетельствуют дилогия» Л. Тарнашинской – «Українське шістдесятництво: профілі на тлі покоління» (2010) и «Сюжет Доби: Дискурс шістдесятництва в українській літературі ХХ століття» (2013), – монография о Борисе Олейнике Н. Костенко и Л. Скирды «Стою на своїй землі» (2016), статья Т. Суходуб «“Иному сознанию предстанет и иной мир”: о философском призвании Николая Бердяева» и др.  Разнообразие способов создания эффекта «живого присутствия» писателя в работах литературоведов, в т. ч. и С. Бураго, актуально, практически значимо и требует специального исследования.

3 Интересна позиция И. Бродского. Он «который вслед за Достоевским, – пишет Л. Лосев, – считает Петербург неестественным для России городом, полемически видоизменяет крылатое определение: не окно в Европу, а зеркало Европы» [См. 11:]. Важные моменты в понимании поэтом роли Петербурга в мировоззренческом плане убедительно охарактеризовала О. Богданова. В своей работе она акцентировала мысль И. Бродского о том, что Петр Первый «добился своего: город стал гаванью, и не только физической. Метафизической тоже. Нет другого места в России, где бы воображение отрывалось с такой легкостью от действительности: русская литература возникла с появлением Петербурга». Более того, «к середине девятнадцатого столетия отражаемый [город] и отражение [города в литературе] сливаются: русская литература сравнялась с действительностью до такой степени, что когда думаешь о Санкт-Петербурге, невозможно отличить выдуманное от доподлинно существовавшего...» [2, с. 17].

4 См. об этом подробно в книге А. В. Тарарака «Интепретация наполеоновского мифа в русской литературе XIX – начала ХХ вв.» (К., 2014). Особенный интерес для избранной в статье темы, хотя и косвенный, представляют главы 4 («Наполеон в творческом мире А. С. Пушкина») и 6 («Реалистическая интерпретация наполеоновского мифа»).

5 Правомерность такой ассоциации очевидна, она обосновывается мыслью Л. Долгополова о том, что «Достоевский может рассматриваться как своеобразный предшественник Чехова» [4, 36]. 

Литература

1. Богданова О. В. Есть ли «футляр» в рассказе А. П. Чехова «Человек в футляре» / Ольга Владимировна Богданова. – Филологические науки. – Март 2017. – № 2. – С. 59 – 66.
2. Богданова О. В. «Петербургский подтекст» Иосифа Бродского. Серия «Литературные направления и течения». Вып. 56 / Ольга Владимировна. – СПб. : Филологический факультет СПбГУ, 2012. — 26 с.
3. Богданова О. В. Современный взгляд на русскую литературу ХІХ – середины ХХ вв. / Ольга Владимировна Богданова. – СПб. : ИПК Береста, 2017. – 560 с.
4. Бураго С. Б. Александр Блок. Очерки жизни и творчества // Бураго С. Б. Собр. соч. /Сергей Борисович Бураго. – К. : Издательский Дом Дмитрия Бураго. – Т. І. – 368 с.
5. Бураго С. Б. Набег язычества на рубеже веков / Сергей Борисович Бураго. – К. : Изд. Дом Дмитрия Бураго, 2013. – 672 с.
6. Быков Д. Л. Два Чехова // Журнальный зал: Дружба народов, 2010, № 1 / Дмитрий Львович Быков. – [“Электронный ресурс] Режим доступа: magazines.russ.ru/druzhba/2010/1/by15.html ппп
7. Горелов А. Е. Гроза над соловьиным садом. Александр Блок / Анатолий Ефимович Горелов. – Л. : Советский писатель, 1973. – 607 с.
8. Долгополов Л. К. Александр Блок. Личность и творчество – 3-е изд. / Леонид Константинович Долгополов. – Л. : Сов. писатель, 1985. – 352 с.
9. Долгополов Л. К. На рубеже веков / Леонид Константинович Долгополов. –. Л. : Советский писатель, 1985. – 352 с.
10. Литературный Санкт-Петербург ХХ век: энциклопедический словарь : в 3 т. – СПб., 2015. – Т. 3. – 768 с.
11. Лосев Л. Реальность зазеркалья. Венеция Иосифа Бродского / Лев Владимирович Лосев. – [“Электронный ресурс] Режим доступа: http://magazines.russ.ru/inostran/1996/5/losev.html
12. Максимов Д. Е. Поэзия и проза Александра Блока / Дмитрий Евгеньевич Максимов. – Л. : Советский писатель, 1981. – 552 с.
13. Паперный З. С. Блок и Чехов // Литературное наследство. Т. 92. Александр Блок. Кн. 4 / Зиновий Самойлович Паперный. – М., 1987. – С. 123 –150.
14. Соловьев Б. И. Поэт и его подвиг. Творческий путь Александра Блока / Борис Иванович Соловьев. – М. : Советский писатель,1968. – 772 c.
15. Турков А. «Томов премногих тяжелей…» // Бураго С. Б. Собр. соч. / Андрей Турков. – К. : Издательский Дом Дмитрия Бураго. – Т. І. – С. 3 – 4.
16. Тютчев Ф. И. Весенние воды. Лирика / Федор Иванович Тютчев. – Дет. лит., 1972. – 174 с.
17. Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино / Юрий Николаевич Тынянов. – М. : Наука, 1977. – 574 с.
18. Шаргунов С. А. Одинокий волк. Война и правда жизни Виктора Астафьева // Аргументы и факты. – 14:41 29/11/2016 / Сергей Александрович Шелгунов. – [Электронный ресурс] Режим доступа: http://www.aif.ru/culture/person/odinokiy_volk_voyna_i_pravda_zhizni_viktora_astafeva
19. Фет А. А. На книжке стихотворений Тютчева / Афанасий Афанасьевич Фет. [Электронный ресурс] Режим доступа: https://45parallel.net/afanasiy_fet/na_knizhke_stikhotvoreniy_tyutcheva.html

Общепризнано, что человек начал проявлять интерес к языку с тех пор, как осознал себя человеком, homosapiens. Практическими нуждами обуславливалось становление древнеиндийского языкознания, о том, что «в начале было слово», говорит христианство, при римском императоре Веспасиане (69-79) учителя латинской грамматики были освобождены от государственных и военных обязанностей, а штатные грамматисты и риторы перешли на содержание имперской казны. Известные политики различных эпох и народов проникались языковыми вопросами – фараон Псамметих, Гай Юлий Цезарь, Карл Великий, французский король Франциск І (XVI в.), деятели Великой Французской буржуазной революции 1789-1794, статьи о языке писали Ленин (Ульянов) и Сталин (Джугашвили), современные политики, депутаты парламентов, различные должностные лица. Всё это известно, в языкознании называется языковой политикой (языковым планированием), много написано о языковом лингвоциде. Однако наше исследование – не о конкретной социолингвистике, в стороне остаются вопросы, связанные с русификацией, украинизацией, румынизацией, мадьяризацией и под., а о проникновении официальной государственной идеологии в дискуссии о природе и сущности человеческого языка вообще, что является предметом общего языкознания, отображении господствующей идеологии во внутренней структуре языковой системы, методах лингвистического исследования, что характерно для исторического развития общеязыковедческих идей и теорий в украинской советской и румынской лингвистике ХХ в.

В Советском Союзе, как известно, огромного значения придавалось идеологической пропаганде, поэтому именно официальная идеология марксизма-ленинизма стала краеугольным камнем советского (вместе с ним, и украинского советского, а после Второй мировой войны – и в странах «социалистического содружества», в частности, в Румынии, безусловно, в разной степени) теоретического языкознания, правда, не сразу. После 1917 г. значительная часть советских лингвистов (начального периода СССР) продолжала развивать общеязыковедческие традиции, сформированные в России в дооктябрьский период Харьковской, Московской и Казанской (можно говорить и о Казанско-Петербургской) лингвистическими школами – Дмитрий Николаевич Ушаков, Василий Алексеевич Богородицкий, Григорий Андреевич Ильинский, Сергей Петрович Обнорский, Евгений Дмитриевич Поливанов, Михаил Николаевич Петерсон, Максим Владимирович Сергиевский, Александр Матвеевич Пешковский и др. В Украине с традициями сравнительно-исторического языкознания никогда не порывал Леонид Арсеньевич Булаховский. Если образы Маркса и Ленина в советскую литературу и искусство проникли почти сразу (о Ленине ещё при его жизни писали стихотворения Владимир Маяковский и  Сергей Есенин), то в гуманитарные науки, в частности и в советское теоретическое языкознание, марксистско-ленинская идеология начала проникать лишь с 1930-х годов. Одним из первых, кто начал приблизительно с 1927-1928 гг. привлекать в свои труды цитаты с Маркса, Энгельса, Ленина, а потом и Сталина, стал творец так называемого «нового учения о языке» Николай Яковлевич Марр (1864/1865-1934), при этом эти извлечения, преимущественно, никак не относились к языкознанию, но это не помешало Марру объявить о «пролетарском характере» собственных идей, а именно: язык является надстройкой над базисом, поэтому ему присущая классовая сущность; характер развития языка имеет скачкообразное подобие, а языковые стадии соответствуют общественно-экономическим формациям; вследствие скрещивания количество языков постепенно уменьшается; методом исследования является четырёхэлементный палеонтологический анализ с sal, ber, jon, roð. «Новое учение о языке» пропагандировалось с использованием политических лозунгов, к примеру «Прочь Милосскую Венеру, да здравствует мотыга!», «Сделаем помоложе бабку-грамматику!», «Будущее за нами, а, вследствие, и за теорией Марра» [см.: 8, с. 330]. Учение Марра насаждалось как пролетарская идеология, направленная против буржуазного компаративизма, вследствие прямой поддержки Сталина, которого Марр от имени советский учёных приветствовал на XVI съезде ВКП (б) в 1930 г. Как указывает Р. А. Будагов, «в 1933 г. впервые на русском языке полностью было опубликовано совместное неоконченное произведение К. Маркса и Ф. Энгельса «Немецкая идеология», в котором широко обсуждаются вопросы языка. Эта книга оказала огромное влияние на дальнейшее развитие марксистской науки о языке… В 1930 г. отдельным изданием вышла брошюра Поля Лафарга о языке и революции» [3, с. 16]. Именно с тех пор в советское теоретическое языкознание и проникают цитаты классиков марксизма-ленинизма, а в сопредельных областях науки появляются работы А. И. Белецкого «К. Маркс и Ф. Энгельс и история литературы» (1934) или хрестоматия «К. Маркс и Ф. Энгельс об античности», составленная известным историком-антиковедом С. И. Ковалёвым (1932). Вслед за Н. Я. Марром (и даже его оппонентом Е. Д. Поливановым, отстаивающем «с марксистских позиций» сравнительно-историческое языкознание, выпустившем в 1931 г. сборник «За марксистское языкознание», где убедительно показано расхождение Марра с марксизмом), И. И. Мещаниновым, Н. С. Державиным, М. В. Сергиевским, Р. А. Будаговым и др. понимание марксизма-ленинизма как «узаконенной» подпочвы проникло и в украинское языкознание 1930-1940-х гг., что совпало с окончанием языковой политики украинизации. Административно насаждался марризм, а кто не разделял учения Марра, причислялся к среде буржуазных языковедов. М. А. Жовтобрюх (1905-1995) вспоминал: «Среди украинских языковедов было, как известно, немного последователей нового учения о языке Н. Марра, однако определённую дань ему отдал Институт языкознания АН УССР, на страницах его печатного органа (журнала «Мовознавство (Языкознание)» нашли отображение и работы представителей этого учения» [5, с. 205]. Нужно уточнить, что многие украинские языковеды того времени (малоизвестные ныне Н. Л. Солодкий, И. Губаржевский и др.) вслед за талантливым учеником Марра Иваном Ивановичем Мещаниновым (1883-1967), главой советского языкознания после смерти Марра и до 1950 г., использовали имя Марра как «щит», начинали с цитирования Марра собственные труды, но далее на изложении языкового материала эти цитаты на его содержании никак не сказывались. Некоторую дань марризму вынужден был отдать и известный украинский лингвист Николай Яковлевич Калинович (1888-1949), к примеру, в первом украиноязычном учебнике «Вступ до мовознавства» («Введение в языкознание», два издания – 1940 и 1947).

В известной лингвистической дискуссии 1950 г., до опубликования сталинской статьи «Относительно марксизма в языкознании» 20 июня 1950, участники дискуссии, как антимарристы наподобие А. С. Чикобавы, Б. А. Серебренникова и Л. А. Булаховского, так и защитники Марра И. И. Мещанинов, Ф. П. Филин, Н. С. Чемоданов, а также очень осторожный и половинчастыйВ. В. Виноградов независимо от их научной лингвистической позиции стремились уличить языковедов-оппонентов в идеологической нелояльности и в отступлении от марксизма. Работа же Сталина (и его последующие ответы на «вопросы читателей», что составило брошюру «Марксизм и вопросы языкознания») реабилитировала сравнительно-исторический метод (несмотря на его «серьёзные недостатки», которые не конкретизировались, их поисками будут заниматься советские лингвисты в 1950-е годы), в Советском Союзе начались проработки и покаяния «вчерашних марристов», начиная с И. И. Мещанинова (хотя он и вышел за рамки «нового учения о языке»), а «брошюра вождя в условиях культа его личности была объявлена гениальным трудом, открывшим новый, высший этап развития советского языкознания. Изложенный Сталиным текст воспринимался как догма, которую нельзя уточнить, пересмотреть или творчески осмыслить. Разрешалось лишь цитировать эту брошюру, сопровождая громкими эпитетами имя её автора. Впрочем, было значительным и количество тех лингвистических трудов, в которых цитирование брошюры Сталина носило исключительно внешний, так сказать обрядовый характер, не влияя на существо содержания самого исследования» [7, с. 38]. С одной стороны, в сталинских работах присутствуют вещи, которые и сегодня нельзя отрицать с чисто лингвистической точки зрения: осуждение классового характера языка, идеи революционных переворотов в нём, необходимость диалектического соединения изучения языка в неразрывной связи с историей общества, с историей народа, которому принадлежит изучаемый язык и который является творцом и носителем этого языка, с изучением внутренних законов развития языка; признания, что «никакая наука не может развиваться и преуспевать без борьбы мнений, без свободы критики» (однако совершенно не упоминается о репрессиях советских лингвистов 1930-х гг., главным образом, славистов). С другой стороны, присутствуют и фактические лингвистические ошибки, самая известная из которых – о роли «курско-орловского диалекта» в формировании русского национального языка, образовавшегося, как мы знаем, на базе среднерусских, прежде всего московских говоров. Ошибка объясняется частым использованием во время Второй мировой войны 1939-1945 гг. выражения «курско-орловская дуга 1943 г.», повлиявшего, вероятно, и на сталинскую лингвистическую оговорку, которую поневоле «не замечали» несколько лет. Даже появились труды, в которых выискивался отсутствующий «курско-орловский диалект», «подтвердить» существование которого пытались если не фактами (таковых не оказывалось), то хотя бы общими рассуждениями. Поскольку Сталин вспомнил и о том, что основой современного украинского литературного языка стал некий «полтавско-киевский диалект», то быстренько в 1954 г., уже после смерти «вождя», но ещё до развенчания его культа личности, появилась книга «Полтавсько-київський діалект – основа української національної мови» («Полтавско-киевский диалект – основа украинского национального языка»). Сейчас о подобном «диалекте» в украинской диалектологии вообще не вспоминают, формула о диалектной основе украинского литературного языка нуждается в уточнении, упрочившимся является утверждение, что в юго-восточное наречие современного украинского языка входят и говоры среднего Поднепровья, являющиеся его основанием. Вообще Сталин рассматривал диалекты как что-то аномальное, а «нормальным же для всех периодов истории языка он считал единый общенародный язык, на котором общаются члены единого общества – и социалистического, и феодального, и рабовладельческого, и первобытнообщинного. В то время как известно, что иногда единственной формой существования языка этноса или народности являются территориальные диалекты, и попытки отыскать «единый общенародный язык» для них потерпели крах» [7, с. 37] «Марксизм и вопросы языкознания» в начале 1950-х гг. всячески пропагандировали и переиздавали – само вмешательство «вождя» в лингвистику было командно-административным и произошло целиком в духе своего времени, цитаты со сталинской работы стали обязательными не только для работ о языке, но и для обычных грамматик и словарей, статей едва ли не о любой проблеме (даже мелочной) по филологии, истории, искусствознания, философии. Однако многие лингвисты удачно использовали сталинские цитаты для обсуждения действительно важных научных проблем, как, к примеру, А. А. Белецкий (1911-1995) в статье «Значение работы И. В. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания» для развития классической филологии» не только ритуально цитировал «гениальные лингвистические труды», но и вполне научно осмыслил вопросы исторической эволюции классических языков: «Поскольку Сталин чётко определил характер языка и его значения как общественного явления, его относительную независимость от базиса и надстройки, перед исследователями теперь открывается возможность изучения языков на всех ступенях их развития как относительного единства грамматического строя и основного словарного фонда. Это означает, что не существует непреодолимой пропасти между древнегреческими диалектами и эллинистическим койне, между этим койне и языком византийской эпохи, между этим последним и новогреческим языком, что нет непроходимого урочища между письменной и народной латынью, что латынь не отделена непреодолимой стеной от романских языков, как это пытались доказать сторонники теории «стадиального развития» [1, с. 20]. Как это ни парадоксально, но работа Сталина обусловила перестройку (в прямом смысле) научно-исследовательской и научно-методической работе по общему (теоретическому) языкознанию. В 1952-1953 гг. появляется новый учебник «Введение в языкознание» сторонников компаративизма А. С. Чикобавы и Л. А. Булаховского с обильным цитированием работ Сталина, однако часто – к месту. Поскольку в «Марксизме и вопросах языкознания» вспоминались империи древнего мира и средних веков – Александра Македонского, Римская, Карла Великого, говорилось о происхождении романских языков от латыни, то в СССР на некоторое время в моде опять оказалось изучение классических языков, преподавание латыни модернизируется, появляются переводы на латинский язык передовиц советских газет, некоторых советских массовых песен («Катюши», «Три танкиста» и др.; тексты этих песен на латыни демонстрировала автору статьи многолетний профессор кафедры общего языкознания и классической филологии Киевского университета имени Тараса Шевченко Фионилла Алексеевна Никитина, выпускница этого отделения 1953 г.), призывов ЦК КПСС к Первомаю, «актуальными» становятся «атеистические» изречения Тита Лукреция Кара Tantumreligiopotuitsuaderemalorum «О сколько злодейств сотворила религия!» и Fecit deos primum timor («Богов придумал прежде всего страх»). Кроме Лукреция, особым «почётом» советской классической филологии конца 1940-1950-х гг. пользуются Гомер (как «народный поэт»), Эсхил (его Прометей понимается как Революционер с большой буквы, как, по Марксу, «самый благородный святой и мученик в философском календаре»), Геродот (ведь он первым описал территорию Северного Причерноморья, то есть земли тогдашнего Советского Союза), Лукиан («стихийный материалист и атеист»), Гораций (не потому ли, что «славословил» Октавиана Августа не хуже за воспевания «отца народов» официальными советскими писателями? в современном литературоведении существует мнение о типологическом родстве классицизма и социалистического реализма), Федр (выходец из угнетённого класса – рабов). 

Труды «вождя» по языкознанию разрешили исследования лишь в рамках сравнительно-исторической парадигмы, а набиравший популярность лингвистический структурализм оставался под запретом. Если в 1947 г. структуралистов резко осуждал Н. С. Чемоданов, то критиковали их и после 1950 г., к примеру, О. С. Ахманова в статье «Критика буржуазного языкознания. О методе американских структуралистов» («Вопросы языкознания», 1952, № 5), Р. А. Будагов в 1954 г. критически характеризовал лингвистическую концепцию Ф. де Соссюра в брошюре «Из истории языкознания. (Соссюр и соссюрианство). Материалы к курсам языкознания», а В. А. Звегинцев – эстетический идеализм К. Фосслера в своей одноимённой работе 1956 г. Следует отметить, что позже, уже в новых условиях эти советские лингвисты несколько изменят свои взгляды, особенно В. А. Звегинцев. Хотя в самой работе Сталина о современной мировой лингвистике прямо не говорилось, однако советские идеологи, а вслед за ними и советские лингвисты под влиянием общей обстановки тех лет в рамках кампаний борьбы с низкопоклонством перед Западом, «разгибания саксофонов» (борьба против джаза как «музыки американских империалистов – поджигателей войны») или осуждения «безродных космополитов» продолжали повторять и после появления «языковедческих работ» Сталина тезисы о «маразме» и «оскудении» западной лингвистической науки, популярные во время «последнего наступления марристов» в 1948-1949 гг. Прямо процитируем передовицу «Вопросов языкознания» [1952, № 1, с. 6]: «Духовное оскудение и маразм охватили идеологическую надстройку современного буржуазного общества. Это находит прямое отражение в развитии лингвистической науки на Западе. Идеализм в области языкознания за последние десятилетия заметно активизировался. Основным его источником является зарубежная идеалистическая философия языка. Именно «философия языка» питает расистские утверждения американо-английских империалистов. Реакционная буржуазия и её «философы» как огня боятся материалистического объяснения истории народов и их языков. Исторический подход к общественным явлениям привёл бы к опасным для капитализма выводам. Поэтому основной тенденцией, наиболее характерной для идеалистической зарубежной лингвистики, является отход от историзма, отказ от исторического изучения языка. Эта тенденция характерна для самого влиятельного течения зарубежного языкознания – социологического направления и его логического продолжения – структуральной лингвистики». 

В СССР ссылки на работы Сталина по языкознанию уменьшаются уже с 1954-1955 гг., в учебнике «Введение в языкознание» Р. А. Будагова (1958; перевод на румынский язык Г. Михэиле, 1961) они отсутствуют целиком, хотя в предыдущем, первом его издании (1953) их огромное множество со специальным разделом, посвящённым критике Марра. Взамен 2-е и 3-е издания «Введения в языкознание» А. А. Реформатского (1955; 1960) пестреют ссылками на Сталина, и не только во втором параграфе «Язык как общественное явление» (что само собою разумеющееся), но и в разделах, касающихся словарного состава языка и его основного словарного фонда, грамматики, сравнительного метода в языкознании, основных закономерностях развития языков, не говоря уже о целиком заидеологизированной главе «Язык в социалистическом обществе». Скорее всего А. А. Реформатский, в отличие от Р. А. Будагова, целиком не знал тайного доклада Н. С. Хрущёва о разоблачении культа личности Сталина на закрытом заседании ХХ съезда КПСС (февраль 1956), а постановление ЦК КПСС «О преодолении культа личности и его последствий» (июнь 1956) не было таким резким, как разоблачительный доклад Хрущёва, окончательно культ личности Сталина был развенчан на ХХІІсъезде КПСС (1961), после чего имя Сталина полностью исчезает с лингвистической литературы в СССР. 

Не избежала партийной идеологизации и румынская послевоенная теоретическая лингвистика.Как указывается в «Истории румынского языкознания» (1978), в период 1944-1950 гг. румынская лингвистика пребывала под влиянием марристских концепций, среди которых особенно выделяются социальная и классовая обусловленность языка, его исторический формационный детерминизм, внимание к семантическому аспекту. В этот период поощряется и стимулируется изучение заметок классиков марксизма о языке с попытками интерпретации языковых феноменов в духе диалектического материализма. В 1950-1952 гг. в румынском языкознании прошла волна «разоблачения марристов» (по советскому образцу), при этом следует иметь в виду, что, поскольку румынское языкознание между двумя мировыми войнами в 1920-1930-е гг. развивалось прежде всего в сравнительно-исторической парадигме, то с чисто научной точки зрения критика идей Н. Я. Марра в Румынии была лишней. Скажем, академик АлександруРоссетти клеймится за лингвистический «идеализм», в этом он обвинялся и в цитированной передовице «Вопросов языкознания» [1952, № 1, с. 4-5]: «Некоторые лингвисты из стран народной демократии ещё продолжают тянуть за собой груз таких [буржуазно-идеалистических – С. Л.] воззрений. Например, румынский академик А. Россетти во втором издании своей книги по теории слова, изданной в 1947 г. в Бухаресте и в Копенгагене [Rossetti Al. Le mot. Esquisse d’une théorie générale], ссылается на утверждение Балли и Сеше, что «всякая, даже самая простая, идея по существу не передаваема: язык даёт лишь схематический и упрощённый образ» (с. 10), и уверяет, что «язык не в состоянии точно воспроизводить действительность, он не даёт полного выражения действительности, следовательно, язык не точен и произволен» (с. 12). Подобного рода идеалистические теории, отрывающие мышление от языка, неприемлемы для советского языкознания. Показательно также у Росетти отнесение языка, сближаемого с идеалистическим представлением о «логосе», к духовным функциям или деятельностям, отличным от природы реально существующих вещей (с. 40). В советском языкознании изучение и понимание общественных функций языка неотделимы от марксистского определения сущности языка как специфического общественного явления и от марксистского освещения законов его развития в связи с историей общества». Другой известный лингвист Александру Граур вынужден был заняться самоистязанием: «Появление  работы Сталина «Марксизм и вопросы языкознания» в июне-июле 1950 г. имело следствием немедленное уничтожение тумана марризма, закрывавшего нам глаза… Ужасные ошибки, допущенные мной под влиянием Н. Я. Марра, стали понятны для всех и для меня самого. Всё же должен признать, что на протяжении нескольких месяцев я полностью не осознавал, чем нужно теперь заниматься языковедам, я не видел ни одной темы общелингвистического исследования, которую можно было бы изучать в свете сталинского учения. Мне казалось, что всё то, что нужно было высказать, сказал И. В. Сталин» [9, с. 5-6]. Как известно, румынский компартийный лидер Г. Георгиу-Деж не поддержал курс Н. С. Хрущёва на десталинизацию, заявив: Nu avem pe nimeni de reabilitat post-mortem «У нас нет никого, кого нужно посмертно реабилитировать». Поэтому, если в советской лингвистике ссылки на Сталина полностью исчезают после 1961 г., в первых двух изданиях «Краткой истории по языкознанию» А. Граура и Л. Валд (1961; 1965) продолжают восхваляться «заслуги» Сталина в разоблачении марризма. Процитируем издание 1965 г., раздел «Марксистская лингвистика»: «В подобных условиях [марризма – С. Л.] марксистское языкознание не могло двигаться вперёд. Чтобы покончить с неудовлетворительной ситуацией, «Правда», центральный орган КПСС, открыла 9 мая 1950 г. дискуссию по лингвистическим проблемам, в которой принял участие И. В. Сталин, опубликовав три статьи (первая появилась 20 июня 1950 г.). Эти работы вследствие издали отдельной брошюрой под названием «Марксизм и вопросы языкознания». Это выступление обусловило полное уничтожение марризма и расчистке места для построения действительно марксистского языкознания» [10, с. 175]. В 3-м издании этого учебника (1977), уже во времена Николае Чаушеску, никаких упоминаний о Сталине нет вообще, исчез и сам раздел «Марксистская лингвистика», хотя, как увидим далее, определённая видоизменённая идеологизация осталась и в румынском теоретическом языкознании того времени.

Видоизменилась и советская идеологизация лингвистики в 1960-1980-е гг., она осталась в таких вопросах, как общественная природа языка, его происхождение и развитие в процессе социальной деятельности человека, взаимосвязь языка и мышления, в частности, проблема понимания категорий языка и мышления в их соотношении и историческом развитии, суть языкового значения и природа языкового знака, классификация методов исследования языка. Здесь не обходилось без обращений к диалектическому материализму и к работам классиков марксизма-ленинизма, при этом с разной степенью силы подчёркивалось, что языкознание (как и другие общественные науки, начиная с философии) – арена острой идеологической борьбы между советской («социалистической», «марксистской», «марксистско-ленинской») и буржуазной лингвистикой. Вслед за разоблачением культа личности Сталина в политике, подобное осуждение произошло и в советском языкознании, причём совершил это ни кто другой, как сам В. В. Виноградов, один из сталинских консультантов по вопросам языкознания. На совместном собрании Отделения литературы и языка АН СССР 20 марта 1963 г. он прочитал расширенный доклад «О преодолении последствий культа личности в советском языкознании», который дважды был опубликован на протяжении года. Академик не только осудил в тогдашних формулировках Н. С. Хрущёва культ личности Сталина, разлагавший языковедческую науку и мешавший её развитию, но и подал компетентный анализ собственно лингвистических идей «Марксизма и вопросов языкознания», некоторые из которых были apriori правильными, но часто и ошибочными, абсолютизированными в условиях культа личности, как, к примеру, формулировки Сталина о соотношении «общенародного языка» и социальных диалектов, а вся сложность исторических процессов развития языков свелась к «основным элементам», которые «развёртывались» от этапа к этапу. В. В. Виноградов также особо акцентировал, что «одним из последствий культа личности Сталина в языкознании было сужения круга языковедческих проблем, подлежащих рассмотрению и исследованию. Это относится, например, к области семантики, к связи языка и мышления и др. Сталинская оценка семасиологии привела к резкому снижению или даже к прекращению на время семасиологических исследований. Вообще наметилась тенденция ограничиться тем кругом проблем, который затронут в брошюре Сталина. В связи с этим, например, упал интерес к фонетике и фонологии, совершенно были заброшены типологические исследования. Выступление Сталина, освободившее советское языкознание от пут марризма и особенно от порождённого обстановкой культа личности произвола учеников Марра и его последователей, тормозивших развитие советского языкознания, в то же время не привело к расцвету науки о языке, так как наложило на неё новые путы, сковало развитие языкознания новыми догмами» [4, с. 288]. 

Во многих работах украинских советских лингвистов 1960-1980-х гг. volens-nolens присутствует цитирование новых партийных лидеров СССР и УССР – Н. С. Хрущёва, Л. И. Брежнева, Ю. В. Андропова, М. С. Горбачёва, В. В. Щербицкого. Скажем, в книгах академика И. К. Белодеда (1906-1981), директора Института языкознания АН УССР имени А. А. Потебни (1962-1981) «Т. Г. Шевченко в історії української літературної мови» («Т. Г. Шевченко в истории украинского литературного языка», 1964) несколько раз упомянут Хрущёв и его слова о национальном и мировом значении творчества Кобзаря, а в его же книге «Язык и идеологическая борьба» (1974) [2], охватывающей всего лишь 84 с., Брежнев процитирован шесть раз (с. 16, 25, 28, 32, 44, 45), дважды – Первый секретарь ЦК Компартии Украины (1972-1989) В. В. Щербицкий (с. 28, 41). После ХХ партсъезда вместо сталинских в советскую теоретическую лингвистику обильно проникают ленинские цитаты (а также цитирование К. Маркса и Ф. Энгельса), которые в своих трудах действительно иногда обращались к теоретическим, философским и историческим вопросам языкознания. Эти общие суждения об общественной природе языка и языковой деятельности (ленинское «язык есть важнейшее средство человеческого общения»), связи языка и общества, о диалектическом единстве языка и мышления («язык как непосредственная действительность мысли» Маркса), о происхождении языка и законах его развития (теория Ф. Энгельса), о системности языка (это будут использовать советские структуралисты для обоснования структурного метода лингвистических исследований в полемике с языковедами наподобие Р. А. Будагова, обвинявшего их «в дегуманизации науки о языке») стали краеугольным камнем «марксистско-ленинского языкознания» 1960-1980-х гг. (стараемся анализировать лингвистику sineiraetstudio). В учебниках, пособиях, хрестоматиях по истории языкознания в СССР стали обязательными разделы «Классики марксизма-ленинизма о проблемах языка», к примеру, соответствующая глава (правда, как «приложение» – лингвист чувствовал определённую натяжку, но таковыми были тогдашние «правила игры») присутствует в «Истории языкознания ХІХ-ХХ веков в очерках и извлечениях» В. А. Звегинцева 1965 г. (т. ІІ, с. 481-493). Показательно, что, если к другим разделам («Психологические теории языка ХХ в.», «Глоссематика», «Дескриптивная лингвистика», «Этнолингвистика» и др.) составитель написал собственные разлогие вступительные статьи, то к главе «К. Маркс, Ф. Энгельс, В. И. Ленин о проблемах языка» подобные интродуктивные комментарии отсутствуют. Интересно, что мысли Ленина о языке В. А. Звегинцев не включил даже в раздел «Советское языкознание в 1920-1930-е гг.», подающий извлечения трудов А. М. Пешковского, Г. О. Винокура, Е. Д. Поливанова, Л. Н. Щербы, даже Н. Я. Марра и И. И. Мещанинова, но игнорировать мысли о языке Маркса, Энгельса, Ленина составитель хрестоматии не мог. А вот Ф. М. Березин в собственной хрестоматии по истории советского языкознания (некоторые аспекты общей теории языка) на первое место уже ставит раздел «Классики марксизма-ленинизма о проблемах языка» [6, с. 5-30], при этом никого не удивило, что Маркс и Энгельс аж никак территориально и хронологически не могли считаться советскими лингвистами. В предисловии Ф. М. Березин говорит о лингвистических способностях и полиглотстве Маркса, Энгельса, Ленина, понимания ими материального характера языка (хотя, как известно, идеальная сторона в языке также присутствует), проблемах развития человеческого мышления та его связи с языком, исходя из ленинской теории отражения, критикующую «теорию символов». «Признание первичности предметов и явлений объективной действительности, существующих вне нас и помимо нас, отражение этих предметов и явлений в нашем сознании и обозначение их с помощью языковых средств составляют одну из характерных особенностей марксистского языкознания» [6, с. 8]. При этом, как видим, совсем не говорится о теории языковой относительности, где эти отношения объясняются по-иному. Заидеологизированность языковедческой науки в бывшем СССР порождала лингвистическую мифологию, связанную с тем, что отдельные концепции зарубежных учёных фактически не излагались и не рассматривались, а на первый план выступала критика таковых концепций, кочующая по страницам разных научных изданий. Под сомнение ставились теории многих зарубежных лингвистов, происходивших из капиталистических стран, этих языковедов подозревали в том, что они якобы пребывают под влиянием «буржуазной идеологии» либо являются носителями идеалистического мировоззрения, несовместимого с принципами и требованиями официальной философии марксизма-ленинизма. Во многих коллективных монографиях наподобие «Язык и идеология. Критика идеалистических концепций функционирования и развития языка» (К., 1981) или «Марксистсько-ленінська методологія вивчення лінгвістичних об’єктів» («Марксистско-ленинская методология изучения лингвистических объектов», 1983) основное внимание при рассмотрении тех либо других концепций уделялось именно негативной критике теоретических постулатов зарубежной лингвистики, в первую очередь – теории языковой относительности. 

Марксистско-ленинская идеологизация официальной украинской советской науки о языке затронула и такую важную проблему теоретического языкознания как вопрос о системе и структуре языковой системы и понимания языка как «системы систем». Одним из основных постулатов материалистической диалектики был вывод о всеобщей связи явлений действительности, части и целого, что стало краеугольным камнем понимания советскими лингвистами системы языка как некой объективной сущности. Недаром статья известного украинского лингвиста Александра Савича Мельничука (1921-1997) так и называется «Понятия системы и структуры языка в свете диалектического материализма», впервые опубликованная в 1970 г. в «Вопросах языкознания» (1970, №1), а также в сборнике с типичным на то время названием – «Ленинизм и теоретические проблемы языкознания» (1970). Учёный писал: «Увеличение интереса в современной науке к понятиям системы и структуры, включающим в себя понятия связи, отношения, соотносящего элемента (вещи), привело к дальнейшей разработке этих категорий в диалектико-материалистической философии. Основываясь на близости категории структуры к философской категории формы, получившей в трудах классиков марксизма-ленинизма общее диалектико-материалистическое освещение, особенно с точки зрения её отношения к содержанию, а также учитывая марксистско-ленинское понимание категорий вещи, качества, свойства и отношения, части и целого, советские и зарубежные философы-марксисты в ряде своих работ определили с позиций марксизма-ленинизма место категорий системы и структуры среди других философских категорий и осветили роль структуры по отношению к сущности и развитию обладающего структурой объекта» [цит. по: 6, с. 76]. Как видим, опираясь на марксистско-ленинское утверждение, что первичными являются не отношения, а конкретные элементы структуры, А. С. Мельничук показал, что элементы языковой структуры существуют не благодаря системным отношениям между ними, а только в связи необходимостью обозначения тех или иных явлений объективной действительности либо сознания. Этим, по сути, осуждался известный тезис Соссюра, что в языке не существует ничего, кроме отношений. Отметим, что до (да и после) А. С. Мельничука термины система и структура определяли по-разному. А. А. Реформатский понимал систему как единство однородных взаимообуславливаемых элементов, а структуру – как единство разнородных элементов. У В. И. Кодухова более широким понятием является система, охватывающая весь язык, а языковую структуру составляют лишь отношения, поэтому структура – компонент, один из признаков системы. А Б. Н. Головин в «Введении в языкознание» (1983) понимал систему и структуру как понятия одного ряда: система – совокупность отношений языка, а структура – совокупность его единиц, элементов. Таким образом, дифференциация А. С. Мельничуком понятий системы и структуры языка, тесно связанных между собой, но не отождествлённых, хотя и была оформлена в духе того времени в соответствии с постулатами марксистско-ленинской методологии, но предполагала изучение свойств одного и того же объекта – языка с точки зрения его целостности и взаимосвязанности элементов. 

Идеологизация украинского, как и всего советского языкознания осталась и в период Перестройки (1985-1991), в «Вопросах языкознания» публикуются передовицы «Советское языкознание в канун нового пятилетия» (1986, № 2, с. 3-6; в связи с XХVII съездом КПСС, состоявшемся в феврале-марте 1986 г.) и «К семидесятилетию советского языкознания» (1987, № 5, с. 3-8; в связи с юбилейной датой – 70-летием Октября 1917 г.), где несколько раз цитируется новый партийный лидер – М. С. Горбачёв, и в свете его идей гуманизации общества и ускорения научно-технического прогресса поставлено новые задания перед советским языкознанием – обратить внимание на изучение человеческого фактора в языке (в скором времени это стимулирует быстрое развитие когнитивной лингвистики) и создать машинный фонд русского и национальных языков народов СССР (структурно-математическая лингвистика, особенно в Украине, после вынужденного застоя 1970-1980-х гг., обретёт свой новый полёт). «Лингвистический энциклопедический словарь» (1990) включает статьи «К. Маркс и Ф. Энгельс о языке», «В. И. Ленин о языке», где в духе новых перестроечных веяний демократизации и гласности говорится, что национально-языковые вопросы нужно всегда решать конкретно-исторически и демократично. Идеологизация присутствует во 2-м издании учебника «Вступ до мовознавства» («Введение в языкознание») Ю. А. Карпенко, появившемся в начале 1991 г. В нём присутствует параграф о методологическом основании украинского советского языкознания, ссылки на «исторические» решения апрельского (1985 г.) Пленума ЦК КПСС, XIX Всесоюзной партийной конференции (1988), создающие «новые условия» для развития языков народов СССР. И всё-таки идеологизация украинского советского языкознания не была столь тотальной, как философии, литературоведения, художественной литературы, искусствознания. Р. А. Будагов в конце советского периода констатировал: «Лингвисты всё ещё в долгу перед В. И. Лениным. У нас до сих пор нет большого исследования, посвящённого ленинским взглядам на язык, на его функции и на его место в ряду других явлений человеческой культуры» [3, с. 54].

Румынское теоретическое языкознание второй половины 1960-1980-х гг. не было настолько идеологизированным, как тогдашнее советское, но имело свою политическую составляющую. Прежде всего, в румынской лингвистике второй половины 1960-1970-х гг., как и во всей румынской культуре, происходит «реабилитация» национальных лингвистических школ конца XVIII-первой трети ХХ вв. – Трансильванской, историко-этимологической Т. Чипариу и С. Пушкариу, теоретическое румынское языкознание времён Н. Чаушеску постоянно апеллирует к национальным лингвистическим традициям. Происходит активное и систематическое освоение национального культурного наследства, издаются и переиздаются лингвистические труды прошлого («Gramatica rumânească» ДимитриеЕвстатиевичаБрашовяну, «Grammatica linguae daco-romanae sive valachicae»Самуила Мику и Георге Шинкая, «Gramatica românească»Иона-ЭлиадеРэдулеску и др.). Также румынскому языкознанию второй половины 1960-1970-х гг. характерно активное обращение к тогдашней западноевропейской и американской лингвистике, прежде всего к структурализму. Но идеологизация науки окончательно не исчезает, как и понятие марксистской философии, научного социализма (в СССР он назывался «научным коммунизмом»), реализма в литературе, понимаемые как «динамические поиски сегодняшнего дня», более или менее сохраняется цитирование (конечно, несравнимое с СССР) в научных трудах Маркса, Энгельса и даже Ленина. Например, в коллективном труде «Tratat de lingvistică generală»(«Трактат по общему языкознанию», 1971) под редакцией А. Граура, С. Стати и Л. Валд осуждается «новое учение о языке» Марра (безусловно, без каковых либо сталинских цитирований) [12, с. 23], в обязательном порядке приводятся слова Маркса и Энгельса о языке как практическом сознании [12, с. 25], сквозь марксистскую теорию познания объясняются связи между синхронией и диахронией [12, с. 349-350], при этом акцентируется, что они не противопоставляются, а сосуществуют, как об этом образно писал и А. А. Реформатский, что синхрония и диахрония «всё равно… хрония». В солидном коллективном труде «Introducere în lingvistică»(«Введение в языкознание») под ред. А. Граура (1972) фиксируем довольно значительное количество ссылок как на Маркса-Энгельса, так и на Ленина в связи с изложением проблем взаимоотношений языка и общества, языка как «действительного, практического сознания», социальной дифференциации языка (традиционно критикуется Марр), происхождения языка, становления национальных языков [11, с. 10, 24, 33, 35, 38, 224, 280]. Однако в румынском языкознании того времени полностью отсутствуют такие типичные для советской лингвистической периодики журнальные передовицы, посвящённые очередным партийным форумам либо известным деятелям коммунистического движения и их «значения» для языкознания, в румынской лингвистике совсем не отражён культ личности Чаушеску, в отличие от советских лингвистических работ 1960-1980-х гг., где часто не к месту цитировались при существовавших тогда «правилах игры» тогдашние первые лица КПСС, СССР и УССР (Хрущёв, Брежнев, Андропов, Горбачёв, Щербицкий).

Идеологизация румынского языкознания 1970-1980-х гг. чувствовалась прежде всего в социолингвистике, скажем, в таких моментах, как «вопросы культуры языка при социализме» (отрицался конфессиональный стиль, обязательным стало употребление, особенно между партийцами, обращения tovarăş «товарищ» вместо традиционного domnule, правда, оно употреблялось и ранее в румынском языке, например, в известной балладе о мастере Маноле), в лексикографии (например, тогдашнее толкование таких интернационализмов, как коммунизм, социализм, капитализм, марксизм, актив (партийный), критика и самокритика на партсобраниях и др.), исследованиях, посвящённых территориальной и социальной стратификации языка, развития языка в связи с историей народа. В румынской общеязыковедческой литературе тех лет писалось о постепенном исчезновении диалектных отличий в процессе «построения и совершенствования социализма». Наконец, в румынском языкознании 1970-1980-х гг. особо распространилась «теория дакийского субстрата» румынского языка, основателями которой были ещё Димитрие Кантемир и Б. П. Хашдеу, преувеличивалось влияние даков на становление и развитие румынского языка.

Нельзя отрицать классовую дифференциацию общества, нужно говорить о социальной дифференциации языка, но науку по классовому признаку делить нельзя, в том числе и лингвистику.           

Литература

1. Білецький, Андрій Олександрович, Значення праці Й. В. Сталіна «Марксизм і питання мовознавства» для розвитку класичної філології, КДУім. Т. Г. Шевченка. Філологічний вісник. – 1952. – № 4. – С. 5–20.
2. Білодід, Іван Костянтинович, Мова й ідеологічна боротьба, Київ, 1974.  
3. Будагов, Рубен Александрович, Портреты языковедов XIX-XX вв. : Из истории лингвистических учений, Москва, Наука, 1988.
4. Виноградов, Виктор Владимирович, О преодолении последствий культа личности в советском языкознании, Известия Академии наук СССР. Серия литературы и языка / Ред. коллегия: Д. Д. Благой (гл. ред.) и др., Москва, Изд-во АН СССР, 1963. – Т. XXII. – С. 273 –288.
5. Жовтобрюх, Михайло Андрійович, Нарис історії українського радянського мовознавства (1918–1941), Київ, Наук. думка, 1991.
6. История советского языкознания. Некоторые аспекты общей теории языка. Хрестоматия : Для филол. спец. ун-тов / Сост. Березин Ф. М., М.: Высш. школа, 1981. 
7. Семчинский, Станислав Владимирович, Лингвистическая дискуссия в «Правде» и брошюра И.В. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», Русский язык и литература в средних учебных заведениях УССР. – 1989. – № 6. – С. 31–38.
8. Шулежкова, Светлана Григорьевна, История лингвистических учений: учеб. пособие,  3-е изд., испр., Москва, Флинта: наука, 2007. 
9. Graur, Al., Studiidelingvisticăgenerală, Bucureşti,EdituraAcademiei, 1955. 
10. GraurAl., WaldL., Scurtăistorie a lingvisticii. Ediţia a II-a revăzutăşiadăugită, Bucureşti, Edituraştiinţifică, 1965.
11. Introducere înlingvistică, elaborată deuncolectivcondusdeacad. prof. Al. Graur, Ed. AIII-a, revizuită şiadăugită,Bucureşti, Editura Ştiinţifică, 1972. 
12. Tratat de lingvistică generală, redactori responsabili: acad. Al. Graur, S. Stati, L. Wald, Bucureşti, Editura Academiei, 1971.

У Львівському університеті в 1936–1941 рр. я студіював всесвітню історію і сходознавство, а крім того брав активну участь в особливо діяльній історично-філософічній та філологічній секціях Наукового Товариства ім. Шевченка. З початком другої світової війни, назовні українські вчені згуртувалися в об’єднанні науковців у м. Львів при Літературно-Мистецькому Клубі і під цією фірмою виступали з низкою доповідей². Тоді ж у знаменитій бібліотеці Товариства ім. Шевченка¹ я мав змогу запізнатися із творами ведучих вчених на полі гуманітарних наук (філософія, філологія, література, історія). Твори одного вченого були мені дуже близькі. Цим вченим був Дмитро Іванович Чижевський, приват-доцент Українського Вільного Університету в Празі. Я захоплювався його «Нарисами з історії філософії на Україні», що вийшли друком у Празі 1931 р.³

Щоб зрозуміти мій зв’язок з професором Чижевським треба коротко подати інтелектуальну історію українського студентства, починаючи від 1919 р. Як відомо, українські визвольні змагання в Західній Україні, зокрема Галичині, закінчилися невдачею. Розчарована тим українська студентська молодь розпочала боротьбу не на життя, а на смерть із своїми батьками за те, що не зуміли вдержати української державної самостійності. В той час в Європі стали панівними тоталітарні ідеології: комуністична та інтергрально-націоналістична. Після голодомору 1933 комуністи втрачали українських студентських послідовників. Молодь перестала слухати своїх батьків і намагалася перебрати керівництво над громадськими, політичними та науковими інституціями. Без відповідної підготовки, з вірою, що море по коліна, вони ставали жертвою різних світових авантюристів, які направляли їх на підпільну роботу і на терористичні акції. Це закінчувалося тим, що молоді ідеалісти попадали до в’язниць, або вироком на смертну кару. Але це не лякало молодих, бо за їхніми акціями слідкувала теж українська західна преса, подавала кожного дня інформацію про арешти, а це дуже імпонувало молодим і в такий спосіб можна було за один день стати національним героєм. Правдиві українські патріоти не могли спокійно дивитися на ту оргію, в першу чергу митрополит Андрій Шептицький, й намагалися усіма можливими аргументами навернути молодь на правдивий шлях. До тих, хто намагався переконати молодих на базі проблем інтелектуальної історії належав Дмитро Чижевський. Тому його ім’я попало до списку чільних ворогів українського націоналістичного руху. На щастя у 30-х–40-х роках ХХ ст. керівництво українських студентських організацій дісталося в руки молодих людей під проводом колишнього діяча ОУН, філософа Василя Рудка⁴, які розуміли, що акції «Патріотів» ведуть до певної загибелі цілого українського покоління. Бо щасливці, які мали можливість студіювати у першорядних європейських університетах і опісля принести максимум користі для свого українського народу замість того марнують свій час на небезпечну забавку, яку вважають за революційну роботу. До тих, хто намагався врятувати українську студентську молодь належав і я. В 1943–1960 рр. я студіював і працював в Німеччині. Спочатку в Берліні до 1946 року, а опісля 1946–1952 рр. в Ґеттінґенському університеті. Як в Берліні, так потім в Ґеттінґені я був головою Української студентської громади, а разом з тим членом Головного управління українських студентських товариств, які обіймали крім Німеччини, Австрію та Чехословаччину. Спочатку я був співредактором, а опісля головним редактором журналу «Стежі» – органу Головного управління українських студентських товариств. Як пресовий референт і головний редактор в 1946–1948 рр. журналу «Стажі» українського студентського середовища Німеччини та Австрії, що виходив в Інсбрук–Мюнхені, але редагувався у Ґеттінґені, я друкував не тільки статті студентів, але і представників попередньої генерації – ведучих українських вчених, таких як Борис Крупницький (учень Дмитра Дорошенка) та інших. А також, наслідуючи Миколу Зерова із 30-х років у Києві я ввів відділ «До джерел», щоб познайомити студентів із працями велетнів української науки – як Вячеслава Липинського («Роль слова», «Національна аристократія»), Дмитра Чижевського «Український національний тип»⁵. Відстоюючи позицію, що «нація» – це дитина Великої французької революції (1789–1794 рр.), яка розвивалася в Західній Європі протягом XIX ст., я дійшов висновку у 1942–1943 рр.: процес формування української нації почався також у тому столітті. Моя дефініція нації – це спільнота людей, що живуть тепер почуттям свого спільного зв’язку в минулому і мають ясні політичні цілі на майбутнє, зокрема на свою місію, що її не кому іншому, а їм, власне, доведеться виконати. Завершення місії – це такого чи іншого формату держава⁶. Продовжуючи українську державну концепцію я опублікував у 1946 р. нову працю «Шляхи української незалежності»⁷.

Кілька місяців після того, як я прибув до Ґеттінґену, під кінець літа 1946 р., одного погідного дня до мого помешкання прийшов невідомий мені старший пан. Він говорив українською мовою і назвав своє ім’я: «Я – буду Дмитро Чижевський». Я був дуже здивований і радий, що мав змогу особисто познайомитися з проф. Чижевським, який був здавна моїм вченим ідеалом. Я запросив його відпочити в мене, пригощаючи гостя кавою. Дмитро Іванович розповів мені причину свого візиту до мене. Професор приїхав до Ґеттінґену в офіційній справі: запрошення працювати на кафедрі славістики і дізнався в канцелярії факультету про мою адресу. Тоді Дмитро Іванович вирішив мені особисто подякувати за друк фрагментів з його «Нарисів...» Вчений підкреслював, що ця несподіванка була для нього дуже важливою, бо доказувала, що серед української студентської молоді є такі, котрі вміють оцінити його життєву працю. А також був важливим для нього той факт, що стаття з’явилася в той час, як деякі українські кола інтелігенції кидають на нього нечистоти.

Дмитро Іванович запитав мене над чим я працюю. Я відповів, що концентрую свою увагу над докторською дисертацією: «Караханідські студії» з історії першої ісламсько-кагансько-тюркської династії Караханідів у Центральній Азії (840–1212 рр.). Але я маю одну велику проблему: знаменита Ґеттінґенська бібліотека була якраз за кілька місяців до кінця Другої світової війни перевезена на сховище до копалень солі в горах Гарцу. Якраз в той час англійці почали бомбардування Ґеттінґену. З пізньої осені 1943 р. в Берліні я працював у найкращій німецькій бібліотеці (Пруська бібліотека), яка мала спеціальне відділення для сходознавства. Мені розповідали, що частина бібліотеки перевезена до Марбурга, чи це правда? Дмитро Іванович відповів на те, що ця бібліотека не тільки перевезена, але і упорядкована так, що нею можна користуватися. Тепер навзаєм, запрошую Вас на свою квартиру, бо я дістав до моєї диспозиції цілий перший поверх, і ласкаво прошу Вас пожити у моєму помешканні. Я подякував Дмитру Івановичу за його люб’язність і доброту до мене і ми домовилися, що коли я буду мати відповідні документи й знатиму, коли зможу приїхати до Марбурга, то зателефоную йому. З Ґеттінґена до Марбурга недалеко, всього біля 120 км. Але в ті часи (влітку 1947) це була правдива повна пригод експедиція. Німеччина була поділена на чотири впливові зони – Східна стала радянська, Західна була: американська, англійська і французька. Щоби переїхати з однієї зони до другої треба було мати перепустку від представника керівництва даної впливової зони. Крім того треба було роздобути залізничний квиток. Потягів було мало, а охочих подорожувати були маси. Це – в першу чергу – біженці з Німеччини і різних частин Європи, а крім них, так звані, «паскарі», цебто ті, хто займався чорним ринком. І одні і другі мали гори пакунків. Я дістав від декана філософського факультету Ґеттінґенського університету і професора Ганса Гайнріха Шедера рекомендаційні листи, на підставі яких, приблизно за тиждень, мав перепустку і залізничний квиток до станції Марбург. Чому саме Ганс Гайнріх Шедер? Я був його учнем ще в Берліні (1944–1945 рр.). Моїм щастям було зустріти професора Ганса Гайнріха Шедера (Schaeder⁸ (1896–1957)), який був універсальним ученим типу Ренесансу – блискучим філологом, сходознавцем, істориком, філософом, теологом, а крім того, професійним піаністом. З початком бомбардувань Берліна учений мусив покинути свій дім, прекрасну бібліотеку і переїхав в Ґеттінґен, де дістав дві кафедри: із сходознавства й історії релігії. Я поїхав за ним до його місця побуту. Хоч його головна спеціальність була іраністика, він дуже добре знав семітські мови, тюркські, був знавцем світових літератур: творчості Гете, Г. фон Гофманшталя, Данте, відомий як дослідник Старого Завіту. Мій професор був дуже відкритою, темпераментною людиною, жив постійно в екстрімах, відзначався енциклопедичною пам’яттю та інтелігентністю. Реагував на думку співбесідника поки той ще закінчував її формулювання. Кожна розмова з ним була духовна «оргія», говорячи словами Лесі Українки. Тільки професор Шедер дешифрував закодовану догматичну суть релігії маніхейців, відрізнив їх logos від mythos-у. Кожна його лекція з теології мала притягальну силу для студентів у Ґеттінґенському університеті, куди я прибув весною 1946 р. Промовець він був знаменитий. Його знання були глибокі, бачення, яке професор передавав своїм слухачам, було логічним, філософськи добре обґрунтованим й віддзеркалювало його глибоку обізнаність з різномовними джерелами. Крім того, він мав талант відтворювати ауру епохи, якою займався. Із кожної зустрічі з ним, чи на його лекціях і семінарах, на яких він «тероризував» студентів запитаннями з усіх можливих дисциплін, чи з ним приватно, своїх близьких студентів та докторантів, приймаючи вдома при каві і тістечках, – всі ми виходили збагачені новими ідеями та стимулами. Це – власне Шедер познайомив мене із творчістю англійського представника всесвітньої історії Арнольда Тойнбі (1889–1975), соціолога Макса Вебера (1864–1920) та істориками Сходу Йосипом Марквартом (1864–1930) і Василієм Владимировичем Бартольдом (1869–1930). Власне, лектура твору останнього «Туркестан в эпоху монгольского нашествия», 1900 р.⁹ мене полонила і я знайшов там стимул зайнятися першою ісламською кагансько-тюркською династією Караханідів, що в рр. 840–1212 володіли обома Туркестанами. Це – в результаті, стала моя докторська дисертація «Караханідські студії»¹⁰, яку я захистив в Ґеттінґені в 1948 р. і дістав посаду доцента (після габілітації).

Я дуже багато навчився від Шедера. Перш за все, що є тільки одна історія, один процес світового розвитку – світова історія. Хоч неможливо одній людині повністю оволодіти усіма джерелами світової історії, все ж, студіюючи історію однієї країни неможливо трактувати її в ізоляції. Власна «національна» історія – це складова частина всесвітнього історичного процесу. Шедер перестерігав перед небезпекою індоктринізації, яку приносить із собою школа, зокрема у трактуванні історії своєї країни. В філології кожна кома важлива. Але Шедер мене переконав, що історик середньовіччя – а таким тепер я ставав, бо в центрі моєї уваги були як Україна, так і вся Євразія з її пів-кочовими імперіями – мусить бути заразом філологом. Тільки уважний філологічний аналіз джерела відкриває – навіть якщо на невеликі фрагменти – код думок тих, хто залишили свої писані свідоцтва. А крім того – сама мова – є дуже важливе джерело для пізнання оригінальності даної культурно-політичної свідомості.

Отже, коли знаменитий славіст Д.І. Чижевський запросив мене приїхати до Марбурга, щоб продовжити мої наукові дослідження, я радісно відправився на залізницю з відповідними документами. Але те не допомогло мені дістатися до вагону. Я прийшов на перон приблизно за годину раніше, але вже були довгі черги до дверей кожного вагону. Тоді я зробив рекогністецію перону і знайшов одну чергу, яка мені здавалася надійною. Поки що вагони були закриті на ключ. Коли прийшов час відправлення потягу, двері відкрили, але настали дантівські сцени. Жінки, діти і чоловіки із своїми валізами намагалися відсунути один одного від дверей, так що прийшлося вжити фізичної сили, щоб дістатися до вагону. Мені це вдалося тому, що не мав валізи, а тільки ранець за плечима. Також, вже, коли здобув двері, мені вдалося влізти до вагону і знайти там місце. Після того, як ми проїхали близько двох годин різною швидкістю, ми врешті решт прибули до станції Айхенбаум, яка була кордоном поміж американською і англійською впливовими зонами. На цій станції нам наказали вийти разом зі своїми валізами і чекати на пероні. В цей час прийшли митники і їх інспекція тривала біля години. У своєму наплечнику я мав одну книжку і мої виписки із доступних мені джерел і дещо чистих зошитів. Митники пройшли, не кинувши око на ці мої скарби. Тепер ми мали продовжити подорож, цебто, треба знов повторити мистецтво влізти до вагону, що мені й вдалося. Нарешті, після години їзди, поїзд прибув до станції «Марбург», тому що там мало людей виходило я не мав жодних проблем з тим, щоб дістатися до перону. Там на мене вже очікував Дмитро Іванович і ми поїхали з візником на його квартиру до міста. Зразу я повідомив Дмитра Івановича, що не маю американської пайкової картки, так як ці харчові картки з англійської зони, з якої я приїхав, не можна було виміняти на картки американської зони. Дмитро Іванович заспокоїв мене і повідомив про те, що він вже має для мене харчові картки на місяць. Як професор, який постійно дбає про забезпечення потребуючих студентів і має свої знайомства у представників влади, він дістає в разі потреби додаткові картки. Коли ми приїхали на його квартиру, там вже гостювали два студенти із радянської зони. Дмитро Іванович запросив нас до столу і пригостив своїми ласощами. Тут треба згадати, що він був не тільки знаменитий філософ і славіст, але також знаменитий гурман, який вмів сам фахово приготувати королівську їжу. Пізніше Дмитро Іванович показав мені свою гордість: кулінарне відділення своєї бібліотеки, де були зібрані рідкісні книжки давньої і новітньої «Кулінарії» європейських та країн з інших континентів. Одного разу Дмитро Іванович довірився мені, що серйозно працює над темою: «Філософія кулінарного мистецтва», однак цього плану вчений не встиг виконати. При тому він із великою любов’ю пробував відтворити рецепти і, навіть, у повоєнний час, коли не можна було дістати багатьох інгредієнтів, він був спроможний творити кулінарне чудо. Я думаю – це тому, що Дмитро Іванович мав головне життєве завдання, яке поставив перед собою й виконав.

Дмитро Іванович Чижевський є визначний український славіст, історик, автор численних досліджень з літератури, історії, філософії, суспільної думки слов’янських народів. Близько ста книжок Чижевського вийшли друком 15-ма європейськими мовами¹¹. Лише один штрих до портрета нашого знаменитого славіста відносно «Слова о полку Ігоревім». Чижевський вважав «Слово» високохудожнім твором давньої української літератури ХІІ ст.¹² – доби орнаментального стилю, що переходить із пізнього середньовіччя до Ренесансу. Визначаючи жанр «Слова», Чижевський говорить про нього як про світський ліро-епічний «інструментир»¹³, про поему особливого виду. На стилістику «Слова» вплинула поезія скальдів типу «копие изломити», одначе поезія скальдів (драпи на честь конунгів) не дає чіткого уявлення про творчість Бояна, бо драпи записані лише в ХІІІ ст. Метафори Бояна вільно відтворюють абстрактні поняття і більше прив’язані до християнсько-біблійної поетики, ніж у скальдів. Чижевський прихильник автентичності «Слова» і присвятив спеціальну статтю критиці концепції т.зв. «скептика» А. Мазона, вважаючи її ненауковою.

Але повернемося до нашої наукової співпраці на марбурзькій квартирі Дмитра Івановича. На другий день я пішов до Гесської провінційної бібліотеки, де була розміщена Берлінська (Пруська) бібліотека. На базі моїх рекомендаційних листів я дістав бібліотечну картку, яка давала мені доступ до книжок. Цілком випадково я тут зустрів моїх старших колег з Берліну, і вони стали моїми гідами. Бібліотека була розміщена на трьох поверхах і треба було знати, де знаходяться різні відділення як то: каталоги, періодика, монографії, довідкова література, тексти східних мов і спеціальні словники. Бібліотека працювала від 8 години ранку до 5 години вечора. Я завів добру дисципліну і щодня з ранку до вечора там працював. Опісля я йшов до ресторану, який Дмитро Іванович мені порекомендував і, маючи картки, міг собі дозволити це. Часом Дмитро Іванович запрошував мене на вечерю, при якій ми часто обговорювали мої відкриття в бібліотеці, а також біжучі проблеми українознавства. Коли бібліотека не працювала, а Дмитро Іванович не мав жодних університетських обов’язків, ми насолоджувалися книжками. Марбург був старим університетським містом, в якому було чимало книгарень та букіністичних крамниць. У 1947 р. в Німеччині майже не діяли видавництва. Зате у букіністів можна було знайти щось цікаве. У тому часі Дмитро Іванович став колекціонувати специфічний вид книжкової продукції: писання графоманів різними мовами, крім західноєвропейських, також слов’янськими. Після вечері Дмитро Іванович переглядав нові книжкові скарби і читав вголос пасуси, які йому більше за все припали до душі. В час мого побуту у Марбурзі я мав змогу рідко слухати лекції професора, або брати участь у його семінарі, з огляду своєї праці у Пруській бібліотеці. Але Дмитро Іванович вимагав від мене, щоб я приходив обов’язково на його публічні лекції, які призначалися для Марбурзького університету і його гостей. Їх було всього тільки чотири на семестр. В моїй пам’яті залишилося велике враження від двох його лекцій. Перша була про діяльність німецьких пієтистів із Галле (Франке та його школа) у Росії та Україні у XVIII ст. Друга – про «Філософію серця» українського філософа ХІХ ст. Памфіла Юркевича. Дмитро Іванович чудово володів німецькою мовою, мав величезний запас слів, його морфологія і синтаксис були бездоганними, але була одна трудність в фонетиці, коли слідувати зо його ходом думки людині, яка вперше чує його німецьку мову. Справа в тому, що його артикуляційна база не була німецька, а російська. Так він пом’якшував приголосні перед голосними і та е, наприклад, «sich» – як «зіх», а німецький артикль «der» як «дєр», крім того німецьке «h» як «г», наприклад Heinrich у нього було Ґайнріх, а також початкове німецьке «ü» вимовляв як «ує», наприклад, дуже часто вживане «übund» у нього виходило як «уєбунг».

У Марбурзі я пробув приблизно три місяці і зібрав багатющий матеріал для своєї докторської дисертації, яку захистив у червні 1948 року «Summa cum laude» (з найбільшою похвалою). За цей час 30 березня 1947 р. в Мюнхені відбулися Загальні збори Наукового Товариства ім. Шевченка. В. Кубійович був обраний генеральним секретарем Товариства, а головою став професор І. Раковський. Перебування членів Наукового Товариства в різних країнах висунуло потребу організувати в них відділи і представництва Товариства. Поки що було зорганізовано Американський Відділ НТШ в Нью-Йорку під проводом голови – професора д-ра М. Чубатого і Відділ в Голандії з осідком у Кулемборгу під проводом голови – професора д-ра В. Лаби. До структури НТШ було введено створений у цьому ж році Інститут енциклопедії українознавства, який очолював З. Кузеля. Головними редакторами «Енциклопедії українознавства» були призначені В. Кубійович і З. Кузеля. Навколо проекту «Енциклопедії українознавства» об’єдналися професори УВУ члени НТШ, УВАН, зокрема, О. Оглоблин, Ю. Шевельов, Н. Полонська-Василенко, Б. Кравців, І. Кошелівець, Ю. Луцький, А. Жуковський, О. Пріцак.

Статті до енциклопедії опрацьовували понад 100 фахівців. «Енциклопедія українознавства» давала суцільний, ясний, по змозі докладний образ території, людності, культури й господарства українських земель від найдавніших часів до сьогодення на основі повного перевіреного матеріалу із застосуванням новітніх здобутків науки. У червні 1949 р. вийшов 1-й із 3-х загальних «ЕУ» томів, що був з усіх галузей наук і життєвих пізнань. Спеціальні труднощі складав для головного редактора Володимира Кубійовича розділ 9-й «Культура». Член редакційної колегії – мовознавець, проф. Юрій Шевельов, який працював тоді у Колумбійському університеті в Нью-Йорку, був у товариських стосунках зі мною. Часто я відвідував його в Нью-Йорку і ми багато часу присвячували проблемам складових частин української культури. Мій підхід, що крім індоєвропейських, треба брати до уваги східні складники, сподобався Юрію Володимировичу Шевельову і мовознавець запропонував мене як сходознавця головному редакторові «Енциклопедії українознавства» для опрацювання цього розділу. Головний редактор В. Кубійович переслав текст моєї статті ще до другого члена редакційної колегії, а саме: Дмитра Івановича Чижевського. Йому не тільки моя стаття сподобалася, але він вирішив в деяких місцях її доповнити і стаття вийшла частинно під двома прізвищами: Д. Чижевський і О. Пріцак (Мюнхен–Нью-Йорк, 1949, с. 694–708). В тому самому часі Дмитро Іванович і я зустрічалися в м. Аугсбурзі, де ми брали участь у створенні Української Вільної Академії Наук у Німеччині.

У 1949 р. західні альянти об’єднали три зони Західної Німеччини і відновили Німецьку державу під назвою Союзна Республіка Німеччина, канцлером став талановитий політик Конрад Аденауер, а міністром економіки став Людвіґ Ерхардт – творець німецького економічного чуда. Невдовзі Німеччина економічно відродилася, стала успішною західноєвропейською державою, і, подорожувати стало знову приємно. Діяли готелі і в ресторанах можна було дістати вибагливу їжу, без жодних карток. Я приїздив до Марбурга ще кілька разів, і вже не турбував Дмитра Івановича, хоч ми зустрічалися в ресторані.

У тому ж 1949 році Дмитро Іванович дістав запрошення від Гарвардського університету приїхати туди в якості гостевого професора університету. Д. Чижевський зоставався в Гарварді до 1956 р. Учений не міг в цьому університеті дістати ніякої кафедри тому, що відмовився викладати англійською мовою, а проводив лекції російською мовою. Тоді ж сталася з ним така пригода. В міжчасі, Марбурзький університет створив кафедру славістики і вислав офіційного листа із пропозицією до Дмитра Івановича в Гарвард, чи він не був би готовий очолити названу вище кафедру? Дмитро Іванович, який вже кілька разів одержував службові пропозиції, із яких нічого не виходило, вирішив взагалі на цей раз не відкривати листа. Марбурзький університет чекав понад рік відповіді від нього, але не діставши її, вирішили, що вчений не зацікавлений у тому. Отже, коли Дмитро Іванович повернувся у 1956 р. до Марбурга, кафедру славістики вже очолював історик нової російської літератури Альфред Раммельмаер, який мені пізніше розповів цю історію. Тоді Дмитро Іванович переїхав до Гейдельберзького університету, де вдячні учні зорганізували йому гостеву професуру. Ми з Дмитром Івановичем продовжували спілкуватися листами. Одного погожого дня я одержав цікаву картку від нього: «Добрий день, я тобі маю декілька слів сказати. Скоро буду вдома. Вітання тобі від Тані (донька Д.І. Чижевського). Щирі привітання й найкращі побажання. Маю надію, що праця теж може вийти незабаром: ця частина Літопису найбагатіша, цікава і її присутність є тут нагальним бажанням. Всього найкращого. Дмитро Чижевський.

Heidelberg, 1969.

Йдеться про Літопис Самовидця (передрук київського видання 1878 р., яке вийшло у видавництві Фінка у Мюнхені в 1973 р. Дмитро Іванович, якому було тоді 62 роки дістав від своїх колег Ювілейний збірник, але без ніяких перспектив на майбутнє. Його вірні учні-славісти створили вченому свого роду постійну допомогу, запрошуючи його викладати лекції на півроку, або на рік. Одинокий, більш-менш певний економічний заробіток – були гонорари за публікації. Одночасно Дмитро Іванович був гонорарним професором Гейдельберзького університету, Кельнського університету (1964–1977) і тимчасовим завідувачем кафедри літературознавства Інституту славістики Кельнського університету (1964–1977). Так-то у поважному віці Дмитро Іванович Чижевський як Г. Сковорода став мандрівною птахою, який не знав де буде слідуючий рік.

У Німеччині немає державних видавництв і тому велика конкуренція. З цієї причини видавці намагаються привернути до себе якогось талановитого вченого спосібного в найближчому часі писати книжки. У тому часі дуже заповзятий видавець Вільгельм Фінк у Мюнхені вирішив переключитися із музикознавства до славістики. Тепер Дмитро Іванович мав необмежені можливості для публікацій своїх творів, а також серії передруків (репринтів). Коли у 1967 році, на запрошення студентів, я очолив наукову раду Фонду Катедр Українознавства і став творити Український Науковий Центр в Гарвардському університеті¹⁴, моїм ідеалом було створити базу для української вільної науки в Америці, яка була б зв’язана з найкращим і найбагатшим університетом, яким був і є Гарвард. Я повертав свої погляди до 30-х років, коли українська наука була у найвищому розвитку, але заборонена компартією. Цей центр повинен складатися із трьох постійних кафедр для основних гуманітарних дисциплін: мова, історія, література. Це – свого роду Київський університет гуманітарних дисциплін в мініатюрі, а також з постійного Українського Наукового Інституту – це НАНУ гуманітарного відділення в мініатюрі. Тому, що я надавав великої ваги співпраці наукових поколінь і вважав шкідливим творити все наново, то у справах творення Гарвардського Центру Українських Студій постійно спілкувався із своїми попередниками за фахом, а саме з Олександром Оглобліним – у справах історії, з Юрієм Шевельовим – відносно філології і Дмитром Чижевським – у справах української літератури. Ми дискутували всі можливі варіанти і спільно вибирали найкращі.

Збір фінансових фондів на Гарвардський Центр Українських Студій продовжувався понад 10 років, а поки що не було фондів на видавничу справу. Дмитро Іванович подав успішну розв’язку: переговорив з п. Вільгельмом Фінком, запитавши, чи він не був би зацікавлений видавати Гарвардську серію. Фінку дуже припав до вподоби склад редакційного комітету «Harvard Series in Ukrainian Studies» і він погодився видавати її коштами свого видавництва Wilhelm Fink Verlag, München. Так у Мюнхені почала з’являтися перша серія Гарвардських українських видань – це, очевидно, завдячуючи Дмитру Івановичу. Для прикладу, одне з перших видань: Myron Korduba. La Litterāture Historigue Sovietigue Ukrainienne. Warsaw, 1938. Тобто талановита робота Мирона Кордуби «Історична література Радянської України 1917–1931 рр.» В книзі перевидано бібліографії, а також бібліографічні розвідки Мирона Кордуби, Івана Крип’якевича, Михайла Грушевського про організацію історичних дослідів в Україні. Крім того був доданий покажчик імен, якого не було в оригіналі. Другий твір, який я хочу тут назвати – фундаментальна праця Олександра Оглобліна «Історія української фабрики» (Київ-Харків 1925, 1931, 1935) – опубліковано у видавництві Вільгельма Фінка в 1971 р. Праця була частково видана українською і російською мовами, а один том надрукований, але не допущений цензурою до видання. Усі три томи опубліковано у видавництві Фінка із спільним покажчиком, якого не було в оригіналі. Тут можна додати три інші видання Фінка: Літопис самовидця (передрук Київського видання 1878 р. із вступом О. Пріцака); праця Федора Савченка «Заборона Українства», видана в Києві у 1930 р. із вступом О. Пріцака; нарешті англійський переклад Галицько-Волинського Літопису авторства Юрія Перфецького, видано у 1973 р. В «Harvard Series in Ukrainian Studies» в Мюнхені у 1973 р. вийшов німецький переклад відомої праці Д.І. Чижевського «Філософія Г.С. Сковороди»¹⁵, що вперше з’явилася українською мовою у Варшаві в 1934 р.

Дмитро Іванович все цікавився українськими апокрифами, вважаючи їх дуже важливим виявом українського генія. Протягом всього свого наукового життя він занотовував тексти і інформацію особливо про ті з них, які не увійшли до великого корпусу апокрифів Івана Франка¹⁶, виданих у Львові поміж 1896 та 1910 роками «Апокрифи і легенди з українських рукописів» т. I–V. Я з захопленням привітав його пропозицію на що він відповів мені, що є одна складність. Його примірник корпусу Івана Франка зостався в помешканні у його приватній бібліотечній колекції в Галле, а тому що це місто знаходиться в радянській зоні впливу, він не має доступу до своїх речей. Повертаючись до США я затримався на кілька днів у Нью-Йорку і мав зустріч зі своїм другом Юрієм Володимировичем Шевельовим, який також думав, що перевидання апокрифів Івана Франка разом із вступом і додатками Дмитра Івановича буде важливим внеском до історії української літературної творчості. При тому Юрій Володимирович повідомив мене, що тут не буде жодних проблем, хоч Чижевський не має доступу до творів І. Франка в Німеччині, проте Шевельов має примірники всього корпусу і радо перешле його до диспозиції Дмитра Івановича. Через якийсь місяць корпус апокрифів був вже в руках Дмитра Івановича, за що він подякував нам за допомогу, але в даний час був дуже зайнятий своїми обов’язками у видавництві В. Фінка. Дмитро Іванович просив вибачити його і запевняв, що як тільки визволиться від всіх своїх боргів візьметься за цю працю, але склалося так, що мусив відкладати працю над апокрифами кілька разів аж поки 18 квітня 1977 р. несподівано пішов у вісь. Бібліотечна приватна колекція Дмитра Івановича в Гейдельберзі нараховувала 12 тис. книжок, щодо якої вчений не залишив ніяких розпоряджень, але через др. Jurgen-a Winkel-я вчений хотів передати її Інституту слов’янознавства Гейдельберзького університету, де він був директором.

Дочка визначного славіста Тетяна Чижевська продала цю бібліотеку за 20 тис. марок Гейдельберзькому університету, в головній бібліотеці якого вона зараз і зберігається. Я звернувся до тимчасово призначеного директора Інституту слов’янознавства з проханням повернути корпус апокрифів Івана Франка його власнику Юрію Володимировичу Шевельову і повторював кілька разів своє прохання, але дістав відповідь, що з юридичних причин – це неможливо. Мене дуже збентежило, що корпус апокрифів, які Шевельов випозичив Дмитру Івановичу не можна одержати з Гейдельбергу.

Як ознака тої уваги, якою Дмитро Іванович втішався як у німецьких так і у міжнародних славістів є факт, що було видано два Ювілейних збірника на його честь. Один скромніший – до 60-ліття, видано в Берліні у 1954 р., а другий, монументальний, було видано у видавництві Фінка в Мюнхені у 1966 році. До обох ювілейних збірників я послав свої статті, які після виходу у світ ювіляр прочитав і написав, що вони його дуже зацікавили. Стаття у першому збірнику називалася: «Культура і мова гуннів»¹⁷, у другому збірнику моя стаття «Се татарскы язык» (статті написані німецькою мовою)¹⁸.

Як відомо, Р.Й. Якобсон¹⁹ і Д.І. Чижевський належать до творців Празького лінгвістичного гуртка і лінгвістичного структуралізму, т.зв. Школи структурального мовознавства, яка виникла ще у Празі. До того часу мовознавство було дисципліною, що займалася переходом одного звуку в інший, тобто фонетикою. Наприклад, звук «хв» переходить в «ф» – Хведір-Федір. Структуральне мовознавство виходить із засади, що мова є структурою, що число звуків обмежене і тому існує можливість порозуміння. Основним там є не звук, фізично беручи, а його функція. Вчені Празької структуральної школи прирівнювали структуру мови до гри в шахи. Загубився слон, ти можеш взяти 25 центів і замінити на нового слона і у грі – нічого не зміниться. Отже, в мові треба досліджувати не звуки, а окремі структури. Так постав новий термін, дуже важливий «фонема». Один і той же звук вимовляється між «ю» є/й. Фонетично вчені всі звуки хотіли описати, але це – неможливо, бо кожна людина вимовляє по-іншому. Кожна мова має свою фонологічну структуру. Так англійське «е» подібне до «и» у вимові, але воно є однією фонемою.

У 1968 році відбувався VI-й Міжнародний Конгрес славістів у Празі і Дмитро Іванович дістав запрошення на участь від Президії Конгресу, в якій були його приятелі ще з часів, коли він працював у Празі. Дмитро Іванович прийняв запрошення і в день відкриття Конгресу прилетів до Праги. Під час паспортного контролю на летовищі службовець зажадав від ученого подати йому свій паспорт. Дмитро Іванович посміхнувся і сказав чеською мовою, якою вільно володів: «Я – Дмитро Чижевський, і, не маю паспорта, але мене запросив Президент Конгресу славістів, ось тут його запрошення, там є його координати, зателефонуйте, будь ласка, йому і перевірте мої слова». Чеський службовець ніколи не мав подібного випадку і вирішив виконати пропозицію вченого. На щастя він одразу застав на місці Президента Конгресу і розповів ситуацію. Президент сказав, що це велика честь для Конгресу славістів, який відбувається в Чехословаччині, що вчений-славіст світової слави, яким був Чижевський, науково збагатить форум. Службовець паспортного контролю ще на всякий випадок зателефонував до Міністерства закордонних справ і розповів досі нечувану пригоду в аеропорту. Реакція службовця Міністерства закордонних справ була така, що він наказав видати Дмитру Івановичу тимчасову візу і запевнив його, що він особисто знає Дмитра Івановича у якого він свого часу студіював у Празі. Представник МЗС направив в аеропорт лімузин, який повіз Чижевського до місця, де відбувався Конгрес. Оця празька пригода свідчить, з однієї сторони, про велику повагу закордонного світу до Дмитра Івановича, а з другої сторони доказує виконання на високому рівні обов’язків офіційного представника чехословацької бюрократії. Коли проф. Д.І. Чижевський з’явився у залі засідань VI-го Міжнародного Конгресу славістів у Празі, вченого зустріли бурхливими оплесками. Мені розповів цю буденну історію голова американських славістів Роман Йосипович Якобсон, який був давнім приятелем Дмитра Івановича, а також і моїм.

На кінець я хочу подати кілька штрихів про Дмитра Івановича як людину.

Дочка Петра І – Єлизавета, яка стала царицею (1741–1762 рр.) захоплювалася співом і співаками, один із них Олекса Розум (Розумовський) став її маргенатичним чоловіком, а його брата Кирила, відновивши Гетьманат в Україні (1750 р.), цариця зробила гетьманом України. Олекса Розум віднайшов талановитого співака Петра Лазаровича Чижевського, який став придворним тенором, його називали ще «тенорист», а в році 1743 цариця нагородила його спадкоємним дворянством. Протягом ХІХ і ХХ ст. рід Чижевських розділився на два розгалуження: Полтавське й Олександрійське. Найважливіший представник Полтавського розгалуження був Павло Чижевський (1860–1925 рр.) співробітник Михайла Драгоманова, член першої Думи 1906 р. від Полтавської губернії, який організував українську фракцію в Думі, а пізніше брав активну участь в українських визвольних змаганнях. Батько Дмитра – Іван Костянтинович Чижевський походив з Олександрійського розгалуження родинного дерева. В Петербурзі, в той час, коли Іван Чижевський служив артилерійським офіцером в Кронштадті, він познайомився із маляркою Марією Єршовою, яка походила із родини заможних російських купців й вони одружилися. В часи реакції Олександра ІІІ за кадетські погляди Івана Чижевського було покарано: два роки у Вологді він знаходився у засланні. Треба додати, Іван Чижевський серйозно займався вищою математикою як своїм хобі. Їх сином був Дмитро Іванович Чижевський, який народився у родинному маєтку батька в Олександрії. Дмитро Іванович любив оповідати, що він удідичив по батькові зацікавлення точними науками і політикою. Від мами Марії, Дмитро Іванович успадкував любов до літератури, мистецтва й музики. Під час своїх університетських студій в Санкт-Петербурзі і Києві, він студіював математику, астрономію, і навіть опублікував праці з тих ділянок, але опісля у Києві був у полоні філософії. Тоді й вирішив присвятити себе дослідам філософії в Німеччині. А саме до Центру філософської школи «Феноменології», якою керував Едмунд Гуссерль (1859–1938) в університеті Фрайбурга у Брегау в 1921 р. Це було якраз після його арешту більшовиками, з якого чудом він визволився. А справа була проста. Дмитро Іванович був меншовиком і належав до РСДРП(м). Він вступив до партії меншовиків у 1913 р. і був дуже активним у Києві та Харкові в роках 1915–1920. В січні 1918 р. як член Центральної Ради голосував проти української незалежності, хоч все своє життя вчений віддав творенню самостійної інтелектуальної історії. Пізніше, у 1924 р. Дмитро Іванович вийшов із партії РСДРП(м) і вже більше не належав ні до яких партій. У 1919 р. Дмитро Іванович вирішив одружитися із своєю товаришкою по партії меншовиків, Лідією Ізраїлівною Маршак, сестрою німецького (пізніше) американського економіста Якова Маршака (1899–1972). В тому часі Яков Маршак працював в університеті в Гейдельберзі, тому Дмитро Іванович, прибувши до Німеччини, вперше зупинився у свого шурина і тільки коли зорієнтувався в німецькій економічній (філософській) ситуації, зоставив Гейдельберг і поїхав до Фрайбурга, щоб студіювати улюблену науку феноменологію у її творця Едмунда Гуссерля.

Своє одруження Дмитро Іванович вважав таким, що воно обтяжить його наукові плани. Через рік народилася дочка Тетяна, яка опісля стала професором славістики в Єйлі (Yale), в Детройті (США). Невдовзі після народження доньки, Дмитро Іванович цілком несподівано для усіх покинув свою нову родину, і більше не повертався. Тетяна Чижевська, з якою часто зустрічався, або в Детройті, або у нас в Уелзлі, не могла пояснити, що заставило батька зробити такий крок. Її дуже боліло, що Дмитро Іванович усе її називав «кретином», і навіть пізніше, коли вона приїздила до нього із США до Німеччини. Очевидно, Тетяна не була особливою красунею, вона була як-то кажуть «викопаний батько», який теж не був красень. Тут на думку мені спав анекдот про Айседору Дункан і Бернарда Шоу. Одного разу знаменита пріма-балерина Айседора Дункан сказала визначному англійському письменнику, що хотіла би мати від нього дочку, яка б успадкувала її красу, і, талант Шоу. На що письменник відповів: а якщо вона удідичить мою красу, а ваш талант? Без сумніву Тетяна Чижевська своїм вкладом в науку не може рівнятися з батьком, але все-таки її дисертація в Гарварді, яку вона написала під керівництвом американського славіста Романа Якобсона, суворого критика, а саме: «Словник мови «Слова о полку Ігоревім» на сьогодні не втратила свого значення²⁰. Вона чудово знала церковнослов’янську і староукраїнську мову, тому я доручив їй перекласти на англійську мову Київський літопис за Іпатіївським списком, що обіймає ХІІ ст. На жаль, вона не змогла закінчити цієї важливої праці через свою смерть.

У 1966 році, коли вдячні учні і приятелі Чижевського передали йому «Orbis Scriptus» до 70-ліття від дня народження, він підкреслив, що гордий з того, що в основному виконав усі заплановані ще у Франкфурті на Майні у 1921 році свої наукові проекти до 1966 року. Витягнув із свого портфеля пожовклий папір, який власне був списком його наукових проектів з 1921 р., як доказ виконаного обв’язку науковця. Це, – мені здається, є доказом того, чому він хотів жити з родиною. Як запевняла мене Тетяна він після того, як розійшовся жити на різних континентах з жінкою, не мав ніякої коханки, крім гуманітарної науки. Цю думку дочки Дмитра Івановича, підтверджує правдива історія, яку я коротко розповім. Моя товаришка німецький османіст б.п. пані д-р Хріста Гільберт (1919–1958) мала близьку приятельку славіста Гудрун Аппель, яка стала асистентом професора Чижевського в Марбурзькому університеті. Кілька місяців після того, як вона стала з ним працювати, Дмитро Іванович запросив її до себе додому на вечерю, яка була продуктом його кулінарного мистецтва. Після вечері Гудрун пішла до його спальні, там роздяглася і положилася в його ліжко. Невдовзі Дмитро Іванович увійшов до своєї спальні, де на його ліжку лежала голенька Гудрун. Забачивши її, Дмитро Іванович запитав, що вона там робить, на що молода жінка відповіла: серед академічної німецької молоді є звичай, що після доброї вечері, як спеціальний десерт є – секс. На те Дмитро Іванович відповів їй, що він не займається сексом. Поза тим, він велів їй одягнутися і залишити його дім, давши на те півгодини часу і додав, якщо вона ще буде в його спальні, то він піде.

Усе життя улюбленими особистостями Дмитра Івановича були три німецькі філософи і поети: Фрідріх Шіллер (1759–1805 рр.), Фрідріх Вільгельм Шеллінг (1775–1854 рр.), Георг Фрідріх Вільгельм Гегель (1770–1831 рр.) – усі вони були із Швабії і тому Дмитро Іванович вважав, що шваби найбільш талановите німецьке плем’я. Він також у спеціальний спосіб пов’язував джерело їх таланту, а воно було кулінарне. Це уславлені швабські «Spätzle». Німецький словник – Duden – пояснює це слово у такий спосіб «малі довгенькі шматочки тіста, які треба варити у кип’ячій соленій воді з різними додатками». Заразом ця страва була улюбленою для Дмитра Івановича, якою він пригощав своїх вибраних гостей в тому числі і мене. Як вище згадувалося Дмитро Іванович не жив разом зі своєю жінкою, вони жили на двох різних континентах. Дмитро Іванович зостався в Німеччині, а його жінка, Лідія Маршак жила у свояків у США, вона закінчила медичний факультет і стала практичним лікарем. Одначе Дмитро Іванович не думав з нею брати розлучення. У 1933 р. в Німеччині до влади прийшла партія нацистів на чолі з Адольфом Гітлером, почалася запланована акція по винищуванню євреїв і споріднених з ними. Тому що Дмитро Іванович був одружений з єврейкою і не хотів взяти розлучення, хоч з нею не жив, він також зазнав від влади різні обмеження. У роках 1938–1941 славна кафедра славістики у Відні, а пізніше кафедра у словацькому Брно та у Братиславі намагалися запросити Дмитра Івановича обійняти найвищі академічні позиції, але через його відмову розлучитися з дружиною, з того всього нічого не вийшло.

Коли Дмитро Іванович втік до Німеччини у 1921 р., він через деякий час одержав так званий «Нансенський паспорт»²¹. Норвезький філантроп і політик Ф. Нансен домігся у 1923 р., що уповноважені Ліги Націй мали право видавати втікачам із колишньої Російської імперії паспорти. Цей документ мав допомогти втікачам через кілька років стати громадянином нової Батьківщини. Пізніше у 1951 р. «Нансенські паспорти» були скасовані. Дмитро Іванович відмовився прийняти німецьке громадянство і зостався до кінця свого життя з уневаженим «Нансенським паспортом», а через те мав пригоди, як ті описані вище у Празі 1968 року під час VI Міжнародного Конгресу славістів. Можна зрозуміти, чому вчений не хотів прийняти німецьке громадянство за часів Гітлера, але після 1949 р. новопостала Німецька Федеративна Республіка в найближчому часі завоювала собі всесвітнє визнання і стала повноправним членом Європи. До того треба додати, що Німеччина і її інтелектуальні генії, все його життя були інтелектуальною батьківщиною. Один пасус у відповіді Дмитра Івановича часів 70-ліття святкування ювілею визначного славіста подає розв’язку цього питання «У тому що я так багато публікував, не є моя заслуга, властиво, в більшості випадків я був до того примушений, бо моя «екзистенція» ніколи не була певна»²². На моє запитання, як він зумів у такому швидкому часі подавати проблеми і їх розв’язки, він не задумуючись відповів, що удідичів від своїх батьків чудову пам’ять та аналітичний розум. А що таке талант? Це – 95% самостійної праці. Дмитро Іванович працював науково усю ніч, а пізніше йшов в університет проводити лекцію. Траплялося, що не раз, заплющивши очі, він дрімав на лекції. Але не зважаючи ні на що, на всі запитання студентів дуже впевнено й аргументовано відповідав.

Взагалі, виглядає парадоксом, що найкращий славіст Німеччини і світу, ніколи не мав постійної праці як керівник кафедри, а це все через його ідеосинкретизм і невроз, який я описав у цьому спомині. Дмитро Іванович, мабуть побоювався, якщо він в дійсності дістане якусь кафедру, то він не буде мати стимулу опублікувати так багато, як він собі накреслив життєво-науковою програмою в Гейдельберзі у 1921 р. Професор Чижевський працював швидко, продуктивно й цілеспрямовано, цебто консеквентно виконував свій життєвий план наукової творчості. При тому він мав ще талант відкривати, наприклад, нові досі невідомі джерела, як твори Амоса Коменського. Його наукова творчість охоплювала усі ділянки літератури, філософії і мистецтва усіх слов’янських народів і їх сусідів, головно Німеччини. У своїх кишенях піджака він усе мав чисті бланки бібліотечних карток, і коли йому прийшла до голови якась ідея, або коли він щось цікаве вичитав, чи почув, то зразу записував це на одній з цих карточок, без огляду де він був, чи то на прийнятті, чи в розмові з якою людиною, чи, навіть, у ліжку, що я бачив, коли жив у нього. Пізніше він укладав їх у відповідні папки, які були складені в його кабінеті. Оці картки були підставою для написання його причинків, які він називав «Lesefrüchte» (продукти лектури).

Дмитро Іванович вставав рано поміж 5 і 6 годиною ранку і працював, майже, безперервно до пізнього вечора. Місцем його правдивого відпочинку був, від часів його в Галле до Гейдельбергу, організовані ним гуртки «Kreis». Це були традиційні німецькі вільні об’єднання науковців, літераторів і митців. Керівник гуртка вибирав зал у ресторані в недалекій місцевості, який мав відповідну кількість місць для учасників гуртка і пристойну кухню. Пополудні в означену годину збиралися там члени гуртка на засідання. Голова гуртка подавав якусь тему, або один із членів гуртка читав коротку доповідь, при тому подавалася їжа: салати, канапки, кава або чай й відбувалася дискусія, яка часто давала цікаві результати. Відвідуючи Гейдельберг, я мав нагоду брати участь у кількох таких засіданнях, а навіть в одному з них доповідав про проблему автентичності «Слова о полку Ігоревім», зокрема опрацювання орієнтальних елементів «Слова».

Тепер я хочу коротко подати історію повстання кафедри української літератури в Гарвардському університеті²³. В системі Гарвардського університету є два типи кафедр: деканські та іменні. Деканські кафедри не пов’язані з конкретною ділянкою науки, а тільки із науковцем, який в даний момент її репрезентує. Коли даний професор йде на пенсію, або у вісь, декан має право передати цю кафедру якійсь новій дисципліні, яка ще не має свого представника в Гарварді – отже, – це мандрівні кафедри. Коли я творив Український Науковий Інститут в Гарвардському університеті, я вирішив, що українські кафедри повинні бути типу іменних, цебто засновані на вічність, зв’язані з відповідною українознавчою дисципліною. Бо те, що українській науці найбільше потрібне, це – стабільність. Цей тип кафедр тому називається іменний, що звичайно, їх засновують мільйонери і така кафедра носить ім’я засновника, як наприклад, кафедра відомого історика Річарда Пайпса (Richard Pipes) періоду «Російської імперії» і «Комуністичного», була заснована мільйонером Baird, і тому він став Baird професор російської історії. В нашому Українському Науковому Інституті є тільки одна позиція такого типу – Петра Яцика, бібліографа українських збірок Гарварду. Саме мій приятель б.п. мільйонер Петро Яцик із Торонто вклав власноручно всю суму потрібну для такої позиції. Громадський діяч і бізнесмен з Канади П. Яцик ініціював створення і став першим президентом Ліги українських меценатів (1995 р.). Ліга існує для підтримки розвитку освіти, науки, культури, зокрема, фінансування наукових досліджень і освітніх проектів, а також сприяння задоволенню потреб навчальних закладів і бібліотек у підручниках та іншій літературі²⁴. Коли прийшлося офіційно оформляти українознавчі кафедри, президент Гарвардського університету порадився зі мною як це зробити. Я хочу звернути вашу увагу на тим, щоб подати тут портрет того великана науки. Дерек Кертіс Бок²⁵ декан Гарвардської юридичної школи, з 1970 р. – президент Гарвардського університету, на цій посаді він допоміг поширити університетську місію на взаємозв’язок у великому суспільстві, обмеженого терміном часу, традиційний інтелектуал і блискучий вчений. Дерек Кертіс Бок народився 22 березня 1930 р. в Bryn Mawr (Пенсільванія), в сім’ї Кертіса і Маргарет Пламер Бок. Походить з інтелігентної родини із Пенсільванії: прадід Cyrus Curtis – засновник видавничої компанії «Curtis Publishing Company»; дід – Edward Bok – головний редактор «Ladies Home Journal» і автор класичної біографії «Американізація Едуарда Бока»; батько Curtis – був відомий правник і суддя Верховного суду штату Пенсільванія. Бок відвідував лекції Стенфордського університету, отримав бакалавра гуманітарних наук у 1951 р. і був членом привілейованого суспільства студентів й випускників «Фі Бета Кáппа». Після захисту вченого ступеня, він став перед вибором: зробити кар’єру на дипломатичній службі чи замість цього взяти участь у конкурсі 1954 р. до вступу в Гарвардську юридичну школу. На протязі 1954–1955 рр. був стипендіатом школи Фулбрайта з політичних наук університету в Парижі, де він познайомився й одружився з Сиссілою Енн Мюрдал, дочкою швецького соціолога Гуннара Мюрдала. Вона одержала вчений ступінь доктора філософії в Гарварді. Щасливий Дерек Бок став батьком трьох дітей. Бок служив офіцером в армії США з 1956–1958 рр. За цей час він одержав вчений ступінь магістра економіки (1956) і психології (1958) у Вашингтонському університеті. На протязі всього часу служби в армії він поставив перед собою мету і йшов до неї, бо хотів викладати. Тому Дерек Бок пішов до Гарвардської юридичної школи у 1958 р. і став асистентом професора, спеціалізувався на антитрестівському (антимонопольному) і трудовому законодавстві. Він вибрав в Гарварді для наукової співпраці професора Kingman Brewsten-a, який пізніше став президентом Єйльського університету. Дерек Бок досяг вищого вченого ступеня професора у 1961 р. і своєї мети, коли у 1968 р. деканом Гарвардської юридичної школи став Erwin Griswald. На протязі року після того як Бок став в Гарварді президентом, постійно велася війна у В’єтнамі. Нащадки чекали результатів цієї боротьби проти гонки озброєння, яка стає домінуючою в суспільстві, турботою про майбутнє 70-х. Гарвард продемонстрував суспільну думку. Бок набирає в Гарвардський приватний, найбагатший в світі університет афро-американських студентів, на кампусі з’являються спочатку 290, а потім 1500 студентів, які в майбутньому будуть забезпечені професійними посадами. Дерек Бок швидко реалізує свою ідею і створює для них домашню традиційну інтелектуальну атмосферу. Допомагає вирішити расову проблему афро-американським студентам на професійному рівні як юрист в галузі трудового законодавства, щоб в майбутньому влаштувати їх в корпорації, юридичні фірми, викладачами в госпіталях, в агентства державних установ.

На початку 80-х, на поверхню в Гарварді виплило спірне національне питання державного значення про обмеження економічних прав Південної Африки. Бок спростував обмеження економічних прав Південної Африки як таке, і дозволив провести акцію студентам, представники організації яких постійно приходили до нього за дозволом на ціі дії в боротьбі з режимом апартеїду. Гарвард для захисту справи виділив мільйон доларів, що вимагало фінансових зусиль. Бок серйозно став в опозиції щодо режиму апартеїду в Південній Африці і публічно дав обіцянку взяти курс на оздоровлення політики, яка сприяє інтересам Південної Африки. Дерек Бок подав у відставку з посади президента Гарвадського університету у 1991 р. Відмінною ознакою президентства Д. Бока (1970–1991 рр.) в Гарварді були його широкий діапазон знань і поглядів на університетську місію традиційного інтелектуала й блискучого вченого.

Невдовзі найкращих студентів коледжу рекомендували до аспірантури і Гарвард це узаконив. Ведучий інтелектуальний центр світу був відзначений безперечно його керівництвом.

Аура в Гарварді була і є демократичною. Тому, коли президент звернувся до мене за порадою як до директора HURI як вчинити з назвами українознавчих кафедр, моя порада була така: тому що ці кафедри сплатив не один мільйонер з родиною, а понад 1000 жертводавців, різними сумами, залежно від своїх можливостей, ці кафедри створені американцями українського походження. Отже – я запропонував, щоби кожна кафедра дістала ім’я найвизначнішого вченого даної наукової дисципліни. Тоді скликав засідання Постійного Комітету Українських Студій в Гарварді, який мав функції департаменту, звернувся до колег, щоб розв’язати проблему, а саме: подати імена тих вчених, які на їх думку повинна носити дана кафедра. Це було зроблено і на кожну кафедру було подано по 2–3 кандидатури. Представили їх імена на голосування, результатом якого були такі переможці: кафедра історії України дістала ім’я Михайла Грушевського, кафедра української літератури – ім’я Дмитра Чижевського і кафедра української філології – ім’я Олександра Потебні. Ці події відбувалися у 1975 р. Я повідомив Дмитра Івановича про рішення Гарварду і він відповів мені дуже приємним вдячним листом. Однак, через стан здоров’я, вчений був не в змозі прибути до Гарварду. Оскільки цей лист зберігається в архіві Гарвардського університету, дослідникам завжди буде приємно ознайомитися з ним ближче.

В міжчасі, Український Науковий Інститут із своїм будинком, дістав забезпечення свого майбутнього завдяки власній фундації (endowment) у системі Гарварду. Очевидно, що збір кошт надалі продовжується, бо науковій інституції усе потрібні нові видатки. Після Гарвадської системи, щоб запевнити існування кафедри на вічність, можна було вживати для керівника кафедри і інших потреб, видатків тільки 5% із вкладеного капіталу. Решта, 95% зберігалися як Фонд, щоб забезпечити кафедру від несподіваної інфляції. Поза тим, ці відсотки додавалися постійно до основного фонду кафедри, так як університет не мав права вимагати додаткових фондів від жертводавців, щоб запевнити існування кафедри. Крім того, президент Гарвардського університету, професор Дерек Бок кілька років проголошував спеціальний збір кошт, щоб допомогти тим кафедрам, які потребували поповнення фондів. Такий збір, звичайно, давав понад один більйон для Фонду кафедр. Хоч як це не парадоксально, через різні труднощі (у Гарварді можна запросити на посаду звичайного професора вченого віком до 60 років), Дмитро Іванович не міг бути обраний професором на кафедру, яка носили його ім’я.

На мою думку Дмитро Іванович Чижевський заслуговував того, щоб кафедра української літератури в Гарварді носила його ім’я.

Примітки

1 Енциклопедія історії України. Київ: «Наукова думка», 2010. Т. 7. С. 206–208 (Третій етап НТШ); Історія Наукового Товариства ім. Шевченка. Нью-Йорк–Мюнхен, 1949. С. 44–47.

2 Омелян Пріцак. Історія формування української нації. (Доповідь, читана в Літературно-Мистецькому Клубі у Львові 25 лютого 1943 р. Львів, 1939. № 4. 21 с. (з’явилася у 20 копіях). [Доповідь спричинила другу з черги велику дискусію про походження української нації (першу дискусію викликав у 1929 р. проф. Мирон Кордуба); після п’ятого засідання німецька влада в окупованому Львові заборонила продовження дискусій. Про дискусію див. Львівські Вісті. Львів. Ч. 44, 28 лютого 1943; Ч. 45, 2 березня; Ч. 46, 3 березня; Ч. 50, 7–8 березня; Краківські Вісті, ч. 48 (786), 9 березня 1943; Ч. 52 (790), 13 березня; Ч. 67 (805), 31 березня; Наші Дні. Львів, 1943. Ч. 4. С. 13].

3 Чижевський Д.І. Нариси з історії філософії на Україні. Прага, 1931 р.

4 Пріцак Омелян, Рудко Василь. Смерть митрополита Андрея // Бюлетень НОУС-у. Ч. 14–15. Берлін, 1944. С. 1–2.

5 Чижевський Д.І. Український національний тип // Стежі. Ч. 1–2. Інсбрук–Мюнхен, січень-лютий 1946. С. 13–25; березень-квітень, 1947.

6 Пріцак Омелян. Історіософія та історіографія Михайла Грушевського. Київ–Кембрідж, 1991. С. 71.

7 Пріцак Омелян. Шляхи української незалежності // Стежі. Ч. 5–6. Інсбрук–Мюнхен, липень-серпень 1946. С. 12–24.

8 Pritsak O. Hans Heinrich Schaeder: Ein Nekrolog // ZDMG. Wiesbaden, 1958. Band 108. Helf 1. S. 21–40.

9 Бартольд В.В. Сочинения [в 9-ти т.]. Ред. коллегия: Б.Г. Гафуров (пред.) и др. М., 1963–1977.

10 Karachanidische Studien I–X. Göttingen, 1948. [Дисертація на здобуття наукового ступеня д-ра з всесвітньої історії на тему: «Перша ісламсько-кагансько-тюркська династія Караханідів в Центральній Азії (840–1212 рр.)»].

11  Пріцак Омелян. Коли і ким було написано «Слово о полку Ігоревім». К., 2008. Київська бібліотека давнього українського письменства. Студії. Т. 7. С. 140, 349.

12 Чижевський Д. І. Історія української літератури (від початків до доби реалізму). Тернопіль, 1994.

13 Пріцак Омелян. Автор «Слова о полку Ігоревім». Листи до Приятелів. Нью-Йорк, 1966. Кн. 11–12. С. 1–12.

14 Пріцак Омелян. Чому катедри українознавства в Гарварді? Вибір статей на теми нашої культурної політики (1967–1973). Фонд Катедр Українознавства (ФКУ). Кембрідж, Масс. – Нью-Йорк, 1973. С. 12–19, 63–84, 136–147.

15 Чижевський Д.І. Філософія Г.С. Сковороди. Харків: «Прапор», 2004. С. 272.

16 Франко І.Я. Апокрифи і легенди з українських рукописів. Т. I–V. Львів, 1896–1910.

17 Pritsak O. Kultur und Sprache der Hunnen, Čyževśkyi Festschrift. Berlin, 1954. P 239–249.

18 Pritsak O. Se tatarsky jazyk // Orbis Scriptus, Festschrift für Dmitrij Tschižewskij zum 70 Geburtstag. München, 1966. S. 641–654.

19 Пріцак О. Мій шлях історика / Історіософія та історіографія Михайла Грушевського. Київ-Кембрідж, 1991. С. 73–74.

20 Čiževska, Tatjana. Glossary of the Igor’Tale. London–Paris, 1966.

21 Віднянський С.В. Ліга націй / Україна в міжнародних відносинах. Енциклопедичний словник-довідник. Вип. 3. Київ: Інститут історії України НАНУ, 2012. С. 157–158.
Одним із завдань Л.Н. були юридична й гуманітарна опіка над біженцями та емігрантами з радянських республік, у т.ч. з українських земель (цим займалася спеціально утворена «Комісія Нансена»).

22 Orbis Scriptus. Festschrift für Dmitrij Tschižewskij zum 70 Geburtstag. München, 1966. S. 641–642.

23 Пріцак О. Чому катедри українознавства в Гарварді? Кембрідж, Масс.–Нью-Йорк, 1973. С. 75–83.

24 Н.В. Ішуніна. Ліга українських меценатів. Україна в міжнародних відносинах. Вип. 3. Київ: Інститут історії України, 2012. С. 159. Членами ліги є бізнесмени з України, США, Канади. Зокрема, фундація К. Темертея опікується в Україні бізнес-школою при Києво-Могилянській академії. Н. Яцик – донька П. Яцика опікується Українським Науковим Інститутом Гарвардського університету (США).

25 Derek Curtis Bok / Encyclopedia of World Bіography. 2004. 

Особого разговора требует  поэзия, которая помогает нам в постижении мира во всей его тайне и сложности. Поскольку лингвистику можно считать методологической основой для исследования поэзии, обратимся к ее помощи.  

Сейчас наблюдается, пожалуй, самая спорная и сложная тенденция в современной лингвистике – повышенный интерес к глубинным знаниям в языке. Эта тенденция характерна для всей современной гуманитарной науки, в которой происходит  переход от фактического знания к глубинному. 

На рубеже тысячелетий  подступы к глубинному познанию реальности стали искать на путях синтеза научного, философского, художественного и религиозного подходов, имеющего своей установкой обретение целостного видения человека и cпособов его миросозерцания. См., например, работы академика Ю.С.Степанова («Концепты. Тонкая пленка цивилизации», «Мыслящий тростник», «Протей. Очерки хаотической эволюции» и др.).

Познавательные структуры личности  «уходят неопределенно глубоко в недра его психики, затрагивая  миф, религию, искусство и другие явления, но они могут быть реконструированы по данным образных систем (внешне проявляющихся в виде символов) человеческой психики с выходом на концептуальные построения языка» [Берестнев 2017,  с.38]. 

Выдающиеся мыслители прошлого века (например, Л. Витгенштейн в «Логико-философском трактате») выдвинули  идею о том, что существует особая содержательная область, которая не может быть постигнута  дискурсивно, она открывается человеку в образе. Он писал: «В самом деле, существует Невысказываемое. …Это мистическое» [Витгенштейн 1979, с.72]. 

Современный ученый Т.В.Черниговская также считает, что язык включает в себя алгоритмы научения и «невычисляемые пласты» [Черниговская 2017, с.64].  О «сфере смутных представлений» писал И.Кант. Областью исследования в современной лингвистике становятся пророчества, сновидения, предвидения, совпадения в жизни людей, народные приметы – всё, что хранит в себе «невыразимое» и загадочное.  

Итак, язык – орудие создания смысла и одновременно инструмент  поиска смысла (Я понять тебя хочу, смысла я в тебе ищу – Ф.Тютчев).

Но особый интерес здесь должно быть отведено поэзии, поэтому что она оперирует множеством символов, имеющих диффузную и имплицитную семантику.

Действительно, мистическое  имеет немаловажное значение при рассмотрении поэтического текста, поэтому он может быть проанализирован с позиций трансцендентного, т.е. лежащего по ту сторону опыта, но при этом обусловливающего данный опыт. Часто поэзию вообще выносят за рамки законов рацио, и тогда она  понимается вне оценки с позиций разума и логики. А как иначе объяснить появление поэтов-пророков? Только ли интуиция здесь работает? Эти вопросы пока так и остаются открытыми.

Как известно, древнейший склад ума был ясновидческим, мифологическим, колдовским, только в греко-латинский период на первое место выходит логическое рассуждение. И в России есть поэты, которые изображают мир вполне реалистично. Это лирика А.Толстого, А.Майкова, Я.Полонского, В.Брюсова,  Н.Гумилева. Но есть поэты, способные увидеть непонятный и страшный мир. Эти поэты тяготеют к той или иной форме мистического поиска: А. Блока подпитывала мистика, М.Волошина интересовала теософия, Вяч. Иванова – эзотерические знания, в творчество Ф.Сологуба вошли навьи и т.д. Таким образом, в России всегда были поэты, которые осмеливаются войти в глубь души и увидеть там бездну. Это Ф.Тютчев, А.Фет, А.Блок, М.Цветаева и др.

Стремлением заглянуть в этот мир характеризуется  и Х1Х-й век. Например, в немецкой литературе Гофман и Гете возрождают мифологические представления своего народа. О гетевском «Лесном царе» М.Цветаева пишет: «Есть вещи страшнее, чем искусство».

Почти всегда ставка на все неясное и непонятное делает человека пленником «бездны», игрушкой  всего иррационального.  Но бывают исключения из этого. Так, М.Лермонтов, создавший поэму «Демон», сам в его существование не верил: демон был для него сказкой, символом, образом. Но не таков А.Блок, в поэзию которого сначала вторгаются чертенята, «болотные попики»,  колдуны, потом появляется некто «темноликий», который приходит к поэту в часы сумерек и томит его страхом предчувствий. Потом появляется загадочный Христос в образе «девушки с бородой». Он создает цикл стихотворений «Пузыри земли»,  поэму «Ночная фиалка» и др., в которых много необъяснимого с точки зрения логики здравого смысла.  

ХХ век в поэзии пронизан поисками таинственного. Пророческий дар отмечается у многих русских поэтов. Сивиллами и Кассандрами были великие поэты – А.Ахматова и М.Цветаева. О.Мандельштам так и говорил А.Ахматовой: «Кассандра!».  М.Цветаева и саму себя и ее называла чернокнижницами. Н.Гумилев писал: «Из логова Змиева, из города Киева я взял не жену, а колдунью».

Поэты понимают, что область, доступная сознанию, не велика: нашему разуму подвластна лишь маленькая часть мира, которую человек может понять и объяснить. 

Считается, что лишь поэтам и мистикам открывается сокровенный смысл в обычных вещах. Такова Марина Цветаева, у которой мы видим  чудом сохраненные остатки древнего сумеречного ясновидения, явленные в ее творчестве. Не случайно она писала:  «Стихи сбываются. Поэтому не все пишу».

В ее творчестве особенно велика  роль ирреального, которое и страшно и притягательно одновременно. Великий сербский философ и богослов  Преподобный Иустин (Прокопович) писал: «Своими пугающими загадками потустороннее, как огненными стрелами, изрешетило и тело, и дух человека, которым обнесена наша чудная планета. Загадками человек изрешечен, и тело его стало решетом, и его дух. А решето может ли остановить ураган потусторонних тайн…?» [Преподобный Иустин (Попович) 2004, с.24]. Думается, что именно поэзия может в какой-то мере ответить на этот вопрос. 

Как явлена нам цветаевская стихия? Анализ поэзии показывает, что можно выделить не менее трех ипостасей ее проявления: 1) в поэтическом творчестве вообще, в слове, где явлена  нам чара; 2) в представлении ею внешних стихий – огня, музыки, сна; 3) стихия как индивидуальный мистический опыт, как выход за пределы бытия, в Космос. 

Поэт, по М.Цветаевой – «высшая степень подверженности наитию – раз, управа с этим наитием – два. Высшая степень душевной разъятости и высшая – собранности» (Цветаева V, 348). Наитие стихий она считала важнейшим моментом творчества: у Брюсова, по мнению Цветаевой было лишь волевое начало и отсутствовало «наитие стихий». Бальмонт же, напротив, подвержен музыкально-стихийному началу. «Бальмонт – пример непреодоленного дара. Брюсов демона не вызывал. Бальмонт с ним не совладал», – писала она (Цветаева IV, 58). «Воля… без наития – в творчестве – просто кол. Дубовый. Такой поэт лучше бы шел в солдаты» (Цветаева V, 348).

Ее собственная интуиция, «далеко превосходящая сознательный ум», открывается в трансовых поэтических состояниях. Многим ее стихам свойственен мистико-сомнамбулический ход: 

Да вот и сейчас, словарю

Придавши бессмертную силу,

Да разве я то говорю,

Что знала, пока не раскрыла

Рта, знала еще на черте

        Губ, той – за которой осколки…

И снова, во всей полноте

Знать буду, как только умолкну? 

                                              (II, 131)

Лишь поэтам и мистикам открывается сокровенный смысл в обычных вещах. Такова Марина Цветаева, у которой мы видим  чудом сохраненные остатки древнего суремечного ясновидения, явленные в ее творчестве.

М. Цветаева – поэт, который не просто имеет дело со стихиями, она находится внутри стихии и может перенести это ощущение в поэзию. Все ее творчество – это освобождение стихийного начала в себе, претворение его в поэзию. В ее стихах есть недоговоренность, возможность для сотворчества: 

Тусклостями: ущербленных жил

Скупостями, молодых сивилл

Слепостями, головных истом

Седостями: свинцом.     (Цветаева II, с. 124).  

Ее лирика зачастую – спонтанное течение сознания, восприятия жизни как непрестанно чередующихся образов и впечатлений, образующее некий «поток» на основе человеческих импульсов и инстинктов:

Вот: слышится – а слов не слышу,

Вот: близится – и тьмится вдруг…

На всем ее творчестве лежит печать неугасимой  тоски по иному миру. Ее поэзия поражает своей мистической устремленностью к высшим мирам. Кажется, что ее откровения рождаются помимо ее воли, что они даются ей свыше. Таковы ее стихотворения и циклы «Ночь», «Час души», «Зочность, «Так вслушиваются…» и др. Но наибольшей высоты она достигла в «Поэме Воздуха». 

Ярко линия чародейства и приворота прослеживается в поэмах-сказках «Молодец», «Царь-Девица» и, наконец, в «Переулочках» [Маслова 2007], которая как для читателей, так и  исследователей остается довольно неясной, туманной «вещью» из всей лирики М.Цветаевой, хотя сама она писала Б.Пастернаку: «Для меня вещь ясна, как день, все сказано». В «Молодце» М.Цветаевой – подчинение души соблазну стихии. Принцип стихийного воздействия стал основой цветаевской концепции творчества.  Разгул стихии у нее – пляска.  

Этот мотив проходит через все ее творчество: впервые он появляется в ее ранних стихах об Эллисе, который назван святым танцором (III, 15). С приходом его сразу хочется кружиться, Кричать и петь (III, 6). В других своих ранних стихах Цветаева писала о себе: Я – мятежница с вихрем в крови. 

В произведениях М.Цветаевой концепт кружения сложен и многогранен.

Кружение, метель – это предчувствие беды, трагедии:

Февраль. Кривые дороги.

В полях – метель.

Метет большие дороги

Ветров артель.

То вскачь по хребтам наклонным,

То снова – круть… (III, 20).

В Лебедином стане» идея кружения связывается с национальной трагедией, в которую  люди  втянуты  не по свое воле:

Царь и Бог! Простите малым –

Слабым – глупым – грешным – шалым,

В страшную воронку втянутым,

Обольщенным и обманутым (I, 125). 

Кружение у М.Цветаевой – это и ощущение греха:

Грех над церковкой златоглавою

Кружить – и не молиться в ней (I, 213).

Отсюда вывод: большая часть культуры рациональна, но инстинкт толкает человека к мистике. В результате возникает двоемирие с его относительностью границ между реальным и ирреальным. С чем это связано: с потерей  гармонии или, напротив, таким способом она обретается? Даже при полной рассудочности написанного мы встречаем у поэтов  отголоски души иррациональной.  Например, в стихотворении Дм.С. Бураго  «Околица бессловицы – бессонница…» уже в первой строке можно увидеть тягостное состояние лирического героя. Бессонница, а вместе с ней и бессловица, указывают на трудность и даже невозможность  выразить свои чувства, переживания, т.к. не хватает слов, чтобы высказаться.

Околица бессловицы – бессоница, 

Ночная явь, доутренний оброк.

Клокочут полумысли,полузвонницы, 

часы обозначают полусрок – 

почти предел,

почти переступленье ,

но в этом « полу» – больше, чем знаменье

и меньше, чем какой-либо итог.

Здесь выражено особое  психологическое состояние лирического героя, его самоуглубленность. То, что не очевидно, не видно днем, когда человек большую часть времени обращен вовне, ночью становится явным, понятным, обыденным. В этот же момент обнаруживается парадокс – в «полу» неясности происходит прорыв к глубинному пониманию мира, хотя это еще  не итог, не завершенность, хотя и находится уже за пределом обыденного восприятия, сознательного мироосприятия.

Тончайшие смыслы стиха зачастую не поддаются вербализации, превращают их в сгусти невыразимого, сродни колдовскими заклинаниям. 

Как объяснить это поэтическое колдовство? Думается, что это можно сделать, применив концепцию К.Г.Юнга об архетипах. Архетипы, по Юнгу, – это «психические первообразы, скрытые в глубине фундамента сознательной души». Это система установок, являющихся одновременнно и образами, и эмоциями. Они передаются по наследству вместе со структурой мозга. Это как бы хтоническая часть души, т.е. та часть, через которую душа связана с природой, землей. «Влияние земли и ее законов на душу проявляется в этих первообразах, пожалуй, особенно отчетливо» (Юнг).  Именно архетипы обусловливают появление коллективных идей, образов, являющих себя в мифах, сказках, искусстве. Индивидуальное сознание поэта часто трансформирует архетипы. 

Что дадут подобные исследования лингвопоэтике? С их помощью  могут быть получены новые данные  о содержательном устройстве человеческой ментальности, имеющей отношение к бессознательному. Поэтому необходима дальнейшая разработка данного вопроса, объективный лингвистический анализ данных феноменов.

Эти знания вскрывают для нас некаузальные отношения в мире как мало исследованные, обнаруживая  более глубокий  закон бытия.

Литература

1. Берестнев Г.И. Синхронистичность как объект когнитивной лингвистики // Духовность и ментальность: экология языка и культуры на ребеже ХХ-ХХ1 веков. Липецк, 2017.
2. Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. М., 1979. 
3. Маслова В.А. Homo lingualis в культуре. – М.: Гнозис, 2007. – 319 С.
4. Преподобный Иустин Попович.  Философские проповеди. М., 2004. 
5. Цветаева М. Ссылки на произведения М.Цветаевой даются по семитомному изданию: М.Цветаева. Собрание сочинений в 7 т. М.: Эллис Лак, 1994-1997. Далее в скобках указывается номер тома и страница.
6. Черниговская Т.В. Чеширская улыбка кота Шрёдингера: язык и сознание. М.: Языки славянской культуры, 2017, – 448 с.

Ненависть является одной из форм выражения любви 

только для сердец не просветлённых. 

(Максимилиан Волошин)

Название статьи согласно жанру должно бы полно развернуться в текст, завершающийся неким выводом. Тема же требует пойти от обратного. Поэтому начну с главного, что сейчас мне хотелось бы сказать о «страннике и поэте, мечтателе и прохожем» Максимилиане Александровиче Волошине... Он нёс в себе особый закон предельно человечного понимания правды бытия, исходя из того, что столь традиционный для «мира людей» логический закон «исключённого третьего», заставляющий мыслить по принципу «или – или» (истинно утверждение или ложно?) н е л ь з я применять в качестве практического закона общественного бытия – как закон прямого  действия, ставящего человека перед жестоким выбором – с нами ты или против нас… Так жёстко действующий логический закон, становящийся, как правило, в переходные революционные эпохи и социальным, ведёт только к одному результату – «логике» насилия, принуждения, разрушения (изнутри!) и так хрупкого мира людей и культуры. 

Поэтому М.А. Волошин действует согласно своему закону, никому кричаще его не навязывая, не взывая Других к его исполнению, но неизменно ему следуя… Его, волошинский закон, можно назвать законом «НЕ “исключённого” третьего», когда под этим «третьим» имеется в виду  к у л ь т у р а, снимающая, как говорят философы, антагонистические противостояния, гасящая, как кажется – неразрешимые, противоречия, находя (всегда!) пути к бескровному их разрешению. За этим «третьим», которое не исключить ни при каких обстоятельствах, духовный опыт многовекового культивирования любовного внимания к отдельному человеку – к а ж д о м у, независимо от цвета лица, вероисповедания, идейных убеждений или (столь же идейных!) заблуждений.  

С п а с а т ь  каждого – кредо М.А. Волошина. Так, в исторических перипетиях Не-Любви человека к человеку, убивающих вечные культурные начала, Волошин выстраивает «новую» логику и «новую» этику – солидарности и человечности. Отсюда, из этой новой «этической логики», устанавливающей человечные правила бытия людей среди других людей, вырастает и волошинское иное-мыслие (инакомыслие в век противостояний и борьбы насмерть), оплачиваемое по традиционному закону предельного одиночества: 

А я стою один меж них 

В ревущем пламени и дыме

И всеми силами своими

Молюсь за тех и за других.

                       (М. Волошин. Гражданская война) 

Его, ВОЛОШИНСКИЙ, о т в е т  в чудовищных обстоятельствах гражданского противостояния, взаимного неприятия, непонимания – мыслить и действовать с позиций  к у л ь т у р ы как целого, цельного ноумена человечности, не всегда, правда, распредмечиваемого отдельными людьми… Но Волошин знает и видит то, что откровенно не-зрячие заметить не могут, да и не замечают ни вблизи, ни издалека: «Мировые трагедии обычно бывают прекрасно срежиссированы. История задолго готовит актёров, ей нужных»¹. Поэтому-то САМО-стоящий Волошин живёт вопреки…, неся надежду на возрождение и восстановление жизненной гармонии человеческого бытия – и индивидуального и всеобщего. 

***

В Серебряном веке русской культуры не найти, пожалуй, личности более притягательной для разгадывания, чем Максимилиан Александрович Волошин (16 /28/ мая 1877 г. – 11 августа 1932 г.)² – поэт, художник, литературный критик, переводчик, антропософ, масон, философ, а также  архитектор (в прямом и переносном смыслах), гостеприимный хозяин уникальнейшего «места на Земле» – Дома Поэта, созданного им в Коктебеле для всех, кто жив творчеством, значит – для всех, кто жил, живёт и будет жить уникальнейшим человеческим искусством творения исторического мира культуры «из ничего» или «из всего», что есть в душе: «Но разве может быть что-нибудь страшно, если весь свой мир несёшь в себе?»³.  Об этом же Мастер говорил и поэтически, размышляя над «формулой» свободы поэта:

Будь прост, как ветр, неистощим, как море,

И памятью насыщен, как земля.

Люби далёкий парус корабля

И песню волн, шумящих на просторе.

Весь трепет жизни всех веков и рас

Живёт в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас. 

                                            (М. Волошин. Дом поэта)  

М.А. Волошин, как и всякий человек, проявлял себя, безусловно, различным образом в отношениях с другими и в разных жизненных обстоятельствах, поэтому ничего удивительного нет в том, что и виделся он современникам по-разному и неоднозначно. «Советчик и конфидент; в Москве … – москвич, парижанин – в Париже. “Свой” многим!»⁴,  – так описывал Максимилиана Александровича Андрей Белый, подчёркивая, пожалуй, важнейшую  волошинскую черту – умение быть своим многим другим, восприятие поэтом Другого как своего, Другого как иного, но близкого и по-человечески родного: «если Брюсов, Бальмонт оскорбляли вкус, то Волошин умел стать на сторону их в очень умных, отточенных, неоскорбительных, вежливых формах; те были – колючие: он же … умел мягко, с достоинством сглаживать противоречия, ловко парируя чуждые мнения, вежливо он противопоставлял им своё: проходил через строй чуждых мнений собою самим…»⁵.

Такое умение соединять разных и разное – историческое и метаисторическое, преходящее и вечное, подмечает и М.И. Цветаева: «Макс принадлежал другому закону, чем человеческому, и мы, попадая в его орбиту, неизменно попадали в его закон. Макс сам был планета. И мы, крутившиеся вокруг него, в каком-то другом, большом кругу, крутились совместно с ним вокруг светила, которого мы не знали»⁶. Вторит ей и Вяч. И. Иванов: «поэт-иерофант, ведающий тайны»⁷. О широте знаний Волошина, специфике его мышления, соединяющего времена, говорит и Е.К. Герцык: «Исторический анекдот, остроумное сопоставление, оккультная догадка – так всегда  строилась мысль Волошина и в те давние годы, и позже, в зрелые»⁸. 

В определённом смысле выпадением из общего строя мыслей о М.А. Волошине являются суждения И.А. Бунина, который, по сути, говорит о тех же волошинских чертах характера, но придаёт им, скорее, отрицательный оттенок: «Максимилиан Волошин был одним из наиболее видных поэтов предреволюционных и революционных лет России  и сочетал в своих стихах многие весьма типичные черты большинства этих поэтов: их эстетизм, снобизм, символизм, их увлечение европейской поэзией конца прошлого и начала нынешнего века, их политическую “смену вех” (в зависимости от того, что было выгоднее в ту или иную пору); был у него и другой грех: слишком литературное воспевание самых страшных, самых зверских злодеяний русской революции»⁹. В воспоминаниях Бунина  явно присутствует не только неоднозначность оценки деятельности Волошина («вёл себя всё же очень странно»), но и открытое неприятие отдельных его поступков, относящихся к зиме-весне 1919 года – времени пребывания поэта в Одессе. Любопытно, что именно у Буниных Волошин провёл свою последнюю одесскую ночь перед отъездом в Крым в начале мая 1919 г., о чём Иван Алексеевич писал: «Беседовали долго и на этот раз почти во всём согласно, мирно»¹⁰.

За что же всё-таки упрекал, от чего предостерегал, что же однозначно осуждал И.А. Бунин в Волошине? Ситуации непростые, но в которых стоит разобраться подробнее. 

Один из описанных писателем жизненных сюжетов заключался в том, что в целях выживания, а скорее – спасения, одесские художники, маляры, а также литераторы, журналисты пытались создать свои профессиональные союзы, в которых Волошин видел возврат к «средневековым цехам», и активно поддерживал это начинание. Однако на собрании его попытка обратиться к собратьям по цеху наткнулась на грубое неприятие части присутствующих: «“Товарищи!” Но тут тотчас же поднимается дикий крик и свист: буйно начинает скандалить орава молодых поэтов, занявших всю заднюю часть эстрады: “Долой! К чёрту старых, обветшалых писак! Клянёмся умереть за Советскую власть!” Особенно бесчинствует Катаев, Багрицкий, Олеша. Затем вся орава “в знак протеста” покидает зал. Волошин бежит за ними – “они нас не понимают, надо объясниться!”»¹¹. Как представляется, именно вот это волошинское «они нас не понимают…», тем более, его желание «объясняться»…, было категорически неприемлемым для И.А. Бунина, не находившего оснований и пусть малейшей возможности для взаимопонимания. Мир разделился несоединимо, а Волошин всё пытается и пытается найти несуществующие скрепы, «склеить» разорванные и расходящиеся «вправо» / «влево» куски несоединимого… В самом деле, не соединимо?

Ещё один, описанный И.А. Буниным, сюжет, по сути, «повторяет» открывшуюся разность их восприятий происходящего. Касается он празднования 1-го мая, в подготовке которого одесские большевики приглашают принять участие художников – «в украшении города»: «Некоторые с радостью хватаются за это приглашение: от жизни, видите ли, уклоняться нельзя, кроме того, “в жизни самое главное – искусство и оно вне политики”. Волошин тоже загорается рвением украшать город, фантазирует…»¹². Бунин предупреждает: «…не бегайте к большевикам, они ведь отлично знают, с кем вы были ещё вчера. Болтает в ответ то же, что и художники: “Искусство вне времени, вне политики, я буду участвовать в украшении только как поэт и как художник”.

“В украшении чего? Собственной виселицы?”

– Всё-таки побежал. А на другой день в “Известиях”: “К нам лезет Волошин, всякая сволочь спешит теперь примазаться к нам…” Волошин хочет писать письмо в редакцию, полное благородного негодования…

– Письмо, конечно, не напечатали. Я и это ему предсказывал»¹³. 

Жёсткая, безусловно, ситуация, жёсткая полемика, жёсткая оценка… Так кто же из них прав? А может быть – никто не прав? Или правы оба? Возможен ли хоть какой-либо внятный ответ? Работает ли в решении такого рода «житейских» вопросов элементарный здравый смысл? И в чём же он тогда, при столь принципиальной разности позиций, заключается? 

Думаю, что в людях вообще «говорит» принципиально разная культура мышления – на ней базируются и понимание, и действие, как отдельных людей, так и коллективностей.     

Бунинская позиция однозначна, её можно было бы выразить так – бывают времена, когда «добро» и «зло» проходят между людьми, поэтому не только сотрудничество, но и компромисс невозможны. Целесообразность именно такого отношения обосновывает он, указывая на нечеловечность новой власти: «Вот девятнадцатый год: этот год был одним из самых ужасных в смысле большевицких злодеяний. Тюрьмы Чека были по всей России переполнены, – хватали кого попало, во всех подозревая контрреволюционеров… <…> Минуту работал пулемёт, потом валили, часто недобитых, в яму, кое-как заваливали землёй… Кем надо было быть, чтобы бряцать об этом на лире, превращать это в литературу, литературно-мистически закатывать по этому поводу под лоб очи? А ведь Волошин бряцал:

Носят вёдрами спелые гроздья,

Валят ягоды в глубокий ров…

Ах, не гроздья носят, юношей гонят

К чёрному точилу, давят вино!

Чего стоит одно это томное “ах”!»¹⁴. 

Волошинская позиция также однозначна – в любых обстоятельствах человеческого бытия «добро» и «зло» не может проходить и не проходит между людьми, а в каждом из них пребывает и добро и зло. Отсюда рождается его непоколебимое убеждение: «… в каждом из нас, даже в убийце, в кретине  с о к р ы т  с т р а ж д у щ и й  С е р а ф и м, … есть девять серафимов, которые сходят на землю и входят в людей, дабы приять распятие, горение, из коего возникают какие-то прокалённые и просветлённые лики…»; «Он антропософ, – подчёркивает И.А. Бунин, – уверяет, будто “люди суть ангелы десятого круга”, которые приняли на себя облик людей вместе со всеми их грехами, так что всегда надо помнить, что в каждом самом худшем человеке сокрыт ангел…» (курсив мой – Т.С.).

Сложные отношения понимания-непонимания (правда, не столь личностного порядка) складывались у Максимилиана Александровича и ещё с одним литератором – бельгийский поэтом и драматургом Эмилем Верхарном, творчеству которого он посвятил отдельную работу, в которой, подчеркну, «основным свойством поэзии» назвал «пророчественность», тем самым объясняя связность судеб пророков и поэтов. М.А. Волошин утверждал: «… в жизни поэтов повторяется судьба пророков: в эпохи глубокого исторического затишья они исступленно кричат о бедах и ужасах; а когда земля, потрясенная их же пророчествами, сотрясается и с неба падает огненный дождь, они становятся подобны людям, ничего не знавшим и не предвидевшим. Пророчествуя о будущем, они сами не знают, что пророчествуют, потому что души их подобны раковинам, лабиринты которых гудят звуками, доходящими из неизвестно каких времён»¹⁷. 

Иногда «пророчественность подобна дальнозоркости», подмечал Волошин, так как, различая «далёкое», поэт «не видит близкого», что и приводит к тому, что в предвиденных катастрофических обстоятельствах «провидец слепнет», как это и случилось, по его мнению, с Э. Верхарном, чья личностная позиция кардинально трансформировалась в обстоятельствах войны. Анализируя книгу Верхарна «Окровавленная Бельгия», Волошин обращает внимание на «трагическое признание» автора: «Тот, кто написал эту книгу, – пишет Верхарн, – в которой он не хочет скрывать своей ненависти, был некогда мирным человеком. Он удивлялся многим народам. Некоторые он любил. Среди них была Германия. Не она ли была самой плодоносной, самой трудолюбивой, зачинательной, смелой и размеренной из всех? Не давала ли она посещавшим её ощущение безопасности в силе? Не заглядывала ли она в будущее глазами более острыми, более горящими, чем другие?

Настала война! 

Германия явилась другой – мгновенно. Сила её стала несправедливой, свирепой, подлой. В ней не осталось гордости иной, чем гордость самовластия. Она стала бичом, от которого надо защищаться для того, чтобы самая жизнь человеческая не иссякла на земле. Написавший эту книгу не знал разочарования более великого, более внезапного. Оно поразило его так, что он перестал себя чувствовать прежним человеком»¹⁸. 

М.А. Волошин понимает поэта, поясняя, что его позиция – «Это не просто разочарование в культуре, которую он считал высокой, это бунт против собственной своей крови, ненависть к своей духовной родине, отказ от собственного происхождения»; «Как почва Фландрии, так и душа Верхарна оказались полем битвы народов. Латинская и германская стихии, конкретным синтезом которых он был сам, всем существом своим восстали друг на друга не только во внешнем мире, но и в глубине его духа; и, произнеся своё “ненавижу”, он проклинал и самого себя в своих глубочайших истоках. Его стихи о войне свидетельствуют о расчленении его души: в них осталась латинская форма, страстность, риторика, но глубина, и прозрение, и пророчественность, которые он черпал от германского духа, иссякли»¹⁹. 

Да, Максимилиан Александрович понимал своего поэтического собрата, но вот его позицию не принимал. Думаю, что то, что Волошин до конца не высказал, не объяснил в своих диалогах с И.А. Буниным, в работе, посвящённой Э. Верхарну, проступило явственно. В понимании собственно своего долга – и поэтического и гражданского – М.А. Волошин исходил из того, что «Когда на земле происходит битва, разделяющая всё человечество на два непримиримых стана, надо, чтобы кто-то стоял в своей келье на коленях и молился за всех враждующих: и за врагов, и за братьев. В эпоху всеобщего ожесточения и слепоты надо, чтобы оставались люди, которые могут противиться чувству мести и ненависти и заклинать обезумевшую реальность – благословением. В этом высший религиозный долг, в этом “Дхарма” поэта» (курсив мой – Т.С.)²⁰. Именно эти слова дают ключ к пониманию линии судьбы самого Волошина в последующие годы гражданской войны, когда он выступил не на словах, а на деле подлинным миротворцем «белых» и «красных» – «фанатиков непримиримых вер». 

Его позиция отнюдь не была некритическим «примиренчеством» выживания в новых условиях – Волошин прежде всего не принимал ненависти как формы социальных взаимоотношений. Напротив, всей своей жизнью и творчеством он утверждал силу любви, доказывая, что любить можно только любовью, но не ненавистью, что только любовью можно созидать себя и свой человеческий (и человечный!) мир. Отсюда категоричное: «Ненависть является одной из форм выражения любви только для сердец не просветлённых»²¹. 

Поэтому вряд ли можно считать справедливыми упрёки уважаемого И.А. Бунина поэту, который якобы всего лишь «бряцал на лире», не видя боль небытия, трагедию массовых репрессий… Да и какой мерой боли и страдания можно измерить человеческие переживания? Весов таких нет. Поэтому можно, конечно, сказать, что кто-то превращает трагическое мироощущение «в литературу» (но не предполагаете ли, что это мироощущение, возможно, наглухо закрытое от всех, есть ощущением небытия в бытии?), а можно увидеть и другое – в некоторые времена только поэзия и может вынести в слово муку и невыносимость «жизни» в ненависти. 

Вот так по-разному, не сходясь друг с другом, мыслили во времена мировых катастроф и революционных трансформаций Иван Бунин, Эмиль Верхарн, Максимилиан Волошин… – почему по-разному? Ответим – научимся жить иначе… А как мыслят ныне – сходясь друг с другом в позициях?      

В последние годы всё чаще наблюдаю ситуации, когда вопреки декартовой установке на определяющее значение в бытии человека именно мышления – «Cogito ergo sum»²² – многие современники как-то незаметно для самих себя перестали увязывать смыслы собственного существования с индивидуальным мышлением; как будто подзабыв, что мыслят не количества, не коллективности и даже не массы (пусть и претендующие на то, что представляют большинство или, напротив, активное меньшинство), а именно личности, люди отдельные, отделённые от всех и в силу этого ответствующие (и ответственные!) прежде всего за самих себя, за то, как мыслят.

Но как каждый из нас в своей неповторимой отдельности мыслит? Что, какие установки, для нашего мышления являются определяющими? Исходя из каких начал бытия, мы приходим к тому или иному выводу? Возможно, пришло уже время задуматься об этом, поставив вопрос о культуре собственного мышления, о том, культурой или всё-таки антикультурой оно является; созидательно или разрушительно моё (личное) мышление – определяет ли оно, входит ли или не входит в качестве приоритетного начала в тип «нашего» (якобы общего) мышления, действующего от имени некоей коллективности. Значит, и от меня, моего имени, но меня ли лично? Ну, а если мы так уверены, что наше мышление культурно и учтено в коллективном «мы», тогда –  ч т о  мы культивируем, мысля так, а не иначе?   

В этом отношении М.А. Волошин даёт урок, который, увы, не освоен. 

Какова же культура мышления современного человека? Едина ли она? Несёт ли мышление в себе мифологическую составляющую, прячась в своей (якобы собственно индивидуальной, позиции) за сильное (ибо способно «защитить» от проблем, связанных с  инакомыслием) коллективное и анонимное мы? Плата за такую неличностную «мысль» всегда одна – однозначность позиции, отсутствие выбора – его делает за человека мифическое «мы». А уж тут, коль уж ты решил «мыслить» «как “мы”» (попросту говоря – решил «не высовываться»), то знай, что и поступать, соответственно, ты будешь так, как  «мы» того требует. Такая логика неизменно порождает противостояние, нетерпимость, агрессию, противодействие – мы и они, они и мы. Мы, безусловно – носители положительных качеств, они – негативных; мы – правильно мыслим и понимаем, они – в лучшем случае ошибаются, не понимают (понять не могут), в худшем – лгут. Типичная мифологика, когда разум подпадает под чувства (плохо, когда главное из них – ненависть). 

Можно ли мыслить по другой логике? «Sapere aude! – имей мужество пользоваться собственным умом!»²³, – призывал на заре новой исторической эпохи Иммануил Кант, обращаясь, пожалуй, к каждому, кто не потерял волю идти к «просвещённому обществу», небезразличному к отдельному человеку, утверждающему его право на жизнь и личностный выбор. Вот и М.А. Волошин поэтически декларирует, по сути, этот же исторический идеал: «… человек рождён, / Чтоб выплавить из мира / Необходимости и разума – / Вселенную Свободы и Любви». 

К сожалению, «собственный ум», воспетый классиками философии, в бесконечно тревожной новейшей истории с её мировыми и гражданскими войнами, революциями, «восстаниями масс», планетарными угрозами особо и не понадобился человеку, скорее – стал «лишним». Жизнь требовала иных качеств – некритичности ума, соответственно – «невидения» обстоятельств, «непонимания» происходящего, в результате – умения мимикрировать и приспосабливаться. Интеллектуально-духовное «попечительство», идеологический «надзор», социальный контроль над жизнью отдельных людей стали устоявшимися общественными «правилами». Таким образом логика пользующегося «собственным умом» человека приобрела превращённую форму, с иным (незаявленным) содержанием: в то, что нельзя изменить, можно «вписаться». Так родился исторически новый тип – «человек послушный» – агрессивный и безвольный одновременно; количественно могучий и индивидуально, «качественно», бессильный; требовательный к другим и снисходительный к себе и своим «слабостям»; желающий «перемен» и при этом безразличный ко всему, что не затрагивает его лично. 

Однако, как мне думается, параллельно с такой превращённой логикой истории рождалась и другая: то, что нельзя изменить, необязательно принимать! Так, силу истории «масс» и «коллективностей» можно преодолеть силой истории собственной души, силу ненависти – силой любви, силу расчеловечивания – силой человечности. Для действий по этой логике понадобилось иметь принципиально иное мужество – умение б ы т ь вопреки – вопреки смертельным опасностям, значит уметь преодолевать угрозы небытия жизнью для бытия; не «любить» ненавистью, а любить любовью. Такая вот новая «логика» и определила образ жизни, склад характера, код души, культуру мышления М.А. Волошина. Его опыт бытия «на меже» с небытием – урок, который можно выразить одновременно просто и сложно: «…противостоял он вихрям истории,/ бившим о порог его дома… (Е. Герцык).

Принципиальная надполитичность, «нестайность», уединённость и отъединённость от всех Волошина второй своей стороной несла глубокую солидарность со всеми. Его желание «в смутах усобиц и войн постигать целокупность. Быть не частью, а всем: не с одной стороны, а с обеих»; «в дни революции быть Человеком, а не Гражданином…», молясь «за тех и за других» не является  уходом из ситуации жёсткого гражданского конфликта, а, напротив, разрешением противоречий на основании целостной личностной культуры и подлинной человечности. Его сопротивление террору было личным, что многократно сложнее исполнения «хорового» протеста: «19-й год, – вспоминал он, – толкнул меня к общественной деятельности в единственной форме, возможной при моём отрицательном отношении ко всякой политике и ко всякой государственности, утвердившимся и крепко обосновавшимся за эти годы, – к борьбе с террором, независимо от его окраски. Это ставит меня в эти годы (1919-1923) лицом к лицу со всеми ликами и личинами Русской усобицы и даёт мне обширный и драгоценнейший революционный опыт. Из самых глубоких кругов Преисподней – Террора и Голода я вынес свою веру в Человека (стихотв[орение] «Потомкам»)»²⁴.

Вот это стихотворение. Привожу его полностью. Ибо это Завещание Поэта:

Кто передаст потомкам нашу повесть?

Ни записи, ни мысли, ни слова

К ним не дойдут: все знаки слижет пламя

И выест кровь слепые письмена.

Но может быть благоговейно память

Случайно стих изустно передаст,

Никто из вас не ведал то, что мы

Изжили до конца, вкусили полной мерой:

Свидетели великого распада –

Мы видели безумья целых рас,

Крушенья царств, косматыя светила,

Прообразы последнего Суда,

Мы пережили Илиады войн

И Апокалипсисы Революций!

 

Мы вышли в путь в закатной славе века,

В последний час всемирной тишины,

Когда слова о зверствах и о войнах

Казались всем неповторимой сказкой.

Но мрак, и брань, и мор, и трус, и глад –

Застигли нас посереди дороги,

Разверзлись хляби душ и недра жизни,

И нас слизнул ночной водоворот.

Стал человек – один другому – дьявол,

Кровь – спайкой душ. Борьба за жизнь – законом

И долгом – месть. Но мы не покорились!

Ослушники законов естества –

На дне темниц мы выносили силу

Неодолимую любви. И в пытках

Мы выучились верить и молиться

За палачей. Мы поняли, что каждый

Есть пленный ангел в дьявольской личине.

В огне застенков выплавили радость

О преосуществленьи человека,

И никогда не грезили прекрасней

И пламенней – его последних судеб.

 

Далёкие потомки наши! Знайте,

Что если вы живете во вселенной,

Где каждая частица вещества

С другою слита жертвенной любовью,

Где человечеством преодолен

Закон необходимости и смерти –

То в этом мире есть и наша доля!

                                   (М. Волошин. Потомкам)

Действительно, мудрец в конкретных исторических обстоятельствах, безусловно, может остаться «в меньшинстве», но при этом он всё-таки «выигрывает», неся в себе (если воспользоваться образом М. Кундеры) «невыносимую лёгкость бытия» самостояния, сопротивляясь количественно давящей массе, убивающей, но не побеждающей.

О смысле такого индивидуального, образно говоря, стояния само размышлял Мигель де Унамуно. Остро переживая кровавые события гражданской войны в Испании, противостояние франкистов и республиканцев, философ, писатель написал на своём рабочем парламентском месте: «Я не партия, я – целое»²⁵. М.А. Волошин об этой же проблеме высказался так: «…дух партийности мне ненавистен, т.к. всякую борьбу я не могу рассматривать иначе, как момент духовного единства борющихся врагов и их сотрудничества в едином деле»²⁶. Любопытно, что спустя годы, актёр-фронтовик Е.Я. Весник в телепередаче «Абажур» удивительным образом «повторил» эти мысли: «Забыли, что партия – это часть. Играют в партию. Дети играют в кубики, части. Почему часть? Когда надо стремиться к целому…». И в одном, и в другом, и в третьем суждении, по сути, подчёркивается целостность человеческого бытия и необходимость культуры целостного мышления о бытии: «В смутах усобиц и войн постигнуть целокупность. / Быть не частью, а всем: не с одной стороны, а с обеих…» (М.А. Волошин. Доблесть поэта). В этом особенность не только волошинского мышления, но и действия.

Ответственность за других, умение перебирать их проблемы на себя – может быть, основная черта поэта. Без предельной человечности этих простых слов, найденных в защиту Никандра Александровича Маркса: «Видите, я Максимилиан Волошин – и еду вслед за ним, чтобы быть его защитником на военном суде и чтобы не допустить по дороге расстрела без суда»²⁷, вряд ли бы этот человек остался в живых. Вот, как достоверно, опираясь на документы и свидетельства, описывает С.М. Пинаев диалог поэта с начальником Керченской контрразведки ротмистром Г.И. Стеценко: 

«– Это жена генерала Маркса, обвиняющегося в государственной измене и сегодня препровождённого в ваше распоряжение. Я же сопровождаю его с целью не допустить бессудного расстрела…

Офицер рывком поднимается, опираясь на подоконник. Его сузившиеся глаза в упор смотрят на Макса:

– Да… действительно… Знаете, с подобными господами у нас расправа короткая: пулю в затылок и кончено…

Макс молчит. А тот продолжает сыпать рублеными фразами:

– Негодяй, изменник… Какое может быть снисхождение? Есть красные, есть белые! Одно из двух: или ты за красных, или за белых! Середины быть не может!

Макс молчит. Может быть, именно сейчас у него рождаются строки:

И там и здесь между рядами

Звучит один и тот же глас:

«Кто не за нас – тот против нас.

Нет безразличных: правда с нами».

А я стою один меж них

В ревущем пламене и дыме

И всеми силами своими

Молюсь за тех и за других

                       («Гражданская война, 1919)»²⁸.

Среди спасённых, образно говоря – Максовых крестников – «красные» и «белые»: большевики Илья Хмелевский (кличка Хмилько) и Всеволод Вишневский, ставший впоследствии писателем, подпоручик Сергей Эфрон и поэт О. Мандельштам, участница (в будущем) Французского сопротивления Е.Ю. Кузьмина-Караваева, известная под именем матери Марии²⁹ и др. 

 В позиции Волошина-поэта, Волошина-гражданина наблюдается не просто ситуация «меж…» – пребывания на границе, между… (демонстрирующего возможное соскальзывание в иное). Волошинское «пограничье» иной природы. В первую очередь, как представляется, в его «А я стою один меж…» акцент сделан на «один». Если «меж…» – символ «пространственного» положения мыслителя в определённой ситуации, то «один» раскрывает его метаисторическое, надвременное (совмещающее времена в вечность) положение. 

И всё-таки, как понимать это «мета/над» – созерцание «свысока» или с «высόка» – т.е. той  иной («третьей») правды, которая не укладывается в «баррикадное» сознание, разделяющее людей на антагонистически противостоящие друг другу части: «Кто не за нас – тот против нас». Думается, что здесь Поэт выражает вечное, от сократовской традиции идущее начало – веру в человечность, определяемую не по внешним условиям бытия, не по усреднённым (идеологически заданным) правилам, а по силе безусловного (как неизменного начала человеческого духа и культуры). Отсюда и его знаменитое: «В дни революции быть Человеком…» (М. Волошин. Доблесть поэта).

Однако, за строчками М.А. Волошина из стихотворения «Гражданская война»: «Кто не за нас – тот против нас, / Нет безразличных, правда – с нами»... скрываются ещё смыслы, о которых важно было бы поразмыслить. 

С юных лет мы все (возможно, особенно и не задумываясь над предлагаемыми альтернативами) пользуемся крылатыми фразами по типу: «Всё или ничего» (трансформированной, кстати, от древнеримского выражения «Или Цезарь, или ничто»  – «Aut Caesar, aut nihil»). Или кто, хоть однажды, не переосмыслял свои возможности выбора почти в духе шекспировского Гамлета: «Быть или не быть»… А кто с детства не умилялся легендарной историей с буридановым ослом – ведь ушёл-таки в мир иной, так и не решившись сделать выбор между совершенно одинаковыми стожками сена.

Так как и надо ли выбирать? А позволительно ли вообще отказываться от выбора «одного из двух»? И действительно ли при совершаемом человеком в ы б о р е ничего «третьего» не дано (tertium non datur)? Попробуем разобраться. 

Есть такой «хитрый» закон аристотелевской логики, которую много позже Им. Кант назовёт «формальной» – закон исключённого третьего, согласно которому: «… не может быть ничего промежуточного между двумя членами противоречия, а относительно чего-то одного необходимо что бы то ни было одно либо утверждать, либо отрицать» (Аристотель)³⁰. То есть, этот закон мышления предъявляет требование выбора одного из двух при отсутствии «третьего» варианта и действительно нацеливает на то, что если одно из высказываний об одном и том же предмете истинно, то второе – обязательно ложно. И это так. Иначе говоря, речь идёт о том, что когда мы определяем истинность и ложность суждений о предмете, во-первых, надо выбирать одно из двух, а, во-вторых, требование закона означает и другое – закон работает только в сфере  м ы ш л е н и я. 

Но кто же посмеет ограничивать желания человека? На основании этого закона можно ведь вывести и якобы закономерную «формулу» об обязательности выбора по принципу «или – или» и в иных, не только интеллигибельных, сферах. Вот и получается. Ищешь «третий» путь (снимающий противоречие, жёсткость противостояния – с нами или с ними), значит заслужишь оценку – «межеумочная позиция» (невозможная, недопустимая во многих головах). Это в лучшем случае, а в худшем – станешь врагом и для одних и для других. Но так ли уж «межеумочна» позиция, отражающая, по сути, правду бытия? 

Мы уже подчёркивали принципиальную волошинскую не- и надпартийность. Как говорилось, разделяли эту позицию и другие мыслители ХХ века. О неприемлемости жёсткого разделяющего выбора говорит и Элиас Канетти: «По-настоящему разделение происходит там, где возможен лишь один из двух простейших ответов: да или нет. Поскольку одно исключает другое и третьего не дано, ответ здесь особенно обязывает и связывает»³¹. С.Б. Крымский неизменно подчёркивал и предостерегал: «Вообще, мы живём в таком мире, где важно все социальные процессы переводить через свою внутреннюю социальность. Эта внутренняя социальность необходима, как писал Николай Бердяев, “чтобы не быть разодранным внешней социальностью”. Важность подобной внутренней социальности имеет ещё одну сторону. <…> В наше время нужно иметь в самом себе ту частицу зла, против которого ты борешься, а в противнике видеть ту частицу добра, за которое ты борешься. Вот тогда возникнет конструктивный аспект борьбы. <…> … в современном обществе перестаёт действовать, в социальном смысле, “закон исключённого третьего”, то есть принцип “или – или”, когда человек занимает одну из противоположных позиций. И притом таким образом, что “третьего” не дано. <…> Между чёрным и белым есть определённые фазы переходов; есть связующие звенья, которые необходимо использовать с целью консенсуса, договорённостей»³².     

Таким образом, приведенные позиции отмечают то обстоятельство, что человек принципиально не является «частью» (партия – от лат. pars /partis/ – часть, группа)  чего бы то ни было, а сам по себе (как личность) уже есть ц е л о е… Если вдуматься, то только такой подход, культивирующий неповторимость и значимость отдельных  л и ч н о с т е й (в общем весьма труден для тех, кто его разделяет, ибо не могут они сбиваться, согласно конфуцианскому образу, в стаи, подобно зверям или птицам) только и может противостоять возможному социальному насилию разного рода частей – «партий», «коллективностей», упреждая и предостерегая человечество от кровавых «повторений» в истории. 

На этом основывалась и волошинская, рассыпанная в стихах, дневниках, заметках, воспоминаниях, культура мышления, «третья» правда поэта, его не «исключённое», искомое  т р е т ь е, которым и является к у л ь т у р а человечества, так часто в современной истории подминаемая политикой и политиками. 

Как свидетельствует Е.К. Герцык, в годы гражданской войны, смены правительств, длившейся в Крыму три с лишним года, М.А. Волошин был  чужд «метанья, перепуга, кратковременных политических восторгов»; ни к кому трусливо не подлаживаясь, «укрывал у себя то красного, то белого, и вправду не одного уберёг, – им руководили не оппортунизм, не дряблая жалостливость, а твёрдый внутренний закон»³³. Изнутри, правда, эта твёрдость виделась достаточно уязвимой, нелёгкой (той «трагедией», которую предчувствовал): «Современность доходит до меня в виде угроз: знакомые и друзья считают долгом осведомить меня о разговорах, ведомых по моему адресу, – констатировал непростые жизненные сюжеты Максимилиан Александрович, – … Deus pays! (франц. – два отечества). … С каждым разом этот вопрос ставится более и более остро: кто меня повесит раньше: красные – за то, что я белый, или белые – за то, что я красный?»³⁴. Но альтернативы – где и как быть для него всё равно не существовало. Поэтому просто и упрямо он шёл давно намеченным для себя путём – «повёрнутости к людям». 

Так в век изъятия человечности из социальных отношений и господства масс и преходящих в истории коллективностей М.А. Волошин говорил от имени к у л ь т у р ы, от имени той высокой личностной культуры, которая вечна и которая одна способна соединять разных, видеть со-человечность бытия и со-общительность людей в общем бытии, без унификаций и насилия. В этом смысле Максимилиан Александрович обладал особой способностью – умением принимать в свой мир Другого, участливо к нему относиться, делиться с ним своим духовным миром, понимая мир в целом, пожалуй, в библейском смысле – как с а д, который нужно возделывать, оберегать, взращивать, растить бережно и любовно до полного цветения. 

P.S.

Волошинский юбилей д а н  н а м – прежде всего, для того, чтобы помнить о поэте и мыслителе, но и для вдумывания в его уникальный опыт бытия, который, конечно, не передаётся просто так живущим после…, а требует вдумчивого всматривания в пережитое Другим… 

Примечания:

1  Волошин М. Поколение 1914 г. // Волошин Максимилиан. Все даты бытия. О себе и о других. – М.: «Плюс-Минус», 2004. – 348 с. – (Мой 20 век). – С. 101-104. – С. 101.

2 О своём рождении и семейной истории, спустя годы, поэт напишет: «Кириенко-Волошины – казаки из Запорожья. По материнской линии – немцы, обрусевшие с ХVIII века. Родился в Киеве 16 мая 1877 года в Духов день» (Волошин М.А. Автобиография // Волошин Максимилиан. Все даты БЫТИЯ. О себе и о других. – М.: ЗАО «Плюс-Минус». – 348 с. – (Мой 20 век). – С. 204-208. – С. 204).

3  Так отзывался на события грозного 1917 года М.А. Волошин в письме М.В. Сабашниковой от 17 ноября 1917 г. 

(см.: Волошин М.А. Собрание сочинений. Т. 11, кн. 2. Переписка с Маргаритой Сабашниковой. Книга вторая. 1906-1924. Сост. К.М. Азадовский, Р.П. Хрулева; подготовка текста Р.П. Хрулевой; коммент. К.М. Азадовского. Под общей ред. А.В. Лаврова. – М.: Эллис Лак, 2015. – 784 с. – С. 689). 

4  Белый А. Начало века [Электронный ресурс]. – Режим доступа: // http: //www.peoples.ru/art/literature/story/voloshin.

5 Там же.

6 Цветаева Марина. Живое о живом // Волошин М. Любовь – вся жизнь. Стихотворения. Переводы. Статьи. Воспоминания о Максимилиане Волошине. Избранное / Сост., ил., вступ. сл., коммент. Н.М. Мирошниченко – Симферополь: ДИАЙПИ, 2008. – 368 с.; ил. 16 с. – С.271-325. – С. 301.

7 Иванов Вяч. И. Родное и вселенское / Сост., вступ. ст. и прим. В.М. Толмачёва. – М.: Республика, 1994. – 428 с. – (Мыслители ХХ века). – С. 3.

8 Герцык Е.К. Из кн. «Воспоминания» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: // http: //www.peoples.ru/art/ literature/story/voloshin.

9 Бунин И.А. Волошин // Бунин И.А. Окаянные дни: Неизвестный Бунин / Сост., предисл. О. Михайлова. – М.: Молодая гвардия, 1991. – 335[1] с. – («Возвращение»), том 10, книга 2. – С. 254-265. – С. 254. 

10 Там же. – С. 262.

11 Там же. – С. 260.

12  Там же. – С. 260.

13 Там же. – С. 261.

14 Там же. – С. 264.

15 Там же. – С. 261.

16 Там же. – С. 259.

17 Волошин М.А. Судьба Верхарна // Волошин Максимилиан. Все даты БЫТИЯ. О себе и о других. – М.: ЗАО «Плюс-Минус». – 348 с. – (Мой 20 век). – С. 196-202. – С. 198. 

18 Там же. – С. 199.

19 Там же. – С. 201.

20 Там же. – С. 202.

21 Там же. – С. 202.

22 «Мыслю, следовательно, существую» (пер. с лат.) – основополагающее утверждение учения Рене Декарта, положившее начало философии рационализма.  

23 Кант Им. Ответ на вопрос: Что такое Просвещение? / Иммануил Кант // Кант Им. Сочинения. В шести томах. [Под общ. ред. В.Ф. Асмуса и др.]. Т. 6 [Ред. Т.И. Ойзерман] – М.: «Мысль», 1966. – 743 с. – С.25-35. – С. 27.

24 Волошин Максимилиан. История моей души. – М.: АГРАФ, 2000. – 478 с. – С. 329. – С. 16.

25 См.: Кримський Сергій. Заклики духовності ХХІ століття: [З циклу щоріч. пам’ят. лекцій ім. А. Оленської-Петришин, 2002 р.]. – К.: Видавничий дім “КМ Академія”, 2003. – 32 с. – С. 17.

26 Волошин М.А. Автобиография // Волошин Максимилиан. Все даты БЫТИЯ. О себе и о других. – М.: ЗАО «Плюс-Минус». – 348 с. – (Мой 20 век). – С. 204-208. – С. 207. 

27 Волошин Максимилиан. История моей души. – М.: АГРАФ, 2000. – 478 с. – С. 329.

28 Пинаев С.М. Максимилиан Волошин, или Себя забывший бог. – М.: Молодая гвардия, 2005. – 661[11] с.: ил. – (Жизнь замечательных людей: Сер. биогр.; Вып. 917). – С. 501-502.   

29 См.: там же. – С. 488-489, 507-508.

30 Логика: Хрестоматия / Автор-составитель С.Д. Цалин; 2-е издание, переработанное и дополненное. – Х.: «Факт», 2006. – 864 с. – С. 22.

31  Канетти Э. Масса и власть / Пер. с нем. и предисловие Л. Ионина. – М.: Ad Marginem, 1997. – 527 с. – С. 312.

32 Крымский Сергей: «Принципы духовности ХХI столетия» // День. Философская тетрадь «Дня». – № 210. – 15 ноября 2002 г. – С. 18.

33 Герцык Е.К. Из кн. «Воспоминания» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: // http: //www.peoples.ru/art/literature/story/voloshin.

34 Волошин Максимилиан. История моей души. – М.: АГРАФ, 2000. – 478 с. – С. 310.

Інтеграція української  освіти до європейської та запровадження нових галузевих стандартів, що відповідали б вимогам Болонської декларації, стимулюють постійне оновлення  змісту й форм вищої освіти  з  метою більш повного забезпечення потреб суспільства, нагальних та майбутніх. Це вимагає перегляду складу навчальних дисциплін та питомої ваги кожної з них, а також порівняльного аналізу нашої й зарубіжних освітніх систем. Ми зосередимось на статусі та основних проблемах викладання такої класичної дисципліни, як риторика, що, з одного боку, начебто відвоювала сьогодні певні позиції, а з другого – усе ще мислиться на маргінесі й зазвичай має в навчальних планах статус дисципліни вільного вибору. Сміливості авторам надає те, що вони в перші роки незалежності виступили піонерами у галузі створення вітчизняних підручників і навчальних посібників з цього предмета українською мовою [1–8], чого від часів Іоанікія Галятовського в Україні практично не спостерігалося.

____________

Вже стародавні люди інстинктивно відчували у слові магічну силу. Наше життя значною мірою побудоване на мовленнєвій комунікації: успіху найчастіше досягає той, хто вміє краще переконати, красномовний – саме тому вже в античності склалися основи риторики як наукової дисципліни, що була обов’язковою в системі європейської освіти протягом тисячоліть. На відміну від красного письменства, красномовство спрямоване до сфери утилітарно-практичного діяння: без вміння переконати словом не може досягти значних результатів ані політик, ані юрист, ані викладач, ані проповідник, ані військовий командир, ані бізнесмен, що рекламує свій товар, ані батько в колі своє сім’ї, ані закоханий,  ані навіть просто жебрак, що просить милостиню. Згадаймо «семантичну філософію» Б. Рассела: за поглядом відомого філософа, громадські конфлікти, аж до воєн включно, обумовлені насамперед відсутністю порозуміння між людьми та різницею мовних кодів¹. І, як показує багатовіковий світовий досвід, саме завдяки добре поставленому викладанню риторики гармонізується суспільна свідомість і вдосконалюється процес формування свідомої особистості.

Духовне здоров’я  суспільства залежить не в останню чергу від того, девальвоване чи морально вагоме слово у повсякденності. Європейська освіта з античних часів шанувала риторику, яка не лише  мислилася як «вмістилище мудрості», а була й невід’ємною від питання про моральність: від початку наголошувалося, що оратор має переконувати, а не «дурити», як софісти. Потім риторика довго модифікувалася вже у форматі християнської духовності, й, попри усі мислимі тут дискусійні моменти, безперечно, що недооцінювати значення двохтисячолітньої церковної проповіді для моральних основ Європи не можна. 

Навчання риториці тимчасово переривається якраз за часів Просвітництва, що побачило в цій дисципліні лише «зотлілу» спадщину схоластики; додала імпульсу до зневажання риторики й широка секуляризація культури у ХІХ–ХХ ст. Згодом до цього прилучилася певна ситуація в мовознавстві: з початку 30-х років ХХ ст. тут почав домінувати системно-структурний підхід у розумінні сутності мови ­– остання, згідно з концепцією Ф. де Соссюра, вивчалася «іманентно», як система знаків, і вся увага зосереджувалася на  формальних засобах вираження змісту. У нашому краї до руйнації елоквенції долучилися ще й потужні екстрафілологічні фактори. Зокрема ще у колишній Російській  імперії, де, завдяки поширенню просвітницького скепсису щодо традиційного церковного проповідництва та, з іншого боку, експансії в культуру «знизу» різночинного, поверхово освіченого елементу, встановився погляд на красномовство як на облуду:  «друг мой… не говори красиво», – недбало кидає відомий персонаж Тургенєва. Після жовтневого перевороту риторика остаточно зникає з системи освіти. У СРСР запановує, на всіх соціальних рівнях, починаючи від малокультурного в масі своїй керівного класу, калічене, примітивне мовлення, насичене нецензурною лексикою та повною зневагою до духовних традицій. Ораторське мистецтво зведено до засобу ідеологічної пропаганди. Це був апофеоз століть рабського мовчання. І сьогодні  на пострадянському просторі масово відзначаються кричущі факти падіння мовної культури, невміння висловлюватися й спілкуватися – навіть на рівні професіоналів (політики, викладачі, юристи, релігійні проповідники, ведучі радіо- і телепередач тощо); зокрема широко використовується ненормативна лексика – навіть у ЗМІ.

Але вже в середині XX ст. на Заході під впливом радикальних економічних і політичних перетворень були висунуті нові вимоги до мовленнєвої комунікації й активно розгорнувся процес відродження риторики – і як науки, і як навчальної дисципліни. Це було зумовлено бурхливим розвитком ініціативності, змаганням особистостей, політичних структур, бізнесових компаній, наукових шкіл, релігійних груп тощо – іншими словами, усім ладом суспільства, що демократизується, починає усвідомлювати свої проблеми й вчиться говорити про них на повний голос. Філософія риторики ґрунтується тепер на розумінні суспільства як організму, що знаходиться у динамічному й всебічному діалозі, й акцент починає робитися на функціонуванні ЗМІ, рівні ділової риторики (переконання партнера, ведення перемовин і т. д.). 

Формується поняття «мовна особистість» – це особа, що має значний інформаційний багаж і постійно його поповнює, демонструє високу культуру мовлення, готова до складних дискусійних ситуацій тощо. Відповідно в сучасній філології (найперше – лінгвістиці) спостерігається справжній ренесанс риторики. А з появою таких формувань, як «група μ» (Бельгія та Франція), риторику почали вважати одним із найактуальніших і найперспективніших напрямів вивчення мови. З кінця 50-х років викладання риторики в тій чи іншій модифікації входить як обов’язковий предмет в усі навчальні програми на рівні вищої та середньої освіти; вона, наприклад, починає неодмінно вивчатися на економічних факультетах – а як же без грамотної реклами? Студенти відтепер вчаться практично застосовувати постулати зі сфери риторики й розвивати навики спілкування та публічного мовлення в найрізноманітніших ситуаціях. 

Сьогодні риторика на Заході – один з найпрестижніших предметів. Так, в Америці не лише широко застосовують вивчення риторики в рамках філологічної освіти², як, скажімо, в університеті штату Цинцинаті, а й поширюють ситуацію на інші сфери культури. Так, наприклад, у Каліфорнійському університеті департамент риторики є провідним центром міждисциплінарних досліджень і викладання у сфері  гуманітарних та суспільних наук;  в університеті Карнегі–Мелона здавна працює програма підготовки студента до академічної кар’єри з риторики та широкого вивчення функціонування риторики в неакадемічному світі (докторська програма цього університету з риторики – одна з найстаріших у США); у Стенфордському університеті широко й публічно відзначають успіхи юних ораторів; в університеті штату Юта інтенсивно й послідовно розвивають риторичні вміння студента від першого курсу до випускного шляхом зростаючого ускладнення завдань; в університеті штату Колорадо існує активне співтовариство вчених і студентів з вивчення та практичного застосування риторики. Ось характерна ситуація: в університеті Майамі риториці навчаються за гнучким і всеохоплюючим планом, що включає історичну, порівняльну, педагогічну, феміністську риторику, вивчення риторики в дискурсі цифрової писемності, застосування риторики при професійному написанні адміністративних програм тощо. Така само ситуація і в Західній Європі. Обмежимося кількома прикладами: в Оксфордському університеті на початку 2000-х рр. видано монументальну «Енциклопедію риторики», яка поєднує відомості з теорії, історії та практики предмета з широким висвітленням прийомів публічного мовлення та комунікації, «Бібліографію грецької риторики», «Компаративістичну риторику» і т. д. 

Сьогодні навіть у сусідній Росії, де вільне слово виразно пригамоване, а російськими фахівцями, наскільки можна судити, переважно запозичуються окремі приклади з досвіду англомовної риторичної традиції, риторика усе ж таки викладається не лише в галузі професійної освіти (на філологічних факультетах), а й у широкій сфері гуманітарної та соціальної освіти [12]. Захищаються численні дисертації з різних аспектів риторики. З’явилися спеціальні навчальні посібники як для молодших, так і для старших школярів. Тут також існує «Російська асоціація дослідників, викладачів і вчителів риторики», до якої увійшли представники всіх провідних ВНЗ Росії; у Москві працює спеціалізований Університет риторики і ораторського майстерності, що зосередився на впровадженні відповідних навчальних програм, проведенні виїзних та корпоративних тренінгів і фестивалів ораторської майстерності, практичній підготовці «тренерів» тощо. 

Проте духовні потрясіння Нового часу й, особливо, ХХ ст., не минулися безслідно. Активно формується й навіть тіснить класичну т. зв. «нова риторика», де на перший план виступає вже не аксіологія, а маніпуляція; до нього долучається нейролінгвістичне програмування – відверте зомбіювання співбесідника. Виникає й т. зв. «чорна риторика», яка навчає свідомо, цілеспрямовано й брутально перекручувати правду – результативні приклади її застосування кожен з нас сьогодні може легко пригадати: доволі вказати на інформаційну війну наших днів. «Українське суспільство перебуває між двома формами тиску на масову свідомість. 3 одного боку, багатьма політичними силами експлуатуються рецидиви тоталітарної спадщини. 3 другого – новітні технології уможливлюють набагато ефективніші форми ідеологічних впливів <…> Усе це беруть на озброєння теоретики пропаганди та всі, хто прагне  до відвертого або прихованого диктату» [10, с. 30]. Не бракує й відверто цинічних друкованих настанов такого кшталту. Наприклад, виданий недавно у Москві посібник для керівників (у передмові автор запевнює, що його книга «необходима каждому руководителю»!) відверто проголошує: часи класичної філософії, що засуджувала маніпуляцію чужою волею як аморальність, давно минули, й слід орієнтуватися на таких «великих людей», як Наполеон, Ленін та Гітлер [13, с. 27–28]. Це граничний вираз духу Модерну, що, роздмухуючи утопічні ілюзії «перебудови життя», водночас виходив з погляду на людину як на непоправно «низьку» істоту [14]. Епоха ця вже, подібно, в масштабі планетарному добігає кінця, але водночас і на Заході, й у нас виникає спокуса суто постмодерністського зрівняння цих маніпулятивних підходів з актуалізаторською позицією класичної риторики, яка ґрунтується в першу чергу на аксіології.  Усі знають, що середній культурний рівень у суспільстві автоматично тяжіє до вирівнювання за нижчою позначкою. Водночас, сьогоднішня ситуація, зокрема  українська, свідчить, що суспільство нагально потребує не знання хитромудрих способів облукання, а живої правди, відновлення зганьблених в епоху Модерну цінностей, найперше – християнських2. І треба, при всій розкутості й широті сучасної мовленнєвої поведінки особистості, дбайливо оберігати той основоположний момент класичної традиції, який О. Щербакова влучно визначила як гармонізуючий діалог, що має бути духовною константою спілкування [16].

При цьому, хоча й у нас інтерес до риторики останнім часом пожвавився, наша освіта помітно відстає від сучасних вимог суспільства до комунікативної мовної культури, передусім – ораторської. Традиційною вадою є орієнтація на «зубрячку» та відтворення чужих думок, в той час коли сучасна західна освіта спрямована на розвиток креативності, критичного підходу до вивчення матеріалу, діалогічності, вміння аргументувати. Невипадково однією з основних форм контролю в сучасній західній школі є започатковане в ренесансну епоху Монтенем есе, яке в нас функціонує зазвичай лише у сфері вивчення художньої літератури. До того ж існує виразна різниця між нашими та зарубіжними студентами й навіть фахівцями: якщо останні поводяться вільно й невимушено, володіють увагою аудиторії, вміють враховувати казуальні моменти тощо, то наші промовці ніяковіють, часто читають текст «з листа», не вміють побудувати зворотний зв’язок зі слухачами. Воно й не дивно: чомусь у нас риторика вже не один рік, як «приписана»  не до філологічних факультетів, а до кафедр філософії – мовляв, вона формувалася в лоні філософії; але тоді й математику чи усе природознавство слід за інерцією розглядати як «філософію» (чи, може, справа в потребі забезпечити навантаження вишівським філософам, у масі своїй – колишнім викладачам марксизму-ленінізму?). Але не всі філософи – хоча б гарні філологи, й справа від того страждає. Та й у річищі філології риторика вже давно має власну платформу³. Тим не менш, часом і наші кваліфіковані філологи, в т. ч. навіть викладачі літературознавчих дисциплін та риторики, не розуміють принципової різниці між риторикою та поетикою, доволі наївно змішуючи їх «на купу». Справа ускладнюється ще й тим, що постмодерністське літературознавство фактично відмовилося від цієї диференціації й трактує «усе написане» як «літературу»; тому, наприклад, епітет характеризується тут як риторичний прийом. Взаємне накладання однієї на одну цих ситуацій остаточно дезорієнтує викладача, особливо початківця. І найгірше те, що, як вже зазначалося, риторика продовжує займати місце «на околиці» навчального плану, як дисципліна факультативного характеру, – сьогодні, коли, як точно визначив львівський проф. Ф. Бацевич, видатний фахівець у галузі комунікативної лінгвістики і філософії мови, потрібна справжня «риторизація освіти»! [9]. 

Щоправда, в сьогоднішній Україні видано вже немало підручників і навчальних посібників з риторики. Та, на жаль, часом у них превалює суто теоретичний (як правило, філософський чи мовознавчий) аспект, що, звичайно, робить їх достатньо концептуальними, але не дуже ефективними практично. На наш погляд, курс риторики має обов’язково включати не лише ґрунтовну історико-теоретичну інформацію, але й розгорнуту систему суто практичних завдань, вправ, тестів тощо, що реалізує мету – навчання красномовства; філософсько-мовознавчі глибини мають тут реалізуватися, а не «зависати» в повітрі. 

І останнє: на нашу думку, починати формувати основи риторичної культури потрібно не у виші, а вже в початковій школі, не кажучи вже про ЗОШ, – бо, так само, як іноземні мови, цей предмет краще засвоюється змалку⁴. Зазначимо, що за кордоном, навіть у сусідній Росії, вже існує багато підручників з риторики для різних вікових груп (в т. ч. для малюків). Ось лише кілька побіжних прикладів: W. T. Gormley Jr. Voices for Children: Rhetoric and Public Policy;   M.   Rusinek,  A.  Załazińska.  Co ty mówisz?!  Magia słów,  czyli  retoryka  dla  dzieci;   

Т. А. Ладыженская, Н. В. Ладыженская. Программа «Риторика» (для четырехлетней начальной школы).– Образовательная система «Школа 2100». – Эл. рес.: реж. дост.: http://www.school2100.ru/uroki/elementary/rit.php; Р. Никольская, О. Сорокко. Риторика для маленьких. Пособие для детей 5–7 лет; Е. Соколов, Н. Нянковская. Риторика для малышей; та ін.

Отже, запровадження курсу риторики як обов’язкової навчальної дисципліни дозволить вирішити проблему загального підвищення рівня мовленнєвої культури суспільства. І тут особиста обдарованість не відіграє визначної ролі. Навчити пристойно й результативно говорити (як і малювати чи вирішувати арифметичні задачі) можна кожного: варто пам’ятати думку Цицерона: поетами народжуються, на ораторів – навчаються. 

Примітки

1 Утім, Б. Рассел, прагнучи до побудови строгої концепції логічного атомізму, залишається усе ж таки  значною мірою на ґрунті суб’єктивного сприйняття [11, с. 52]

2 Характерне поширення в добу Модерну «етики Макіавеллі» та нова хвиля надій на правителя «наполеонічного» типу засвідчили небезпечність поблажливого ставлення до маніакально-компенсаторних механізмів психіки суспільних маніпуляторів з психічними вадами, які нехтують виробленими протягом тисячоліть християнськими нормами людської комунікації. Перебіг політичної ситуації в Україні, як і загалом політичні процеси в суспільствах, що успадкували не найкращі моделі візантійської ментальності з її пієтетом до Кесаря, так само, як і авторитет і свобода, що ними нині в Україні користується Церква, є ілюстрацією до сказаного.

3 Це не означає заклику до зведення глухої стіни між риторикою та іншими дисциплінами; навпаки, курс риторики повноцінно функціонує лише в просторі  міждисциплінарних зв’язків («Літературознавство», «Мовознавство», «Суспільні комунікації», «Культура мови», «Філософія», «Правознавство», «Культурологія», «Політологія», «Гомілетика», «Акторська майстерність» тощо).

4 Один з авторів цього тексту працював кілька років у 1-му класі загальноосвітньої школи м. Чернівці з експериментальною метою, викладаючи малим дітям основи елоквенції, і свідчить, що результати були неочікувано значними.

Література

1. Абрамович С. Д., Чікарькова М. Ю.  Мовленнєва комунікація : підручник / Семен Дмитрович Абрамович,  Марія Юріївна Чікарькова. – К.:  2004. – 472 с. 
2. Абрамович С. Д.,  Чікарькова М. Ю.  Мовленнєва  комунікація :  підручник / Семен Дмитрович Абрамович,  Марія Юріївна Чікарькова. –  Чернівці: вид-во ЧТЕІ КНТЕУ, 2004.  – 295 с. 
3. Абрамович С. Д., Чікарькова М. Ю. Мовленнєва комунікація : підручник / Семен Дмитрович Абрамович,  Марія Юріївна Чікарькова.  – К., 2013. – 458 с. 
4. Абрамович С. Д. Риторика та гомілетика : навчальний посібник / Семен Дмитрович Абрамович. – Чернівці, 1995. – 170 с. 
5. Абрамович С. Д., Гураль М. Д., Чікарькова М.  Ю.  Риторика : навчальний посібник / Семен Дмитрович Абрамович,  Майя Дмитриевна Гураль,  Мария Юрьевна Чикарькова. – Черновцы, 2000. – 82 с. 
6. Абрамович С. Д., Чікарькова М.  Ю.  Риторика :  навчальний посібник / Семен Дмитрович Абрамович,  Марія Юріївна Чікарькова. – Львів : Світ, 2001. – 240 с. 
7. Абрамович С. Д., Молдован В. В., Чікарькова М. Ю. Риторика загальна та судова : навчальний посібник / Семен Дмитрович Абрамович, Валеріан Васильович Молдован, Марія Юріївна Чікарькова. – К. : Юрінком, 2002. – 416 с. 
8. Абрамович  С. Д. Гомілетика: навчальний посібник / Семен Дмитрович Абрамович. – Чернівці, 2009. – 92 с.
9. <Бацевич Ф. С.> «…плюс риторизація всієї освіти» [19. 06. 2009] / Флорій Сергійович Бацевич. – Електронний ресурс. – Режим доступу: gazeta.dt.ua/.../plyus_ritorizatsiya_vsieyi_osviti
10. Квіт С. Масові комунікації: підручник / Сергій Квіт. – К.: Вид. дім «Києво-Могилянська академія», 2008. – 206 с.
11. Колесников А. С. Формы субъективности в философской культуре XX века / Анатолий Сергеевич  Колесников. – СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2000. – С. 52–61.
12. Материалы XIV Международной научной конференции «Риторика и культура речи: наука, образование, практика» (1–3 февраля 2010 г.) / Под. ред. Г. Г. Глинина.– Астрахань: Издательский дом «Астраханский университет», 2010. – 264 с.
13. Огарев Г. 25 законов управления людьми / Георгий Огарев. – М. : Рипол Классик, 2002. – 448 с.
14. Пигалев А. Н. Деконструкция денег и постмодернистская концепция человека / Александр Иванович Пигалев // Вопросы философии. – № 8. – С. 50–60. 
15. Щербакова О. Риторика гармонізуючого діалогу як духовна константа аудіовізуальної журналістики: міждисциплінний підхід до постановки питання / Олена Щербакова // Діалог: медіа-студії. – 2009. – Вип. 9. – С. 115–130.