Анастасия Матешко. Остров Ц.: Сборник прозы и поэзии. — К.: Издательский дом Дмитрия Бураго, 2012. — 208 с.

С первых строк рассказов Анастасии Матешко читатель попадает в художественное пространство, где явь завораживает, а вымысел убеждает. Ничего лишнего. Несколько уверенных штрихов – и на фоне меняющихся декораций ее герои оказываются на территории поступка, который, конечно, ничего не изменит в общем ходе событий, но станет точкой отсчета в преломлении судьбы и воли. Выгаданная первосвященником в рассказе «Осси» «высшая воля», по которой связаны родившиеся в один день главная героиня и священный Змей, приводит их к гибели под смех озаренного догадкой юноши. Имя девушки и есть ключ к власти над Змеем. Змей и Осси едины, как может быть неразрывен человек со своей явной самому себе судьбой служения культу веры, творчества или другому, тому, что мы пестуем в себе, возвышаясь над миром во власти заклинания. И все же разрыв неизбежен, как неминуемо падение с высоты гордыни и одиночества в поток страсти, страсти, отрезвляющей от самого себя, в которой проявляется, как в предрассветной дымке, звонкий мир и другой человек в нем. Но этот человек оказывается кентавром из детских снов и бабушкиных книг (рассказ «Кентавр»), таким родным и далеким, что признаться в его существовании здесь и сейчас так же немыслимо, как невозможно было предать его в детстве.

Мир вокруг героев Матешко недостоверен. 

Их путь возможен только по условным знакам. Это тайный путь в глянцевой очевидности причинно-следственного абсурда. И условные знаки – это напоминания о себе самом, как в «Клятве Гиппократа» татуировка на пальцах виновника падения юноши Кости позволяет ему в итоге хладнокровно подойти к операционному столу и не только избежать второго падения, но совершить поступок, которого когда-то он не совершил. Несовершение поступка у автора – тоже поступок («Медальон»), так как после продолжается жизнь, которая не должна была продолжаться именно так, и теперь становится герою чужой. А как горько проживать не свою жизнь, когда давно-давно однажды просто струсил и трусишь до сих пор, как дворняга по задворкам собственной судьбы.

Герои Анастасии Матешко родом из тех самых экзистенциальных пристанищ киевских интеллектуалов и сумасшедших, где очередь за «двойной половинкой» кофе в «Стекляшке», на «Нижнем Париже» или в гастрономе на пересечении Пушкинской и Прорезной становилась обрядом, а цитата из Гессе или Кортасара объединяла незнакомцев в ощущении духовного братства. Киевскими проулками под музыку «Пинк Флойд» и «Лед Зепеллинг» через борхесовские лабиринты и тропинки тибетских гор посетители киевских кофеен «разошлись по домам» и «потеряли друг друга» (Б. Гребенщиков). Так девушка, заваривающая кофе в гастрономе на углу (рассказ «Кофеман»), не подойдет к художнику, который рисует на салфетках, приходит всегда в одно и то же время и долго сидит за столиком, в том прошлом, где живет героиня.

Юли и Ани, Лены и Машеньки Анастасии Матешко существуют в поиске, ожидании, одиночестве. Все они знают, как «хорошо ловится рыбка-бананка». Конечно, героини настолько реальны, что не верят в чудо, но ждут именно его. Они сбегают от самих себя в прошлое, к буддистским многозначиям, или просто из дома, когда ложь становится невозможной физиологически (рассказ «Юля»), а время неумолимым.

Книга «Остров Ц.» состоит не только из прозы Анастасии Матешко. В оформлении использованы репродукции картин Ирины Вышеславской, а поэт Леонид Николаевич Вышеславский поправлял еще первые стихотворные опыты Насти. Кто знает, может быть, общение с третьим Председателем Земного Шара (это звание, выдуманное Велимиром Хлебниковым, Леонид Вышеславский унаследовал от Григория Петникова) оказало влияние и на будущее творчество Анастасии? Во всяком случае, после прозы (кажется, кроме редакторов и корректоров еще есть и те, кто читает книги от корки до корки) читателю открываются стихотворные судьбы слов, страстей и печалей Матешко. Приведенное ниже стихотворение «Незнакомец» показательно как сочетание несочетаемого в поэзии, приводящее слова к извлечению ярких и новых смыслов, а речь – к головокружительной ясности:

Неожиданно, тьму проверяя на крик,
Будто призрак, вонзаясь в зрачок незнакомки,
Среди ночи возник и приник, и проник
Прямо в губы их лед, обжигая по кромке.

Эта дрожь – только ветер, трясущий квартал
За парадные двери и форточки спален,
Эта тяга к чужому – всего лишь скандал
Непришедшей весны среди снежных развален.

Впору броситься вон: «Незнакомец, пусти!»
Но случайная ласка дурманит запретом –
Погости на груди! Пусть горят соловьи
В каждом атоме тела рассветом.

Ловко и смело выстроенные поэтические строки напоминают, что автор, в чьем «сердце живет барабанщик», – тоже герой самого сложного и многослойного произведения, в котором он существует. 

Искренне радуясь выходу этой книги, мы позволим себе выразить уверенность в том, что, несмотря на впавший в состояние тотальной лжи социум, если выключить телевизор, компьютер и, заняв удобное место в любимом кресле, углубиться в чтение, то здесь все будет честно и по-настоящему. 

Глаголы настоящего времени. – К.: Издательский дом Дмитрия Бураго, 2013. – 176 с.

Более двадцати лет назад, в 1991 году, Объединением молодежных клубов Одессы была издана книга «Вольный город» – сборник стихов тогда еще молодых поэтов, членов литературного клуба «Круг». Ее составителем стал руководитель клуба, поэт Юрий Михайлик. Прошло время, изменилась страна, и, хотя большая часть авторов той книги ныне проживает за пределами и Одессы, и Украины, они продолжают оставаться одесситами.

Новый сборник «Глаголы настоящего времени», также составленный Юрием Михайликом и выпущенный Издательским домом Бураго при поддержке Всемирного клуба одесситов, представляет творчество поэтов «Вольного города» два десятилетия спустя.

У этой книги необычная биография и разнообразная география. 

Сборник составили стихи поэтов, живущих в Украине, России, Германии, Бельгии, Израиле и Соединенных Штатах Америки. Все они пишут на русском языке, все они давно и хорошо знают друг друга.

Лет тридцать назад при Объединении Молодежных клубов (ОМК) был создан среди других и литературный клуб. Название ему дали, скажем прямо, довольно простенькое – Круг.

Молодые – и чуть постарше – поэты собрались в этот «Круг» прежде всего по причине острой невостребованности. Просто никому они не были нужны в любимом городе Одессе, а им, естественно, требовались общение, понимание, место, где можно собраться, быть выслушанным и быть услышанным.

Собравшись в своем кругу, они решили, что клубу нужен какой-никакой руководитель. Не то чтобы они искали себе учителя – к тому моменту все уже понимали: никто не может научить человека стать и быть поэтом. Зато человек может научиться этому сам. 

Я не знаю, что предопределило их выбор, но в руководители клуба позвали меня.

Клуб просуществовал двенадцать лет. 

Когда сходятся вместе столько очень разных – и по возрасту, и по образу мыслей, и по дарованиям, и по направлениям поиска – людей, завязываются такие клубки взаимоотношений... 

Двенадцать лет несовместимых амбиций, самолюбий, да и просто двенадцать лет еженедельных литературных сборищ...

Много лет спустя мне кажется, что главной и – увы! – неповторимой особенностью «Круга», главным достоинством была его атмосфера. 

Когда-то мне, филологу, убегавшему от филологии куда глаза глядят, стало понятно, что человечество существует благодаря тончайшему (в сравнении с космическими пропорциями) слою, защищающему нашу планету от жесткого излучения, и тем самым делающему жизнь возможной. 

Искусство видится мне и сегодня таким слоем. Тончайшим и спасительным.

Мне кажется, что члены клуба «Круг» поверили в это. Поверили, что поэзия – важнейшее дело в истории людей, и уж точно – в их собственных жизнях.

А поверив, поняли, что, служа самому важному делу на земле, ты обязан предъявлять собственному творчеству самые суровые из возможных требований, и оценивать его, исходя из самых беспощадных критериев, и самым ехидным и едким критиком своим должен оказаться ты сам. Ты, который больше всех заинтересован в качестве своих стихов. 

В любой столице, в любой провинции обитает множество одаренных молодых литераторов. Так всегда было и в Одессе. И если в семидесятых – восьмидесятых Одесса обрела два с лишним десятка настоящих, ни на кого не похожих поэтов, это было результатом их требовательности к себе. Это их победа.

На занятиях клуба взаимные оценки были строгими. И – мне кажется – строгость обеспечивалась не только ответственностью перед поэзией, но и уважением и добрым отношением к собратьям.

В обычные дни (по пятницам) в клуб приходило человек двадцать. По каким-то спонтанно возникающим поводам собиралось до пятидесяти. Новые стихи, новые темы, новые поэты в стране... Эти сравнительно молодые люди были очень важной, жизненно необходимой частью нашего города, который, признаемся, старался обходиться без них.

Сегодня то время не клеймит только ленивый. Сегодня, по прошествии многих лет, на развалинах несокрушимой системы, после неоднократной смены политических и этических эпох, после тектонических сдвигов в литературных и нравственных принципах, иногда даже кажется, что и сама эта система состояла исключительно из отважных борцов с нею. 

Члены «Круга» редко говорили о своих политических пристрастиях, куда больше и чаще – о пристрастиях литературных. Но, конечно, их творчество находилось прежде всего и по преимуществу вне эстетических рамок, предписанных тогдашней идеологией. 

Лихая им досталась доля. Сначала – в зоне молчания. Затем – на сломе времен, на распаде империи, в других странах и на иных языках. Даже если на том же.

Любой, читающий эту книгу, поймет, что ее авторам удалось избежать эпигонства, имитации, повторения чужой интонации и – что еще огорчительней – воспроизведения чужого взгляда на мир. 

Этот сборник представляет читателю два десятка самостоятельных миров – своеобразных, незаемных, независимых.

Я вспоминаю о политической ситуации потому, что только ее смена позволила, когда ослабли цензурные скрепы, издать (за счет ОМК) сборник стихов членов клуба. В начале 1991 года в Одессе, в издательстве «Маяк» вышла книга под названием «Вольный город». Я был ее составителем и писал к ней предисловие – много лет назад.

Такова биография книги. 

Это было чудом тогда – прорыв, выход в свет, а вернее – на свет – того, что замалчивалось, держалось под спудом, редко прорываясь отдельными стихами на страницы местных газет или молодежных журналов. 

В сущности, и все дальнейшее – из разряда чудес.

В том давнем предисловии я писал, «что некоторым из авторов этой книги придется стать поэтами, им не удастся избегнуть этой участи».

Так писал я, всерьез рассчитывая, что станут поэтами – некоторые. 

«Станут поэтами» – вовсе не имею в виду общественный успех, читательское признание, гонорары, премии. Ни один из этих факторов, как мне кажется, не является необходимым для становления поэта, они могут лишь сопутствовать ему. Станут поэтами – обретут свой взгляд на мир, собственный голос, свое место в замечательном ряду русской поэзии.

И вот теперь, по прошествии двадцати с лишним лет я должен признать, что ошибался в своих робких надеждах. Произошло то, на что я даже не смел надеяться. 

Эти слова – не лицензия на успех, на известность, на популярность. 

Это констатация чуда. Знак сбываемости того, что сбыться не могло даже в самых смелых предположениях. 

Они стали поэтами. 

Можно по-разному воспринимать их творчество. Одно несомненно – они служат своему призванию, они верны ему, они его достойны, ибо они умеют и могут делать свое дело.

Естественно для молодых поэтов в эпоху обретения голоса тянуться друг к другу, собираться в тот или иной круг, им нужны дружество, аудитория, взаимное участие и признание. И столь же естественны для сбывшегося поэта горькое одиночество, полутемная долгая дорога с «дрожащими огнями печальных деревень». 

Они теперь идут по этой дороге в разных странах планеты. Эпоха раскидала их по разным временам, убеждениям и верованиям. Все они – своебычны и легко отличимы друг от друга в своих стихах. Но все они – люди одного круга. Русские поэты, верные своему языку, непреложным его законам, жестоким критериям его поэзии.

И, видимо, было нечто в том круге двадцатилетней давности, если им и теперь вдруг потребовалось вновь ощутить молодое дружество, взаимное тепло и чувство родства.

Несколько месяцев назад они написали мне, в Австралию, где я живу уже двадцать лет. Они написали, что хотят издать новый коллективный сборник стихов. (Это при том, что у большинства из них есть собственные книги стихов и прозы, крупные публикации в престижных изданиях в тех странах, где живут они теперь.) 

Несколько дорогих мне имен отсутствуют в этой книге. Кто-то не захотел, кто-то не смог. 

Включены в сборник стихи членов клуба, не успевших к публикации в первой книге. 

Я знаю, что за эти годы в Одессе появились новые имена, новые поэты, достойные признания и заслужившие его. Но эта книга ограничена рамками чудес – прошлого и нынешнего.

Вот она перед вами. Как пример того, что не может случиться, и все-таки случается. Не может произойти, и все-таки происходит.

Они, два с лишним десятка талантливых людей, сбывшихся, состоявшихся поэтов, попросили меня – как и двадцать лет назад в Одессе – составить и предварить эту книгу. 

Двадцать с лишним лет спустя. Если даже считать только по десятку стихов в год у каждого – двести с лишним стихов спустя...

П’єса-гротеск на 1 дію

Дійові особи:

Єва Браун, білява бестія, коханка фюрера Німеччини.

Ханна Райч, військовий пілот, капітан Люфтваффе.

Священик, колишній в’язень Освенціма.

Роберт фон Грейм, генерал-лейтенант Люфтваффе.

Адольф Гітлер – фюрер, надлюдина.

Дія відбувається 29 квітня 1945 року в Берліні на вулиці Вільгельмштрассе у бункері під рейхсканцелярією фюрера.

У бункері – сама лише Єва Браун. На стіні висять карти, покреслені червоними й чорними олівцями. На столі хаотично розкидані папери. Кілька стільців хаотично розсунуті врізнобіч. Чути гупання бомб, постріли з гармат, кулеметні черги.

Єва Браун. Нарешті! Радість яка! Господи, скільки ж потрібно було часу… Подій, переживань… Аби мій Адольф, зрештою, припинив боятися! Тільки ми, жінки, сміливо йдемо назустріч цій події. І навіть намагаємося її всіляко наблизити! А чоловіки – боягузи. Він може заходити до розлюченого тигра у клітку або командувати танковими дивізіями, куди там твоєму Гудеріану… Але тремтітиме, як маленький віслючок, від одного тільки слова – «шлюб». Бо що для чоловіків найстрашніше? Законність сексу. Печатка у свідоцтві про одруження!

А ми? А я?.. Я стільки років з ним живу. Та кожного разу, коли треба разом вийти на люди – я бачу ці криві усмішки, читаю на пиках примітивні бюргерські думки: «О, гарненьку ж має Адольф сучку – Єву Браун!» Й лише тепер, коли Берлін майже захоплений військами антигітлерівської коаліції – я тріумфую. «Даменс тріумф» – непогана назва для цього моменту. Десь я чула цей вислів чи вичитала у жіночому журналі…

Звуки бомбардувань посилюються. 

Єва Браун. Кінець світу! Отже, сьогодні – шлюбна ніч! (виймає люстерко, уважно себе розглядає). Єво, оце і є твоя справжня перемога. Перемога! Салют! Даменс тріумф! Ти досягла того, чого завжди була варта. 

Із стіни зненацька з’являється Адольф Гітлер.

Гітлер. Гутен таг! Моє вітання, білява пташечко.

Єва Браун. Ой! Так, так. Налякав, бісик. (Цілує Гітлера у вушко.) Ніяк не звикну до твоїх таємних криївок, мишоловок, чорних ходів. 

Гітлер. …І до не менш таємних зникнень? О, я такий. Мені приємно бути для тебе завжди неочікуваним сюрпризом. Та й хіба тільки для тебе? Ми, Гітлери, завжди були дещо гм… Неочікувано легковажними. Так би мовити, художня натура. Мистець!

Єва Браун. Майне лібен, мій любий Адику… Я так тобі вдячна.

Гітлер. Як своєму фюрерові? Чи як коханцеві?

Єва Браун. Я вдячна за юридичне визнання мого статусу – перед людьми й перед Богом. 

Гітлер. Гм… Що сказати, твоя взяла. Як солдат я піднімаю руки. Й підкорююся своєму власному наказу, наказу Верховного Головнокомандувача сухопутних, морських і небесних сил Німеччини – негайно одружитися! Так, я знаю: шлюб – це війна, це ультиматум, це – шантаж чоловіка жінкою чи навпаки. Але наразі ти заштовхала мене у цей глухий кут, моя бестіє. (Цілує Єву.) Шлюб – це колесо, яке крутиться, крутиться, і ми у ньому крутимося мов білка у колесі. Й наче щось змінюється – а все одне й те саме. Словом, подружнє життя – це свастика! (Зітхає.) Що робити? Вибору в мене однак немає.

Єва Браун. Так. Ти правий, як завжди. Дякую за те, що я стану фрау Гітлер! О, яке чудове прізвище!

Гітлер. Можливо. Хоча я й не переконаний. Чудове? Гм… Мій тато, Алоїз Шикльгрубер, який мене породив, – теж, мабуть, відчував якусь контроверсивну нехіть, навіть відразу до свого прізвища. А мій дід, тобто його вітчим Йоганн Гітлер, років тридцять, мабуть, дражнив пасинка «шикльгруберовим виродком»! А коли померла моя бабця Марія-Ханна Шикльгрубер, дід нарешті змилостивився. «Я дам тобі, – сказав дід пасинкові, тобто моєму татові, – дам тобі своє горде прізвище – Гітлер! Неси його, як пурпуровий прапор, через роки й віки. Пишайся ним. І хай твоя жінка і твої діти теж пишатимуться, промовляючи гордо й дивлячись у вічі людям чесно: ми – Гітлери!»

Єва Браун. Як зворушливо. Твій тато, тобто герр Алоїз – бідна дитина (Схлипує, раптом впадає у сміх.) Кілька днів тому, коли ми святкували твій день народження, – чому ти його не згадав? Не підняв за нього чарку шнапсу? І за діда… Я вже теж готова пишатися: «Я – Гітлер, чесна фрау Єва Гітлер». Ну то розпочинаймо? Якнайшвидше? Зроби мене, нарешті, Євою Гітлер, як колись зробив жінкою своє неповнолітнє курчатко... Ми ж обійдемося без священика?

Гітлер. Мовляв, навіщо у пеклі святий отець? Ха-ха, Євусенько, це був би чудовий взірець антинімецької пропаганди. О ні, цього я не дозволю навіть тобі. Ми не порушуватимемо усталений хід речей. Орднунг юбер алес! Порядок – над усе. Трохи зачекай. Буде і священик, і свідки, і шлюбний подарунок. Усе як годиться, майн лібен.

Єва Браун. Священик? Свідки? Але де ми їх знайдемо зараз?! Тут?!

Гітлер. Любасенько, твій фюрер, як годиться Головнокомандувачу, потурбувався про все-все-все. І про всіх. Управління військами, згоден, дещо зараз… гм… нечітке. Але це тимчасово… Як і все на світі. Фюрер усе вирішив. Зараз будуть свідки, вони вже на шляху до нас.

Замислено підходить до мапи, яка висить на стіні бункера.

Єва Браун. Я їх знаю?

Гітлер. Так, звісно. Дружка з твого боку це – капітан Ханна Райч. Пам’ятаєш, така руденька фройлян із аероклубу неподалік Оберзальцбурга, де ми взимку каталися на лижах і літали на романтичному фанерному планері? О, не фройлян – валькірія!

Єва Браун. Спершу на лижах, так, а потім на планері… Я тоді змерзла… Ти розтирав мені долоні снігом. Ми пили глінтвейн і шнапс у твоєму гірському штабі, в «Орлиному гнізді». Руденька? Так-так, пригадую… Метка й весела. Вона так сміливо посадила того планера у снігову кучугуру… Але ж вона зовсім ще гітлер’югенд! Й, здається, була лише унтер-офіцером.

Гітлер. Вже капітан. Війна швидко піднімає, надихає, окрилює! Особливо того, хто народжений у орлиному гнізді. І розставляє усе по своїх місцях. Я надав їй позачергове військове звання. 

Єва Браун. А хто ж другий свідок?

Гітлер. Генерал-лейтенант Люфтваффе Роберт фон Грейм. Пригадуєш, мабуть, пілота Роберта з Мюнхена?

Єва Браун. А! Симпатичний такий, русявий. Він ще розповідав із захватом, як був у відрядженні у Японії. 

Гітлер. Так, студіював військову справу у школі камікадзе… десь під Хіросімою. Чи Фукусімою. Непогано студіював, до речі. Бо Роберта навіть прийняв японський імператор і попросив передати мені подарунок.

Єва Браун. Який?

Гітлер. Прекрасний меч! Для старовинного обряду харакірі. Шкода, що я залишив його у своєму бункері під Вінницею. Кому він там потрібен?

Єва Браун. Але ж… По-моєму, у Роберта звання – лейтенант?.. Чи, може, вже теж капітан? Йому років двадцять п’ять, здається, не більше?

Гітлер. Не лейтенант і не капітан. Із сьогоднішнього дня – генерал-лейтенант Люфтваффе. Війна – це дріжджі, на яких піднімається усе органічне й справжнє! 

Відчиняються зі скреготом металеві двері. У бункер втискується Роберт фон Грейм. Він поранений: рука напереваги, голова у бинтах. Клацає каблуками.

Роберт фон Грейм. Мій фюрере! Лейтенант Роберт фон Грейм за вашим наказом з’явився!

Гітлер. Генерал-лейтенант Люфтваффе.

Роберт фон Грейм. Не зрозумів?

Гітлер. Поздоровляю вас з присвоєнням позачергового військового звання, генерал-лейтенанте Роберте фон Грейм!

Роберт фон Грейм (отетеріло). Служу Третьому Рейху!

Гітлер. З цієї секунди, мій Роберте, ви призначаєтеся новим Головнокомандувачем військово-повітряних сил Третього Рейха! Фюрер наказує вам діяти негайно й нещадно. Бо Герінг, ця жирна тушка, цей перекинчик, не виправдав сподівань свого головнокомандувача. Він зрадив мене й наш Фатерлянд, пішов за моєю спиною на контакт із ворогом. Немає таких підступів, такого зрадництва, яких би я не випробував на собі. Присязі не вірні, честю дорожити не хочуть… Тому тепер на сторожі небес я ставлю вас.

Роберт фон Грейм. Служу Третьому Рейху! Але…

Гітлер. Що? Є якісь сумніви у наказах фюрера?! О, нині усюди замість вірності ми бачимо зраду принципам і присязі. Сумніви, зневіра – от що заважає нам рухатися правильним курсом. Лише Муссоліні, мій любий Муссоліні мене не продав, навіть коли його вішали за ноги на ліхтарному стовпі. А ви? Невже й ви теж сумніваєтеся, зраджувати фюрера чи ні?...

Роберт фон Грейм. Жодних сумнівів! 

Гітлер (з погрозою). Тобто?!

Роберт фон Грейм. Звісно, ні! Не зраджувати за жодних обставин! Хайль. Я тільки хотів доповісти моєму фюрерові: усі військово-повітряні сили Третього Рейху на сьогодні – це один-єдиний літак «Фокке-вульф 190». Я щойно посадив його просто на вулиці Унтер ден Лінден під шквальним зенітним обстрілом супротивника. І не впевнений, що наш літак знову зможе піднятися у повітря – він весь у дірках від куль, мов друшляк.

Гітлер (патетично). Ні! Відставити песимізм. У Третього Рейха ще є літаки! Не сумнівайтеся, кажу вам – є! І будуть! Таємний аеродром під землею, під готелем «Адлон»… Там – незчисленна кількість фокке-вульфів з повним боєкомплектом! Дивізіон реактивних ракет «Фау-2»! Є ще герої, і є таємні сили, які нам допоможуть. Є, зрештою, небесні сили!

З-за тих-таки залізних дверей з’являється Священик у старій залатаній сутані. Його супроводжує капітан Ханна Райч.

Ханна Райч (виструнчується). Мій фюрере, капітан Ханна Райч з’явилася! Ваш наказ виконано (вказує пістолетом на Священика).

Гітлер. А чого він такий худорлявий, змарнілий? І злий, як… чорт?

Ханна Райч (ховає у кобуру парабелум). Він кілька років відбував заслужене покарання в Освенцімі. Потім вагонзаком під конвоєм ми його доправили у Берлін. Конвой розбігся під час бомбардування… Але я вберегла священика! Якогось іншого знайти не вдалося. 

Гітлер (передражнює). «Іншого священика у мене для вас немає…» Є тільки оцей? Ворог Третього Рейха?! Руйнівник німецької державності? А може, він на додачу ще й єврей? Слухай, отче, а ти часом не ребе?

Священик (злісно, стиха). Немає еліна чи юдея. Нещасний Адольфе, хіба ти не чуєш, як ревуть бомби й гармати? Ми йшли до тебе через Унтер дер Лінден. Берлін лежить у руїнах. На кожному ліхтарю висить по німцю. Чорний дим закриває небо наших надій. Німеччина перетворилася на браун шайзе… На шайзе браун…

Єва Браун. Як ви кажете?! Браун? 

Священик.  Так, звісно – на браун шайзе – тобто на купу коричневого фашистського лайна! Найбільший ворог німецької державності, найбільше браун шайзе – це ти, Гітлере.

Гітлер. Гм… А може, мені дійсно для конспірації узяти прізвище дружини – Адольф Браун? Що ж, Освенцім дійсно тебе вартий, отче. Саме для таких святенників, як ти, його й сотворив диявол! Тобто… Хтось із моїх надлюдей. Але наразі мені на якусь секундочку потрібен не слуга диявола, а його опонент. Фройлян капітан Ханна Райч пояснила тобі твою місію?

Священик (гордо). Мою місію я знаю, відколи фройлян капітан ще переховувалася в утробі своєї матері, як нині ви всі у цьому бункері. І своєї місії я не боюся! 

Убік, пристрасно. 

– Світ грішний і лежить у злі. На початку світу, у Божому раю, жили собі Адам і Єва. Потім согрішили. З часів первородного гріха світ тільки те й робив, що котився у прірву. Грішні Лейла і Меджнун. Грішні Ромео і Джульєтта. Грішні Гумберт Гумберт і Лоліта… І от на фініші, у пеклі, я бачу цю пару – як квінтесенцію первісного гріха. Але хай конає нещасний Берлін чи несеться під укіс весь нас грішний світ – шлюб ніщо не має похитнути. Ані на йоту. Бо це Закон божий: чоловік і жінка – це одна плоть. Навіть для таких істот, як Адольф і Єва. Адольф Гітлер і Єва Браун… Шайзе! Господи, пробач.

До Єви Браун і Гітлера.

– Перед тим, як брати шлюб, годилося б спершу висповідатися. Але я не хочу і фізично не можу слухати безкінечний реєстр ваших злодіянь перед Богом і людством. Тож хай до нескінченних вселенських гріхів додасться й мій оцей: я вас вінчатиму… без сповіді. Хай вам грець. Амінь.

Єва Браун (радісно). Це ж правда, що так чи інакше шлюби укладаються на небесах?

Гітлер. О! Мила моя, ти вчасно нагадала про мій шлюбний подарунок. Не терпиться розказати. Небесний презент! Це літачок. Малесенький такий двомісний літак «Арадо-96». Це тобі від мого щирого фашистського серця! Ми обвінчаємося і вийдемо таємним тунелем із рейхсканцелярії на вулицю Унтер дер Лінден. У затінку в’язів на нас чекає отой твій спортивний літак блакитного кольору, непомітний у небі. Там гарні крісла, оббиті шкурою полярного леопарда. Літак пілотуватиме наш доблесний генерал-лейтенант Роберт фон Грейм. Бачите, генерале, у нас ще є авіація! Є! Жодних сумнівів!

У бункер з грюкотом падає бомба. Осколком поранено генерала Роберта фон Грейм. Решта присутніх лише обтрушують пил і тиньк.

Генерал Роберт фон Грейм (стікаючи кров’ю). Мій фюрере… Партайгеноссе… Я не зможу пілотувати літак. 

Гітлер. Чому? Невже ви таки відмовляєтеся виконувати накази вашого головнокомандувача?

Генерал Роберт фон Грейм (через силу). Боронь Боже! Я служу вам, Адольфе Гітлер, із усією своєю вірністю й відвагою. Я клявся підкорятися фюрерові до смерті!.. Але зараз… просто неможливо злетіти. Вулицю Унтер дер Лінден розбомбовано вщент. Американські коммандос вже за кількасот метрів звідси. Триває наліт англійських бомбовозів, зі Сходу наш Рейхстаг вже обстрілюють радянські танки. До того ж я… я… (Вмирає).

Гітлер. Шикуйсь! Струнко!

Єва і капітан Ханна Райч виструнчуються, Священик скептично відходить убік.

– Генерал-лейтенат Люфтваффе Роберт фон Грейм за мужність і відданість Рейху нагороджується орденом Залізного Хреста! Посмертно. А літак… Його пілотуватиме капітан Ханна Райч. (Замріяно.) Нас не зіб’є зенітка. Не поцілить американський винищувач. (До Єви Браун.) Твій маленький спортивний «Арадо-96» на крилах нашого кохання видряпається високо-високо, аж попід холодний космос. Ми з тобою, моя мила білява бестіє, полетимо далеко-далеко, кудись в Аргентину або у Чилі – у мене заздалегідь заготовані багато бункерів по всій земній кулі. Багато бункерів, таких собі орлиних гнізд… 

Замислюється. Тримає паузу.

Або, або… Краще подамося на Україну! Там така природа!... І там у бункері «Вервольф» під Вінницею ми знайдемо своє велетенське, грандіозне щастя! Ми будемо як Ромео і Джульєтта у цьому… склепі. Й, до речі, я покажу тобі, нарешті, мій чудовий японський меч.

Єва Браун. Так, у бункері! Чудова ідея. Хай! Хай живуть Гітлери… У бункері як у склепі? І що з того? Адже справжня сім’я – це і є бункер, де чоловік – фюрер, а жінка – білява бестія, остання шльондра і найперша праматір Третього Рейха. А дітки… Що ж діточки? О, це – в’язні концтабору, яких мучать біснуваті батьки. Або ні! Не так. Навпаки. Діти – це маленькі шкідливі гітлер’югенди, що мучать своїх батьків, як в’язнів Освенціма, знущаються над їхніми ідеалами, п’ють їхню кров… Словом, як не подивися, сім’я – це найпрогресивніше втілення сонцесяйних програм фашизму!

У бункер з гуркотом падає ще одна авіабомба. Осколком зачепило тепер і капітана Ханну Райч.

Ханна Райч. О! Небо таки розверзлося! Небо, яке я кохала, про яке я мріяла з дитинства! Здрастуйте, обітовані небеса! (Вмирає).

Гітлер (до Єви Браун, обтрушуючи з неї тиньк). Героїв нагороджувати вже не лишилося часу. Хай цю почесну роботу виконують інші. Пишаюся тобою, кохана. Ти – моя остання найгероїчніша істота на увесь Третій Рейх! На жаль, я не навчився пілотувати літак так майстерно, як мої підлеглі – не фюрерська це справа. Та нашим планам не перешкодить ніщо! Ми таки потрапимо у небо Берліна – обіцяю! Але… трохи іншим шляхом. Як казав один кремлівський мудрець (перекривлює): «Ми пайдьом дґуґім путьом». (Виймає з кобури пістолет. Потім ховає його й дістає капсулу з отрутою.)

Єва. Оооо! У небо? Ти впевнений, Адику, що саме туди?!

Гітлер. …Але спочатку треба обвінчатися. (Дивиться на годинник.) За кілька хвилин наступає північ. Наша коротка шлюбна ніч добіжить кінця, й засяє новий день. День, коли Гітлерів на планеті побільшає удвічі! Капітане, ставайте отут, поруч із Євою Браун, яка скоро стане повносправною Євою Гітлер. (Вмощує біля стіни бункеру труп капітана Ханни Райч.) А мій свідок, генерал-лейтенат Роберт фон Грейм, стояти вже не може. (Прилаштовує труп на стільці біля себе.) О, так буде краще. Ти справжній солдат, Роберте фон Грейм! Навіть мертвий ти будеш служити своєму фюрерові. (Священикові.) Отче, ми готові до ритуалу.

Гупання бомб, вистріли гармат, кулеметні черги наростають разом із шлюбним маршем Мендельсона, який переходить у крики радянських солдат «Ура!!!!», а потім у траурний марш Шопена.

Завіса

Голос з-за куліс, що тембром нагадує Священиків.

– Адольф Гітлер і Єва Браун побралися 29 квітня 1945 року в Берліні у бункері під рейхсканцелярією фюрера. Після того одразу ж покінчили життя самогубством. Їхній шлюб занесено до Книги рекордів Гіннесса як найкоротший в історії людства: він тривав рівно одну хвилину. 

Далі голос стає противним, брутальним, розгнузданішим – це вже явно актор, який задіяний у проплаченій промоції:

– Книга рекордів Гіннесса – чудовий засіб реклами пива «Гіннесс». Пийте пиво «Гіннесс»! А також купуйте панчохи «Даменс тріумф» – коричневі панчохи для прекрасних білявок!

Константин Ильницкий считает, что ему повезло. Жизнь и работа (он редактор двух морских журналов, директор издательства) позволяют ему путешествовать. Не случайно в его первой книге стихов «Географии разрез», вышедшей в 2011 году в Одессе, немало произведений было написано в дальних странствиях. 

Но как убедится наш читатель, взглянув на предлагаемую подборку таких стихотворений, зарубежные красоты чаще всего – лишь хороший повод, чтобы заглянуть в себя, разобраться в «географии» собственной души, неотделимой от проблем нашей жизни.    
 

Гранада     

Если не знали любви, в сердце Гранады не суйтесь.
Злое молчанье земли сторожит под оливами супесь.
Страсти зелёный побег обращается чёрной маслиной.
Едкая горечь измен присыпана красною глиной.
 
Если не знали любви, бедное сердце прогоркло.
Злое молчанье земли сторожит под оливами Лорка.
Как уберечь от судьбы? Даже поэты не в силах.
Горьки оливы твои. Эй, Федерико Гарсия.
 
Злое молчанье земли сторожу вот и я под гранатом.
Красные зёрна зари расщепляю за атомом атом.
Красные зёрна зари падают в вешние струи.
Кровотеченье земли пальцами я нарисую.
 
Если не знали любви, тихо заплачет гитара.
Звонкие воды струит под Аль Касабою Дарро.
Мерный гитарный прибой – горькое кардиосредство.
Это как к Богу домой, 
это как мама и детство.

Гранада, 2009 г.
 

Пароходик «Ламме Гудзак»*

Меж человеком и природой
не ощутим здесь промежуток.
И «Ламме Гудзак» – пароходик
едва расталкивает уток.
 
И пароходик «Ламме» басом
продует две свои трубы,
и ветряки поднимут разом
мосты над дамбой на дыбы.
 
Наш пароходик якорь бросит.
И рой туристов не вникал,
что имя он на баке носит
обжоры, плута, шутника.
 
Да разве Богу кто угоден?!
Ведь день за днем или в ночи
мы все приходим и… уходим.
А неохота — хоть кричи.
 
И замкнут круг, с ума он сводит.
Но как бы ни было мне грустно,
я чую – «Ламме» – пароходик
в душе нащупывает русло.
 
О, этот славный «Ламме Гудзак».
Приняв на борт японских мачо,
он гаркнет им: «Банзай, якудза!»
И я от хохота заплачу.

Дамме, 2009 г.

_______

* Ламме Гудзак – герой романа Шарля де Костера «Легенда об Уленшпигеле и Ламме Гудзаке».

 
Чтобы в Венгрию влюбиться

Чтобы в Венгрию влюбиться, 
напролом, без церемоний, 
лучше в Эгере напиться, 
чем трезветь на Балатоне.
 
От вина никто не помер. 
Может, где-то невзначай.
Наливай «Эгри Быковер»,
распугавший янычар*.
 
Лучше в Эгере с бокалом 
быть с народом, что попроще. 
Вместе разбудить вокалом 
пьяным рыночную площадь.
 
Побрататься со шпаною 
и, скандалы навлекая, 
убежать с чужой женою 
за бутылкою «Токая». 
 
Чтобы в лица эти влиться, 
в этот праздник, в это лето, 
лучше в Эгере напиться 
и уснуть под минаретом.
 
Эй, даёшь «Эгри Быковер»,
он опять не подкачал.
От вина никто не помер. 
Может, где-то невзначай.

2009 г.

_______

* В 1552 г. 80-тысячная турецкая армия не сумела взять Эгер. Турки шептались, что стойкость защитников вызвана тем, что они пьют бычью кровь. А это было местное вино, названное с тех пор «эгерской бычьей кровью».

Долиной Вахау

Мы мчимся по трассе, кто там, догоняйте, а ну-ка.
Напор лошадей под капотом удержим с трудом.
Блуждающий дождик отсыпет нам порцию звуков, 
всю капельность мира явив на стекле лобовом.
 
А рядом долиной Вахау, теченье ускорив,
изведав не раз виноградной лозы нагоняй, 
с буксирами, баржами, яхтами в давнишнем споре,
всю капельность мира в себя собирает Дунай.
 
Мы мчимся по трассе от зелени воздуха пьяны.
Бугрится Дунай среди замков, исполненных тайн. 
А дальше – как чудо, как в капле воды — океаны,
всю сказочность мира плеснёт городок
                                                           Дюренштайн.
 
И что наши ахи в сравненье с самими веками,
когда понимаешь – у жизни другая цена:
окошко с багряной геранью, обветренный камень,
жужжанье осы на столе и стаканчик вина.

Дюренштайн, 2010 г. 

 
Пассау

Где глины Дуная мешаются с глинами Инна, 
а Инн отдает свою долю подобно вассалу,
разрезанным тортом в соборах – свечах стеаринных 
встречает гостей припозднившихся город Пассау.
 
Ножами десертными белые лайнеры служат.
Кто каменный пробует берег, кто просто песочек.
И сладостный запах кондитерских голову кружит. 
Я тоже хочу этот город, отрежьте кусочек!

Пассау, 2010 г. 

(Южный альбом)

…Харьковский университет…
не стоит курской ресторации

А. Пушкин, «Путешествие в Арзрум»

…еще неизвестно, 
кто больший кочевник:
тот ли, кто кочует в пространстве, 
или тот, кто кочует во времени.

И. Бродский, «Путешествие в Стамбул»

Привычка ездить летом на юг не объяснима никакими разумными основаниями. Впрочем, можно считать ее просто пережитком кочевой жизни, неведомо как сохранившимся у современного человека. Крохотные соображения здоровья и рудиментарное любопытство, как станет понятно из дальнейшего, тоже совершенно не в счет. И дело здесь не в том, что юг вполне замусорен, а в том, что совесть сапиенса перед всеми теми, кого он будто бы опередил на побегушках эволюции, остаётся нечиста. Вот почему человек стремится поближе к экватору – в грязь и толчею, спеша навестить своих дальних одноклеточных и кишечнополостных родственников. 

Слово «юг» тоже не следует понимать уж очень буквально, ибо именно эти места Овидий называл крайним севером, местностью скорби и тоски, где разумному человеку делать совершенно нечего. Но теперешнему приезжему на это наплевать, ведь писем с Понта он никому не пишет. 

Южный вокзал с башенкой, часами, классическими розами, несъедобными чебуреками и нескончаемым моэдзиновым «подвезти недорого». Безличный падеж – верный признак южного гостеприимства, оно же – жульничество. Но на самом деле это местная шутка, фольклор, ритуал. А возят тут втридорога, и часто совсем не туда, куда скажешь. Но не всё ли равно, куда ехать? Можно, конечно, крикнуть «земля!», но когда приближаешься к берегу со стороны суши, это кажется не очень-то убедительным.  

И вот приезжий люд, как вода из душа (которого ему теперь долго не видать!), растекается отсюда в разные стороны по мелким, почти одинаковым городишкам. Именно тут происходит таинственное превращение всякого прибывающего в отдыхающего – очень просто устроенное существо, своего рода tabula rasa, лишенное врожденных, впрочем, как и любых других идей. Отдыхающий – это чистый лист, на котором местные стихии моря, солнца, кухни, транспорта и сервиса начертают свои письмена. Жить на юге хорошо, но выжить – трудно. Южная, то есть абсолютно негегелевская диалектика, позволяющая соединить эти две задачи, и называется отдыхом. 

Снова едем. Долгая дорога петляет среди чуть покачивающихся женственных холмов. Предвечерняя дорожная дрёма. Не сон, а дрёма, когда цветной простор течет сквозь полузакрытые веки и земля поет вполголоса, соблюдая все знаки форте и пиано, расставленные вдоль дороги. Постепенно ее тема становится более напористой, почти бравурной, и вот дорога уже сочится сквозь романтическое аллегро. Сверху налетает что-то мокрое и совершенно застилает и без того плохо различимый путь, воруя последние крохи пейзажа. Так что маленький, потерявшийся в низине южный городишко, как иголку в этом стоге каменного сена, находишь почти наощупь. 

Слово СУДАК грозит уму какой-то безудержной, буйной этимологией. Суда. К. СУД-АК. Судок, мудак, коньяк. Б-рррр, какой ужас! Из пустого желудка в усталую голову лезет всякая чушь. Элементарная мысль о том, что это все-таки рыба, опаздывает, будто твоя житомирская электричка. Впрочем, нет, мысль вообще не приходит, а вот рыбу действительно принесли, а сам ты сидишь в ресторанчике и ужинаешь чего Бог послал, а повар приготовил. А потом медленно бредешь, вполуха ловя обрывки разговоров и мелодий, что доносятся из бесчисленных заведений, куда об эту пору и стремится народ выпить-закусить. Набережная в огнях и голосах похожа на шкалу старого (теперь таких, кажется, не делают) радиоприемника, а сам ты – на стрелочку, которая движется от станции к станции. И шум тут почти такой же. Это шорох самого пространства. Ведь недаром говорил Пифагор, что оси Вселенной хотя и построены по идеальным законам, а все равно слегка поскрипывают. Уже совсем сквозь сон подумаешь – а вот ведь хороший был день. День один. 

Среди ночи просыпаешься, разбуженный тишиной…

А вот и местная достопримечательность – Генуэзская крепость. Не просто так, а действительно крепость, со стеной, башнями и рвом. Внутри слоняются без дела совершенно настоящие генуэзцы в полном снаряжении – римский шлем, древнерусские кольчуги времен Александра Невского, кроссовки на босу ногу и прочий средневековый second hand. Им жарко, нечего делать, и они шлют эсэмэски в далекую, милую сердцу Геную. Кругом все та же курортная братия, внимающая вдохновенным фантазиям экскурсоводов, вещающих о подвигах верных патриотов этой земли, бесстрашно боровшихся друг с другом за священное право создавать тут свои – достаточно разнообразные государства. Согласно законам жанра, брехня должна быть патриотичной и занимательной. История это всегда трагедия, но распространяется преимущественно в форме анекдотов. За дополнительную плату в полдоллара тебе по большому секрету покажут тот самый ножичек, которым Приам зарезал Редедю или наоборот – точно никто не помнит. Ножичек давно не точен, так что можешь спать спокойно…

Средневековье кажется стыдливым. На фоне достигшей совершенства и почти в одночасье истаявшей античности оно будто притворяется неловким, неумелым. Простенький орнамент по фризу, горлышко кувшина, дверная ручка, угловатое распятие – все это будто говорит: не на меня смотри – туда, дальше… Там, за крепостью, куда утомленный пивом и достопримечательностями курортник обычно не добредает, – старинная романская базилика – десятый, кажется, век. Чудо из чудес. Очень похоже на обычную трансформаторную будку, этакая местная подстанция Святого Духа. Стоит прямо посреди двора, вокруг – голуби да собаки. Солнце опускается в еле заметную отсюда прорезь горизонта. Взгляд местного Полкана печально-укоризненный, мол, каких доказательств бытия Божия тебе ещё надобно?

Еда на курорте – дело особое, и о ней – отдельный разговор. Собственно, человек здесь не ест только тогда, когда он спит. Но сверх того есть еще завтрак, обед и ужин. Чуть за полдень небо затягивают киношные облачка, сеется бутафорский дождик, вследствие чего даже самый тупой курортник вполне способен догадаться, что пора бы пообедать. И слегка одетый народец разбредается по многочисленным полу- или почтивосточным ресторанчикам. 

Время тут течет в другую сторону (то есть из мрачного будущего в светлое прошлое), да и то почти незаметно. Поэтому в противоположность столичным торопливым бистро, где и присесть не на что, тут едят полулёжа. На юге любая книга кажется слегка кулинарной, а меню – это прямо-таки Писание от Шеф-Повара, и читать его следует со вниманием. Мера съедобности всякого блюда зависит не от законов природы, а от хитростей кулинарного чернокнижия. Но истинный курортник да уверует, что все приготовленное – съедобно. 

Для того чтобы насытиться и при этом остаться живым, требуется мужество, смекалка и солидная филологическая подготовка. Названия блюд в меню таинственны, как суры Корана, и неправильное их истолкование может привести к непоправимым последствиям. Впрочем, человек, вынужденный каждый день выбирать между голодом и отравой, начинает смотреть на жизнь действительно философски. Вспоминаю, как несколько лет тому назад, также на юге, в поместье одного тирана мне пришлось столкнуться с экзотической, или, как теперь говорят, экстремальной кухней. Тиран давно умер, но его приказа травить приезжих никто не отменял. Тогда одна маленькая девочка сказала мне: «Но ведь умереть от лапши – это звучит как-то глупо». Разве можно с этим не согласиться?

Жильё – или, как здесь пишут на заборах, «ночлег» – это местная сезонная религия, со своим культом, жрецами, символикой и жертвоприношениями. Пытаться разобраться в ней – дело непосильное. Лучше найти себе место так, чтобы места много не занимать – ни в пространстве, ни, что более важно, в мыслях окружающих. Тело это все равно вещь, а значит, у него должна быть упаковка. Нанимаешь что-нибудь не слишком страшное. В первый же вечер, разумеется, за чаем знакомишься с соседями, да за разговорами и песнями едва знакомые люди становятся уже вроде родственников. Через день-два уйти из дома, никого не предупредив, уже 

как-то неловко. Оставляешь записочки: ушел туда-то, постараюсь быть не поздно. Если задерживаешься – звонишь, чтоб не волновались. Или когда кого-то из домочадцев долго нет, сам волнуешься, выходишь встречать на перекресток, а встретив, ласково сердишься, мол, где вас черти носили. Откуда это берется? А через день говоришь кому-то ещё вчера незнакомому: «Пошли домой…»

Кстати, здесь есть море. О нем у нас пока не было случая упомянуть. Впрочем, если не знать о нем заранее, его можно так и не заметить. Несмотря на то, что в музеях, да и вообще повсюду всё утыкано Айвазовским, самым точным изображением моря следует признать дупль «пусто-пусто». Море ни на что не похоже, и многих это раздражает.

Демократия, как не сказано у Аристотеля, уместна только на пляже. Здесь каждому во власть дается ровно столько пространства, сколько занимает его собственная тень плюс тень от панамы. Больше не положено, да и не нужно. Это и есть справедливость. Кроме того, раздетые люди выглядят и ведут себя почти одинаково, как и должно быть в идеальном государстве. Жуют, читают и думают они также примерно одно и то же. Человек мочит себя в море, подставляет солнцу и мажет кремами. Парадоксально, но он – тоже дичь, которая, правда, жарит сама себя. Человек становится смуглее, но едва ли от этого лучше. Впрочем, при демократии право на самообман гарантируется и охраняется всеми законами. Они для того и придуманы. 

Но напрасно думать, что у этого процесса нет обратной стороны. Среди людей раздетых попадаются люди одетые. Это местные жители, они работают тогда и именно потому, что другие отдыхают. Выкрикивая в морской простор отдельные слова, например «самса», «пахлава», «чебурек», они прохаживаются среди человеческого лежбища, высматривая пляжника, созревшего для того, чтобы выложить монетку за эти труднопроизносимые, но вполне доступные лакомства. Они похожи на стервятников среди поля битвы, хотя, скорее всего, сами этого не понимают. Преследуя собственную выгоду, они опять-таки содействуют эволюции. Вот как это все толково устроено.

Мои вкусы в литературе просты до банального. Имея дурацкую привычку читать повсюду, я люблю книги, которые помещаются в карман. Желательно, чтоб они были зеленого цвета. Почему так – и сам не знаю. Таких книг я взял с собой две. Одна – это путевые заметки Марко Поло. Его дядя – Николо Поло – бывал в этих местах, и я по наивности стал искать на старых камнях оставленные им надписи, что-то наподобие «Здесь был…». Чтобы хулиганство превратилось в культурную ценность, достаточно каких-то семисот лет. 

Книга Марко Поло – это первый и вполне толковый учебник по маркетингу. Описывая разные страны, он в первую очередь говорит о том, что полезно знать для того, чтоб удачно вести торговлю. Между тем такой подход ничуть не портит стиля и пишет Поло действительно хорошо. По возвращении на родину Марко Поло засадили в тюрьму, причем не совсем понятно за что. Может быть, именно затем, чтоб он написал книгу. 

Вторая книга это «Новеллино» – сборник средневековых анекдотов, из которых потом возник «Декамерон». Читать такие книги полезно, так как понимаешь, что в прошлом люди были не глупее и не черствее нас. Об авторе этой книги известно только то, что его взгляд, как писателя, внимателен, а стиль письма изящен. Но и этого довольно…

Марсель Пруст тоже зеленого цвета, но в карман не помещается. Поэтому он мне нравится меньше… 

Жанр автобиографической прозы сложен хотя бы уже потому, что в нем автор не может по своему усмотрению поквитаться с героем, пожертвовать его, как пешку, ради качества сюжета. Для этого в известном смысле пришлось бы выйти за пределы текста. 

Но как ни крути, а там, где нет совсем никого намека на смерть, там ни один рассказ не клеится. Как-то мы с моими спутниками надумали посетить соседний поселок, где находится местная достопримечательность – могила известного поэта. Совсем не желая разделить его судьбу, мы наняли пожилого татарина на столь же пожилой колымаге. Извините уж, в породах автомобилей я разбираюсь примерно так же, как средний автолюбитель в породах лошадей. Татарин, разумеется, был рад подзаработать и первую часть пути кормил нас безобидными краеведческими байками, каких найдется с десяток в арсенале каждого местного водилы. Слово за слово, наш Вергилий сообразил, что мы не совсем простые пляжники, и с нами можно говорить о вещах посерьезнее. Когда дорога пошла в горы, мы поняли, что полнометражной лекции по местной истории нам не миновать так же, как не миновать и тысячи поворотов горного пути, витиеватого, как рассказ татарина. 

Добрый читатель! Представь себе пожилого размахивающего руками акына, поющего свою песню за рулем старенькой таратайки, и троих насмерть перепуганных пассажиров, ясно осознавших, что они навечно станут частью этой истории, если не сейчас, то на следующем повороте. Иногда жизнь становится уж слишком похожей на кино. В конце концов, и в том и в другом случае нам хочется узнать, чем дело кончится.

Люди и вправду думают, что пишут историю. Но чаще всего получается география. 

Мы доехали, то есть остались живы. С точки зрения драматургии это, конечно, слабый ход. Место, куда мы приехали, называется Коктебель. Происхождение этого топонима также туманно. Впрочем, тут опять-таки как с классическими граблями – наступаешь на фонетику и получаешь по башке семантикой. В доме-музее поэта очередной хищник-экскурсовод, от которого нам не удалось спрятаться, с гордостью сообщил, что некий экспонат подарен музею сестрами такими-то, старыми коктебелками. Услышав это, я мгновенно вышел из музея. Я решил, что на сегодня впечатлений достаточно. А спорить как-то не хотелось... 

Могила поэта – на диком холме, по которому от ближайшей харчевни брести в гору минут сорок. Пока доберешся – упреешь и, понятное дело, ни о чем кроме поэзии думать уже не можешь. Вровень с его макушкой над морем летают парапланы – это такие цветные штуки, которые умеют почти неподвижно висеть в воздухе. Будто кто-то чистил разноцветный апельсин и швырнул очистки на ветер – да они так и зависли. Может быть, когда никто не видит, некто сверху переставляет эти холмы, так же ловко, как вокзальный жулик двигает свои наперстки. Поэтому угадать, под которым из них лежит поэт совершенно невозможно. Внезапно подумалось – а как-то тут зимой…

Овидий был совершенно прав – тут действительно нечего делать. По вечерам скучающий люд вываливает на набережную, которая нескончаемой нитью тянется сквозь все прибрежные поселки. Кроме шашлыка и простеньких аттракционов – никаких развлечений. Питейные заведения обычно повернуты к морю глухой стеной, так что увидеть его нельзя, но зато снаряжены какой-нибудь простенькой морской символикой – якорями, полосатыми майками и ненациональными тризубами, словом, всем, что средний отдыхающий, никогда моря и не нюхавший, способен узнать без труда. Поначалу возможность быть одураченным так запросто меня, честно говоря, как-то обижала. Но вдруг в моей голове сложилась четкая пропорция, посредством которой все встало на свои места. Взглянув на праздную вечернюю толпу, я сообразил – как море колышет ракушки и мелкую гальку, научая ее как быть округлой, так и это море звуков и запахов колышет гальку человеческую, приучая не требовать многого. А стало быть – все хорошо.  

Тот же вокзал с башенкой две недели спустя. Сдаю багаж в камеру хранения и лениво (на юге привыкаешь думать медленно) пытаюсь сообразить, что случилось за это время. В том-то и дело, что ничего. И слава Богу!

Полтора часа до поезда. Налегке плетусь посмотреть хоть кусочек города – ведь не сидеть же на вокзале. С удивлением чужестранца разглядываю людей, троллейбусы, объявления. Кто-то видит это каждый день а я – впервые. В наползающих сумерках бестактно заглядываю в зажигающиеся окна. Конечно, не худо бы и тут завести знакомства, зайти к кому-нибудь в гости.

Впрочем, неожиданно почти так оно и получилось. Уже на обратном пути мне попалась церквушка, устроенная в плохо приспособленном для этого помещении – то ли бывший Дом культуры, то ли танцкласс. Служитель уже собирался запереть дверь, но любезно согласился впустить меня ненадолго, заметив, что обратиться к Богу никогда не поздно. «И вправду, – подумал я, – вот Кто ценит неожиданных гостей издалека». В церковной полутьме, едва подсвеченной двумя-тремя далекими лампадками, мне показалось, что Некто и вправду впустил меня в Свое Царствие. Не за какие-нибудь заслуги, а просто так, из собственной любезности. Мне часто случалось наблюдать, как люди, даже поклоняясь Богу, все-таки думают о Нем плохо. Потому, даже если не очень верить, Ему все-таки невозможно не сочувствовать.

Задумавшись обо всем этом, по рассеянности я забыл в привокзальному кафе свою кепку-бейсболку. Ладно, заберу ее в следующий раз. Куда она денется….

Вокруг тебя течет цветной простор
И волны гальку обучают ласке,
И розовые спинки дальних гор
Подрагивают с детскою опаской.

А маленький приморский городок – 
Влюбленный и рассерженный мальчишка – 
Буянит, пьет вино, зубрит урок
Прощанья, затянувшегося слишком.

А ты ему: Не бойся, Бог с тобой.
Как стих Гомера, катится прибой,
И август оставляет свет на коже.

Медлительно вращаются холмы,
И в зное есть предчувствие зимы.
И ты стоишь, на море не похожий. 

Сентябрь 2003 – январь 2004

***

Допливемо до осені – там – ні кінця ні
краю, і  все буде так, як було до того.
Тихо ступати мокрими камінцями,
підкрадатись до тебе, полохливого, золотого,
заснулого за своїм планшетом…
і спитати на вушко: ану, відгадай, кому ти
вчора так ясно шкірився із каюти,
і ні духом пройти, ані тілом не оминути
бірюзово-солоний шепіт…
 
Бачиш, такі ми, глибинні самки –
зводимо потай підводні замки,
міцно стягуйте ваші сіті –
будете ситі.
 
Допливемо до осені – в кожного свій місточок,
свій листочок на палубі та минуле.
Ти сказав «перетнемось», а замість точки
перетину – темний автограф кулі. 
Замість жити – безвихідно заживати,
висипатись піском із волосся, а з ока – сіллю.
Це камінння зійшло, це – жнива, ти
не лякайся: я буду ніжно тебе зшивати,
час буде легко тебе зжирати –
бачили очі, що сіяли…
 
Бачиш, такі ми, сирітські стебла,
квітка вгорі запашна і тепла
довге коріння цупке й терпляче –
риба не плаче.
 
Допливемо до осені – осінь тебе забрала,
тут бо, на дні – ні календарика, ні дзвіночка,
тільки входи та виходи у коралах,
та загублений твій ланцюжок лоскоче
спину, коли повертаюся… душу, коли виходжу…
В тебе – мантри нові у плеєрі, маєчки на полицях,
губи твої у солоді й небилицях,
і навкруги – дурнувато-уважні лиця,
й захват – у кожнім…
Бачиш, такі ми, віримо в осінь,
тільки схопили – здається, ось він,
а між плавцями уже спокійно
дихає піна…
 

***                                               

Іще їх нема… А вона стоїть, заворожена,
іній злизує,
іще їхня ніч не окреслена, не зароджена,
не зачата ще під білизною,
неозора і затяжна…
У нього – своя столиця, своя корона, своя війна –
а в неї демон у профілі пише стежку,
яку проходять лише удвох.
І струменить холодком по стегнах
все, що вночі посилає Бог.
 
Іще їх нема… Він сидить, очі в полум’ї
утопивши…
Перешіптує
рухи її, наче руни, перераховує
дні, відколи вона не пише.
І стоять снігопади між ним і Прагою.
Серце кривиться, бреше святою правдою
і засмоктує його, втягує
глибше… глибше…
 
Іще їх нема…
 

***

Коли вже немає чого сказати
і стіни товстішають, а простір
звужується і тисне,
спробуй закрити очі й побачити,
як прокидається світла вода
у темно-смарагдових заростях,
як час розповзається по ній колами,
і як стійко тримає ті кола зрубане дерево
лицем – до неба.
Так і живуть: час, вода та дерева…
А сказане – то відтінки,
постріли в небо, трісочки на воді.
Так і лежи – не розплющуй очі,
доки лоскітні стебла
глибинних рослин
не проб’ються крізь твою плоть
у царство жовтих маленьких рибок –
уламків місяця молодого…
Їм не болить мовчання.
А коли стіни потонуть
разом зі стелею,
ти побачиш, як вони всі заговорять:
стежини повільної гусені – по листках,
тоненькі пташині лапки – по блідому піску,
прохолодні лисячі нори – крізь соснові кореневища…
Відпустиш пам’ять – і попливеш,
наче новонароджений
у життя…
 

***

І ніяких тобі конвертів, перепусток, телеграм,
ані меду – в чай, ані кота – під бік.
Не сховаєшся – всі побачать, як ти програв.
Не зламаєшся – значить, здається, звик.
 
І тікати б – та незручні валізи, хоч і легкі
ніхто не зрушить із місця без чайових.
То ж сиди собі тихо. Навчися плести ляльки, –
вони, ти ж знаєш, живіші за всіх живих.
 
А одна – то нічого, у цьому ковчезі пар
не потрібно – тут кожен господар собі, лакей.
А ще звідси видно, як рідшає мокрий парк,
як він ховає в землю своїх дітей.
 
І ніяких тобі сніжинок, смайликів і сердець, 
наче місто цвіло і… вицвіло. Загубивсь
шарф – і хрипко з гортані прорвався Вейс,
але глибоко в грудях надовго лишились Бітлз.
 

***

Ані згорнути, як полотно, пропахле нічними травами,
ані сховати, як молочного зуба в кишеню халатика,
ані вирвати, як набряклу маківку із чорнозему божевілля,
ані спалити, як батьківську хату, де давно ніхто не живе, лише тіні проклять.
 
А носити його в голові, наче найбезнадійніший задум,
жити з ним – ловлячи кінчиками волосся таку відчутну його відсутність
Позаду, попереду себе – як вітер, що підступно збиває з ніг –
та на людях – так соромно впасти…
 
Недоглянута батьківщина підіймається – не з колін –
а з прокуреного матрацу, – повертає патлату голову й каже:
«І не мрій, він ще ніколи не був так від тебе далеко –
все, що маєш – пачка снодійного – бо у снах його легше зловити, 
хоч і важче утримати…
Бачиш – все, що лишилось тобі – крихти, піщинки у складках одягу,
мідна музика спільних ранків, лабіринти підземок, де ви губились,
а потім раптово знаходились – це і в ньому колись проросте, 
просто він ще нічого не втратив».
Недоглянута батьківщина викидає ще теплі шприци своїм дітям під ноги, 
відчуває, як тромби смутку мандрують голодними венами, як дорожчає хліб
і сміється вижовкле молоко у важких посудинах часу…
 
Ані вимкнути світло, коли ти пожадливо підступаєш,
ані прогнати тебе, ані стерпіти –
залишається тільки брати губами свіжість, переплетену з димом,
брати так ніжно, як тільки міг би ти мене брати
там, на краєчку свого безлюдного світу,
де нема ні прихильників, ні ворогів.
І тільки чути, як падають кедри у сніг.
 
У нас – одна на двох недозріла відвертість,
одна розгублена пісня, одна невідмолена батьківщина.
 
Ані згорнути, ані сховати, ані вирвати, ані спалити.
А кедри все падають…
 

Альбоми

А пам’ятаєш, як наша кімната наповнювалася сутінками
і починала гойдатися, наче яблуко перед падінням?
Вилазили сиві вужі зі схованок, з усіх шпарин і куточків,
і відбитки патлатих соняхів сходили зі шпалер,
а порцелянові слоники ворушилися на полицях,
як білі миші…
А хто накривався тоді з головою?
Напевно, ніхто.
Бо ми – сміливі, слухняні, хороші діти,
знали уже тоді, що таке темрява
й кого вона може забрати.
У кожному з нас жив свій потайний домовик,
якого весь час потрібно було годувати,
щоб не дай боже не втік,
бо в кого тоді б ми вірили?
У наших альбомах мирно собі поживали
ящірки, змії, жуки, кажани та нічні метелики –
з перебільшеними очима і людськими посмішками,
з ніжними ворсинками чи перламутровою шкірою,
такі близькі та знайомі,
аж допоки ніч не заповнить кімнату…
Кого ти тоді найбільше боявся?
Напевно, того, Невидимого,
що тільки приходить і забирає,
не лишаючи навіть слідів.
Кого найбільше боялась я?
Мабуть, нікого. Хіба того, що
слоники розіб’ються або
яблуко раптом не втримається і впаде…
У дні золотистих трав і блакитного молока
ми вперше побачили, як
під розкритим сонцем
підступно
людей забирає темрява:
спочатку – бабу Уляну, потім – сусідського Шурку,
сорокарічного алкаша,
далі – нашого братика нерожденного…
І вперше
ми не змогли накритися
з головою.
P.S. Дорогенька, коли мене душить скажене безсоння,
я дістаю альбоми, які ти прислала торік.
Вони пахнуть морем, аеропортом і… яблуками.