(Война. Разлука. Любовь. Переписка Н. Е. Крутиковой и П. Е. Рудого. 1941–1944 гг. Сост. Т. П. Рудая. – К.: Издательский дом Дмитрия Бураго, 2012. – 456 с.)  

«Чти отца своего и мать свою» – эта заповедь Господня (Моисеево Пятикнижие, 5.5.16), кажется, становится особенно значимой в современном мире, оказавшемся на грани Богооставленности. Всякое деяние, направленное к постижению своих корней, благословенно. Уже поэтому достойна уважения и восхищения выполненная Т. П. Рудой тщательная работа по подготовке к публикации переписки ее родителей, относящейся к 1941–1943 годам. Для читателя-гуманитария эта публикация тем более ценна, что речь идет об эпистолярном наследии замечательного человека и блестящей исследовательницы, главы филологической школы Нины Евгеньевны Крутиковой и ее мужа, Петра Евдокимовича Рудого. 

Однако дело не только в долге памяти о ближних. Публикация писем имеет множество аспектов, возбуждающих и дальний, сугубо научный интерес, и касается более отдаленных перспектив. Ныне все чаще обращаются к так называемой «устной истории». Непосредственным архивным данным не всегда можно доверять. Тем ценнее оказывается случайно уцелевшая записка. И уж подлинный клад – это целый корпус писем (всего 326 единиц). 

Есть нечто невыразимое, неопределимое, не имеющее имени в тех впечатлениях, которые оставляет неожиданная весть о давно известном и уже ушедшем от нас человеке. Нина Евгеньевна оставила о себе память, прежде всего, как проникновенная исследовательница, наделенная не только огромным опытом, но и поразительным, казавшимся просто чудодейственным чутьем, умением точно угадывать способности людей, предсказывать развертывание обстоятельств, находить нужное решение. Со страниц своей переписки с мужем она поражает удивительным обаянием. 

А между тем это отнюдь не простая семейная переписка. Это – переписка военных лет. Более того: большинство писем датировано 1942-м годом. Величье видится на расстояньи. Время не только отдаляет нас от тех невероятных лет: теперь становится все более очевидным, что это была не просто война – как бы ее ни именовали ныне. То было особое состояние человеческого общества, когда возник вопрос: оставаться человеком или деградировать до обезьяньего уровня. И в том году, когда влюбленные и такие молодые авторы писем столь искренне и доверчиво, с нынешней точки зрения, запечатлевали на листках свои чувства и мысли, как раз и совершалось решающее событие всемирной истории: Роммель с юга и Паулюс с севера рвались к ближневосточной нефти. В испепеленном бомбами Сталинграде было спасено человечество. 

Сразу скажу: книгу невозможно читать без трепета. Ведь все то, о чем упоминается – невозвратимо ушедшее. И люди, и вещи. Может быть, таково свойство эпистолярного жанра: пишут о повседневности, а дни-то невозвратимые. Но и в сухой констатации, в документалистике – какое-то щемящее чувство, какой-то пронзительно неслышный, немой крик. В этом, вероятно, и состоит  смысл мемориала – потрясения, очищающего душу. 

Однако книга дорога не только как памятник. Прежде всего, она – драгоценный источник сведений по исторической психологии. Первое письмо Нины Евгеньевны – это записка, оставленная на столе перед отъездом в эвакуацию: еще один красноречивый штрих. В ней знаменательные слова: «Верю в нашу победу и вместе с тем нашу встречу…». Победа и встреча становятся синонимами. Сколько было таких вот записок, оставленных на столе! Многие из них оказались последними… 

Основной массив переписки (313 писем) заканчивается в мае 1943 г., затем начинается полугодовой перерыв (супруги наконец-то пожили вместе). Оставшиеся письма № 324–326 относятся к первой половине февраля 1944 г., когда, как видно из их содержания, речь уже шла о возвращении украинского правительства в Киев. Между тем уже в самой хронологии чувствуется какое-то таинственное наложение времен. Само последнее письмо будущего академика (от 30.05.1943 г.) более чем красноречиво: «Посылаю тебе баночку консервов (попросила у завед. магазином в счет мяса-рыбы) и кусок колбасы, которую мы взяли у Т.». Бесценные для той поры крохи – и уж совсем безграничная (даже слово «трогательная» неуместно) заботливость! Но еще красноречивее завершение письма: «Позавчера в антикварном отделе книж. магазина увидела одну книгу и не буду знать покоя, пока она не будет у меня. Надо только как-то собрать средства…». Нужны ли более ясные свидетельства преданности науке?.. 

А ведь май 1943 г. был для войны не менее критическим, чем дни Сталинграда: именно тогда, после Харьковской катастрофы, за неделю до написания этого письма, было принято решение о роспуске Коминтерна. Война обретала новый облик … 

Примечательны свидетельства, относящиеся к тем дням, которые вошли в историю как «Покровское чудо» 1941 года: приблизительно между 12 и 17 октября у немцев практически не было препятствий ворваться в Москву со стороны юго-запада, но они почему-то не смогли этого сделать. Москвичи вспоминали, что в один из тех дней они уже ожидали приказа об эвакуации (у поэта Дм. Кедрина тогда на вокзале в суматохе пропал чемодан с рукописями), но радио передало обычную сводку погоды. Именно этими днями (15.10.1941 г.) датировано последнее письмо ответственного работника Совмина УССР П. Е. Рудого из Харькова. Он пишет: «…в моих письмах получится вынужденный перерыв. Не стану здесь описывать причины – когда увидимся, расскажу». Между тем и ныне мало кому известно, что в этот день начались отчаянные, кровопролитные уличные бои, длившиеся целую неделю. Тут возник один из тех очагов сопротивления, которые оттягивали силы так называемого второго наступления на Москву. Так уж сложилось, что Харькову досталась одна из ключевых ролей в той войне: и в 1942-м, когда с него фактически началась Сталинградская эпопея, и в 1943-м, когда кратковременное его освобождение стало прологом Курской битвы.  

Очень красноречивы слова Н. Е. Крутиковой в письме из эвакуации, из Семипалатинска этих дней (20.11.1941 г.): «Не только города и скалы, но и потоки самых различных людей приходилось встречать в пути. Вообще за месяцы войны я узнала о жизни больше, чем за годы, проведенные над книгами». Невольно вспоминаются строки, написанные в те же дни еще одной женщиной: «А навстречу им – иная, / Как из зеркала наяву, / Ураганом с Урала, с Алтая / Долгу верная, молодая / Шла Россия спасать Москву». Имя автора – Анна Ахматова, урожденная Горенко. Приблизительно через неделю (письмо без даты, № 28) Нина Евгеньевна приводит слова своей доченьки, пятилетней Светы (будущей исследовательницы истории биологии, доктора наук): «Мама, как ты думаешь, немцы забрали моего мишку? Его, правда, моль поела, но ведь они жадные…». Может быть, такие детские слова, донесенные Всевышнему, немало способствовали победе… 

В страшные июльские и августовские дни 1942 г. в переписке наступает зияние. В эти же дни Нину Евгеньевну постигает горе – болезнь матери (рак): «Мама плоха … У нее настолько измученный, худой, страшный вид…» (письмо № 191 от 16.09.1942 г.). И словно в резонанс в тот же день Петр Евдокимович пишет (письмо № 192 от 16.09.1942 г.): «Не могу себя заставить смотреть на все более спокойно. Вместе с этим нашла какая-то тоска…». Что это – наложение времен? Ясновидение? 

 А вот что П. Е. Рудой писал в поворотный день истории 19.11.1942, когда начался Сталинградский контрудар, в письме, сопровождавшем, по-видимому, посылку: «Шпиг – в зимний фонд. Соли нет и у нас в магазине». Немыслимая драгоценность – сало, бесценное достояние – соль: эти детали говорят больше многотомных историй. О том же, что тогда свершалось, стали говорить только на пятый день, как свидетельствует письмо от 24.11.1942. В нем же – еще один характерный штрих (отклик на весть о том, что с дровами все улажено): «Не надо увлекаться топкой и будь осторожной. Так ведь можно угореть…». Таков образ домашнего очага тех дней. Примечательно, что именно в дни Сталинградской битвы в письмах обоих авторов (03.01 и 12.01.1943) вспоминается Тютчев. Именно он впервые прозорливо заметил невиданную жестокость франко-прусской войны и указал на возникшее в сердце Европы милитаристское чудовище.  

Это лишь некоторые из документальных свидетельств восприятия событий современниками, как отстраненно можно было бы определить письма. Об огромной ценности таких свидетельств излишне специально распространяться. Но этим значение книги далеко не исчерпывается. Она – ларчик с двойным дном (если только не с тройным или вообще многократным). Перед нами – роман в письмах, причем «роман с ключом», где персонажи – реальные лица. В нем представлены очень близкие отношения супругов, подвергнувшиеся невиданным испытаниям и выдержавшие такой экзамен истории, о котором сами авторы писем, может быть, и не подозревали. Если, по М. Горькому, «лучшие сказки – те, которые рассказывает сама жизнь», то здесь не просто рассказанная жизнью быль. Герои эпопеи, сами того не осознавая, оказались способными выполнить такую историческую миссию, само возложение которой на человеческие плечи кажется уже чем-то невероятным. 

Наконец, нужно признаться: книгу читать очень тяжело. Не потому, что она трудна – нет, как раз сам материал увлекателен, словно беллетристика. Но ведь за каждым словом возникают образы людей, которые были и которых нет! Не хочется упоминать банальную фразу, что книга задевает за живое. Она не задевает, а ведет по невозвратимому прошлому как vademecum, как надмогильные надписи на старом кладбище. Книга взывает и к совести, показывая, каким было ушедшее поколение. Но помимо прочего она – бесценный исторический источник. И не только потому, что на каждой странице мелькают фамилии людей известных, таких как Богомолец, Палладин, Комисаренко, или совсем уж безвестных, как некая Кутцева, обращавшаяся с заявлением в НКВД: по ней можно судить о том, что творилось в душах людей, которые творили историю. Ее необходимо тщательно изучать и осмысливать, чтобы урок истории оказался усвоенным.  

«Говори. Говори…»

В дрогобычском издательстве «Коло» вышла в свет книга стихотворений Игоря Рымарука (1958–2008) в переводе на русский язык – «Доброе время Твое…». Предисловием к ней – фрагменты из беседы-лекции русского поэта Ивана Жданова. В свое время  Рымарук перевел несколько стихотворений Жданова, художественное видение этих поэтов во многом созвучно, и вот теперь Иван Жданов размышляет о поэзии Игоря Рымарука, путях перевода, духовных ориентирах…

Книга иллюстрирована пастелями екатеринбургского художника и поэта Сергея Слепухина. Редактор и автор примечаний – вдова Игоря Рымарука, Лариса Андриевская. Таким образом, к этому изданию причастны люди, живущие в разных городах, в Украине и России. Тем радостнее видеть не только связь времен, но и единение пространств, в которых звучит голос Рымарука… 

В «Доброе время Твое…» вошли переводы избранных стихотворений из книг Игоря Рымарука «Дева Обида», «Бермудский треугольник», «Слеза Богородицы». Переводчики – Наталья Бельченко и Владимир Ильин – в качестве послесловий рассказали о том, что чувствовали, читая и переводя Рымарукову поэзию. Для Владимира Ильина творчество Рымарука в наибольшей степени «передчуття хреста», но в то же время и предчувствие Слова. Среди этого опыта боли и родовой памяти – для Натальи Бельченко поэт ближе всего в уязвимой жизни своего сердца. Часть стихотворений, вошедших в сборник, была опубликована переводчицей в журналах «Дружба народов» (2005) и «Новый мир» (2009).

В книге опубликованы также высказывания современников (Василь Герасимьюк, Мария Матиос, Кость Москалець, Владимир Цыбулько и другие), друзей Игоря Рымарука о нем как человеке, о его поэзии, ее вневременности и тайнописи поколения. Воплотивший своей лирикой священные смыслы, поэт имел полное право сказать: «Последний беженец рождественских вестей, я оказался в Откровенье Иоанна».

«Зато мы смертны…»

В «Издательстве Пушкинского Дома» в «Малой серии Новой Библиотеки поэта» вышла книга одного из незаслуженно забытых русских поэтов двадцатых годов минувшего века, Игоря Юркова (1902–1929). Опубликованный в 1929-м, накануне его смерти, сборник «Стихотворения», включивший в себя всего лишь двадцать пять небольших разнохарактерных произведений, остался незамеченным. Попытка В. Португалова и Н. Ушакова в конце 60-х годов издать сборник стихов Игоря Юркова оказалась безрезультатной, и лишь благодаря инициативе московского писателя и журналиста Дмитрия Быкова его стихи пришли, наконец, к читателю (СПб.: Амфора; Геликон Плюс, 2003). В той или иной мере способствовали возвращению имени Юркова из небытия Риталий Заславский, Леонид Череватенко, Юрий Каплан, Валерия Богуславская, Татьяна Исаева, Анатолий Барзах. В нынешнем году – 110-летие поэта. 

В двадцатые годы Игорь Юрков активно участвовал в литературной жизни Киева: выступал со стихами на поэтических вечерах, публиковался в газетах «Пролетарская Правда», «Вечерний Киев», участвовал в создании и работе литературных объединений «ОРХУС» («Объединение русских художников слова»), «Майна». В 27 лет он умер от туберкулеза.

Возвращением этого имени в литературу двадцать пять лет занимался черниговчанин Святослав Евдокимович Хрыкин. Сначала он создавал самиздатовские книжечки со стихами Юркова, собственноручно иллюстрируя их, затем подготовил издания в Санкт-Петербурге и Москве (кроме упомянутых петербургских – «У своей яблони». Избранные стихотворения и поэмы. – М.: РуПаб+, 2011). 

Летом этого года в Боярке, где умер поэт, у местного краеведческого музея была установлена памятная доска в честь Игоря Юркова (помещена на одном стенде с мемориальными досками украинскому композитору Миколе Лысенко, художнику Александру Богомазову, писателю Владимиру Самийленко, еврейскому писателю Шолом-Алейхему).

Наталья Бельченко

Игорь Юрков   

ПЕРЕД ГРОЗОЙ

Дай взойти мне на твой балкон.
Звёзды падают в сено кузнечиков.
В духоте наплывают свечи.
Тяжело – не явь и не сон.
Наяву ты живёшь иль в бреду? –
А вокруг, навалясь на крыши,
Кто-то двигается, кто-то дышит,
Зажигая спички в саду.
Вот осветит ледник, вот внизу
Стогов и кустов беседу.
И возы, громыхая, везут
Наше счастье, да всё не доедут…

           18 июля 1927

Проточная вода

Наталья Бельченко живет в Киеве и пишет стихи на русском языке.  Иными словами, она находится именно там, откуда ушло то самое «русское море», в котором, по словам Пушкина, должны были слиться славянские ручьи.

Однако живая речь не уходит вместе с государственными границами.

И поэтическая речь – индикатор живой жизни языка, его способности к внутреннему развитию – не ушла с территории Украины.

Предполагается, что на месте ушедшего моря должны оставаться лиманы – в них вода застаивается, глубина невелика, постепенно жизнь уходит из этих мест.  Такова судьба русского языка во многих постсоветских странах: язык поэтов и философов расплачивается за то, что на этом  же языке говорили чиновники. Но в Украине, в  Киеве этого не произошло, и книга Натальи Бельченко – прямое тому подтверждение. И даже основная метафора этой книги – река, проточная вода – противостоит идее застоя и обмельчания.

Если, как писал Бродский, человек хоть отчасти есть то, что он видит, то Наталье повезло – прекрасный город на холмах, древние храмы. Река, по которой сплавляли языческих идолов, воды, в которых крестилась Русь, еще не знавшая того, что она может быть великой, малой, белой... И духовное значение Днепра (второго Иордана) является подтекстом книги Бельченко. Молитва, оказывается, может быть речной, и тут вместе со словом «река» звучит и иной корень – «речь». 

Ковш упал под Иерусалимом
В Иордан – и Киевом плывет:
По подземным речищам незримым,
Лишь ему известным током вод.

Слияние  Иерусалима  и Киева, молитвы и плотской, женской любви – это читается в поэтической книге, женской книге – думаю, что в оценке стихов упоминание о гендере еще не стало запретным.

В забытой неслучайно лодке
Когда-нибудь, как схлынет зной,
Сойдутся наши две щепотки,
Перекрестив покой речной...

Эти строки – не о церковной службе, крестное знамение тут – знак любви, и поцелуи, о которых идет речь дальше, – не смиренные поцелуи при встрече на пороге церкви. Это о любви – вдвоем, о жизни – вдвоем, с любимым человеком, с любимым городом. Даже дерево в стихах Бельченко имеет сходство с беременной женщиной (нечто похожее было у Вознесенского когда-то). Все чревато жизнью, беременностью, рождением, вторым  рождением. В стихах Натальи плоть мыслит, постигает то, что нельзя выразить словом.

Додумать губами и прочим
Все смыслы, которых не знал
Ты – черессловесных обочин
Искавший края маргинал.

Книга и плоть сливаются, пальцы превращаются в закладки, ритм сердца диктует ритм стиха. 

Христианские мотивы сочетаются в книге Бельченко с языческими, античность здесь мирно соседствует с праславянскими богами,  здесь и пейзажная лирика, и отзвуки живописи друзей (стихотворение «На выставке Ройтбурда»). Однако разнообразие и эклектичность здесь кажущиеся: эту небольшую книжку отличает удивительное  тематическое единство, строки текут в одном русле, как и подобает проточным водам.

На первый взгляд, поэтика Бельченко достаточно проста – Наталью легко можно поместить в лагерь традиционалистов: приверженность классическим ритмам русского стиха, катрены, даже строки с заглавной буквы и знаки препинания на местах – ну как же в такую форму впустить дыхание современности?

Но мы читаем стихи – и понимает, что традиционализм тут кажущийся. Смелые метафоры, реже – измененный синтаксис, любовь к неологизмам (оговоримся – Наталья не злоупотребляет этими приемами), вот что делает ее стих современным. Традиция ломается, и из разлома вырастает нечто новое. 

Примеры настолько многочисленны, что нет нужды их перечислять.  Но особо следует упомняуть о нестандартных прилагательных, которых так много в ее стихах, в то время когда очень многие отказываются от прилагательных как таковых.

Это очень лиричная, очень сердечная и совсем не простая книжка. Прочтем ее до конца.

Ноябрь 2009 года

У моего отца, поэта Леонида Вышеславского, была необыкновенная черта: втягивать людей, встречающихся ему на жизненном пути, в орбиту высокой поэзии. Люди, естественно, были самые разные, не обязательно литераторы. Но все становились поклонниками поэзии и восторженными слушателями стихов.

А поэты и писатели бесконечно ценили общение с ним, настолько оно было глубоким и насыщенным. 

После гибели Леонида Вышеславского в 2002 году, мы почувствовали необходимость продлить эти встречи поэтов, встречи во имя высоких идеалов поэзии, к которым всегда стремился мой отец.

Мы – это я, дочь, Ирина Вышеславская, внук Глеб Вышеславский, поэт Дмитрий Бураго и поэт Петро Осадчук.

В этой премии мы решили отразить все основные ориентиры, которые были свойственны творчеству и жизни Леонида Вышеславского.

Напомню, что в 1987 году астроном Николай Черных назвал открытую им малую планету-астероид «Вышеславией» – в честь моего отца. Черных была близка лирика Вышеславского, его раздумья о космосе и жизни, он любил его книги, особенно «Звездные сонеты» и «Садовник».

Отец был рад, как ребенок, тому, что у него есть «своя планета». Он посвятил ей немало стихов и часто повторял, что теперь он не умрет, а просто переселится на свою планету.

Поэтому мы и назвали премию «Планета Поэта». Решили вручать ее за достижения в области философской лирики, поскольку этот жанр был очень любим Леонидом Вышеславским.

Затем, учитывая огромную любовь Леонида Вышеславского к Украине и всему украинскому и то, что он сам в конце жизни стал писать на украинском языке, мы решили, что премия будет присуждаться в двух номинациях: русской и украинской.

Причем в русской номинации премию дадим поэтам, живущим в Украине или как-то связанным с Украиной. Ну, исключения, конечно, возможны.

А кто же будет присуждать эту премию, кто будет судьями? И мы решили, что все лауреаты, получающие премию «Планета Поэта», автоматически становятся членами жюри.

Это было в начале… Но жизнь, как всегда, внесла коррективы. О Леониде Вышеславском появилось много воспоминаний и литературоведческих работ. Иногда эти книги были просто блестяще написаны, и их очень хотелось отметить. И мы ввели дипломы. Сейчас предлагают еще новую идею: давать премию за переводы! 

Словом, премия «Планета Поэта» оказалась бодрым и развивающимся организмом.

За прошедшие пять лет у нас были следующие лауреаты:

2007 год: Дмитрий Бураго «Поздние времена», стихи, Киев; Петро Осадчук «Чорні метаморфози» та «Відкрите море душі», поезії, Київ.

2008 год: Александр Кабанов «Стихи», Киев; Ігор Лапінський «З невидимого космосу», поезії, Київ.

2009 год: Владимир Пучков «Штрафная роща», стихи, Николаев; Еліна Свенцицька «Білий лікар», поезії, Донецьк.

2010 год: Наталья Горбаневская за книги «Русско-русский разговор» и «Развилки», стихи, Париж; Світлана Йовенко за збірки поезій «Безсмертя ластівки» та «Любов і смерть», Київ.

2011 год: Алексей Зарахович «Река весеннего завета», стихи, Киев; Григорій Фалькович «На перетині форми і змісту...», поезії, Київ.

2012 год: Сергей Соловьев «В стороне», книга стихотворений; Василь Герасим’юк «Cмертні в музиці».

Дипломы:

2010 рік: Ніна Опанасенко «...І чую ваше сердечне», есе, Біла Церква; Нина Турбал «Палитра жизни», стихи, Львов.

2012 рік: Марина Доля «Сиротские песни», стихи, Киев; Вадим Теплицкий «Поэт с планеты Вышеславия», литературоведческое исследование.

За тот период времени, что существует премия, мы параллельно работали над созданием музея Леонида Вышеславского в городе Старый Крым. 

Во Франции, где поэт бывал дважды и написал много стихов, большинство из которых переведено на французский язык, создана Ассоциация любителей поэзии Леонида Вышеславского. В задачи ассоциации входит не только распространение поэзии Леонида Вышеславского, поэтические и театральные вечера, но и выставки живописи и фотографии, а также способствование живому культурному обмену между Францией и Украиной. В создании музея в Старом Крыму эта Ассоциация принимает живейшее участие. А осенью, 25 октября 2012 года, во Франции, в городе Антиб, в театре «Антибеа» состоится поэтический спектакль по стихам Леонида Вышеславского.

В музее в Старом Крыму два зала мы отдадим постоянной экспозиции, посвященной жизни и творчеству Леонида Вышеславского, а два других зала будут принимать временные выставки. Первая такая выставка будет посвящена поэту Григорию Петникову. Петников был близким другом и наставником Леонида Вышеславского. Их творческие и жизненные связи переплелись и продолжались всю жизнь, вплоть до смерти Г. Петникова. Перед смертью Петников завещал Леониду Вышеславскому свое звание «Председателя Земного шара». Во второй половине своей жизни Петников поселился в Старом Крыму, там умер и похоронен. Наша экспозиция будет первой выставкой о Петникове и его времени.

Завершу эту короткую информацию списком книг, которые общими усилиями нам удалось издать за истекший период.

1. «Українська сповідь». Поезії, проза, світлини. – К.: Видавництво ім. Олени Теліги, 2004.

2. Л. Н. Вышеславский «Избранное 1987–2002». – К.: Издательский дом Дмитрия Бураго, 2004.

3. «Нам было дано возвратиться». Стихи, письма, дневники, фотографии 1941–1945. – К.: Terra, 2005.

4. «Сон бытия», «Сон буття», «La rêve de l’existence». Книга стихов на трех языках. – К.: Издательский дом Дмитрия Бураго, 2007.

5. «Сковородиновский круг», «Сковородинівське коло». Поэтическая проза. Книга на двух языках. – К.: Издательский дом Дмитрия Бураго, 2008.

6. «Селигерская синь». Стихи, письма, фотографии. – К.: Издательский дом Дмитрия Бураго, 2008.

7. Леонид Вышеславский. Избранное. Бібліотека Шевченківського комітету. – К.: Этнос, 2008.

8. «Леонид Вышеславский». Набор открыток с фотографиями и стихами. – К.: Издательский дом Дмитрия Бураго, 2009.

9. «Карадагские монологи». Лирика. – К.: Издательский дом Дмитрия Бураго, 2010.

10. «На крутизне земных путей». Любовная лирика. – К.: Издательский дом Дмитрия Бураго. 2011.

Леонид Вышеславский был еще и талантливым фотографом. Мы провели две выставки его фотографий.

«Колыбель». Серия фотографий о Николаеве, родном городе поэта. Николаев, Галерея В. Булавицкой, 2007.

«Париж 1956». Галерея A-HOUSE, Киев, 2007.

О поэтах принято говорить: владеет словом. Зачастую так и есть – одним-двумя, хорошо, если цензурными. Вячеслав Рассыпаев владеет огромной – коллекцией? плантацией? армией? гаремом? (надо бы спросить самого Рассыпаева) – разнообразнейших слов: и рутинно-обиходных, и экзотических, и самодельных, и респектабельно-импортных. Вероятно, это всё-таки некое сообщество живых существ, беспрекословно подчинённых своему повелителю, который может в нужный момент клонировать любое из них в очередное «МП»*. И там поставить на выверенное место в чётком ритмическом строю, в позе, удобной для эффектной рифмовки. В сочетании со своими соседями они образуют яркие, неожиданные и при этом отчётливые образы: 

_______

* Таким загадочным индексом Рассыпаев метит свои стихотворения. Именно это сочетание букв подсказало издателю Николаю Кротенко назвать книгу Вячеслава Рассыпаева «Между прочим». 

Два облака, два белых чау-чау, 
похожие на жидкий пластилин… 

Росный орнамент на щёчках, и обе – 
мякоть кубинской папайи на вид… 

Но едва синекрылую даль 
искровавит болгарское лечо… 

Сквозь чечётку поезда оседает в пятках 
странная перкуссия ливня по мозгам… 

Мне хотелось летать, догоняя улыбки шаланд, 
ударяться об айсберги, прятаться в бусах мимозы… 

Спрашиваешь меня, кто такая Ай-Петри? 
Это такой ядовито-коричневый телепузик… 

Но ты бы видел плачущий вьюнок, 
пространство обнимающий над ямой! 
Он мечется спиральными слоями 
и не поймёт, где север, где восток... 

Видишь, мама, какую ажурную скатерть 
над раскладушкой сплёл для меня тарантул?.. 

И в дополненье к ознобу мигрень фордыбачится, 
мир превращается в море кровавой гвоздики… 

Похоже, автор ловит некий рафинированный кайф от самого звучания слов, будь оно певучим или скрипучим, ревущим или шуршащим. 

Только послушайте, вслушайтесь: амариллис, тетраподий, инграмма, кедроград, профитроли, плиоцен, бумвинил, молибден, празеодим, лантаноид, галаретки, мерчандайзер, пуриц… портальный, конгруэнтный, путаношёрстный, шелкопёрый, четырёхдверный, тиристорный…

Два последних – это уже прилагательные к одному из культовых элементов поэтики Рассыпаева – слову «троллейбус». О, троллейбус – это предмет любви, неудержимой и возвышенной, загадочной для читателя и повседневно воплощаемой Рассыпаевым. 

Смешной троллейбус двадцати пяти мастей, 
что обороты набирал с утробным «мяу», 
меня, поверьте, возбуждал в сто раз сильней 
любой сударыни, сеньоры или фрау… 

(МП-191) 

Книга «Между прочим» содержит лишь фрагментарные описания этих механико-романтических погружений, этих страстно-дружеских соитий. Однако вовсе не потому, что Рассыпаев стыдится своей экзотической ориентации. Скорее это похоже на то, как верные супруги, прожившие много лет в счастливом браке, обычно не склонны ко многословному смакованию постельных подробностей. А отношения с необычным предметом обожания у Рассыпаева самые что ни на есть серьёзные и трепетные: 

Храни меня, четырёхдверный мой тиристорный, 
пока морщинистый архангел перья чистит! 
Ты не цитируешь псалмы – ты брызжешь истиной, 
которой нет ни в коммунисте, ни в баптисте… 

(МП-253)

При такой любви к троллейбусам и свойственном Рассыпаеву увлечении инфантильно-сказочными мотивами автор с более банальным поэтическим мышлением небось давно бы уже соорудил какую-нибудь балладу о Тролле Лейб-Усе и его чудодейственных усах. Однако Рассыпаев, при всей щедрости, раскованности и изощрённости извергаемого им вербального потока, вовсе не увлекается столь модной ныне словесной расчленёнкой и прочей квазифилологической вивисекцией. Возможно, благодаря тому, что словолюбие в нём сильнее славолюбия… 

Да, так за что же Рассыпаев так любит троллейбусы? Как явствует из его стихов, не только и не столько за «сам процесс». Важнее всё-таки то место, куда они везут своего преданного пассажира. В самом названии – Иннеара – угадывается воплощение инакости и ирреальности. То ли «город счастья», то ли страна, то ли планета, то ли целая галактика.

Мне в Иннеару. Пусть выстукивает дактилем 
болт неприкрученный пустую дробь об пол – 
я ухожу от опостылевшей дидактики 
земных канонов, что Христос однажды ввёл… 

(МП-253)

(Тут невольно замечается, что, хотя болт выстукивает свою дробь дактилем, Рассыпаев сообщает об этом ямбом, правда, с дактилической рифмой. Нет-нет, не потому, что он не умеет дактилем, – он много чего умеет. Просто он не склонен полагаться на такие эфемерные средства смыслопередачи, как ритм, интонация и прочая звукопись (признаться, в отличие от автора данных заметок). Пожалуй, это разумная стратегия для поэта, стремящегося завоевать массовую аудиторию, поскольку людей, обладающих музыкальным слухом в сочетании с интуицией психолога, не так много. 

Кроме того, можно бы поспорить по поводу «земных канонов» – Христос скорее противопоставлял им своё учение, чем вводил их. Однако Рассыпаева, ощущающего себя иннеарянином, история и сущность земных религий откровенно не интересует.) 

Итак,

Если вас вместо церкви Христа 
приглашает дружок на сафари 
к берегам, где зелёной крупой 
разбросал семена майоран, – 
красьте смокинг в оранжевый цвет: 
вы не в Англии. Вы – в Иннеаре, 
подкупившей своим волшебством
не одну номинацию стран… 

(МП-241)

К политике цитата не имеет никакого отношения – МП-241 написано задолго до «оранжевой революции». И вообще, чтобы попасть в Иннеару, надо «улизнуть из рамок мироздания» (МП-296). Лишь тот, кому это удалось, обретает возможность созерцать причудливые, но по-своему идиллические иннеарские пейзажи. По-рассыпаевски идиллические.

Лепестки бузины облегли 
обнажённый троллейбус в отстое, 
и, на плёнку засняв этот миг, 
массовик наштампует эмблем... 
Ледостав ручейкам не грозит: 
лишь, накрытые нежной фатою, 
напевают они котильон 
целине, нахлобучившей шлем.

Дабы мог окрылённый турист 
разместиться на хвойной подстилке, 
созерцая в небесной пучине 
купание красных котов, 
воевала дивизия фей, 
чтоб игла не касалась пластинки 
и машину вели пацаны 
без сандально-сапожных кнутов…

Читателя, не приобщённого к иннеарской культуре, последние четыре строки загоняют в беспросветный логический тупик. Он не в силах ответить на вопрос: чем игла, касающаяся пластинки, и «сандально-сапожные кнуты» мешают «окрылённому туристу» «разместиться на хвойной подстилке, созерцая в небесной пучине купание красных котов» (а то и выкупаться вместе с ними «в небесной пучине», раз уж он такой «окрылённый»)? 

На самом деле речь здесь идёт о двух фобиях Рассыпаева из числа основополагающих. Он не выносит, чтобы пластинки колола игла и чтобы ноги давили на педали, – без разницы, транспортного средства или музыкального инструмента. Вам это кажется странным? Но ведь когда колют – больно! И когда пинают ногами – тоже, к тому же унизительно. К этому же ряду относится ещё одна фундаментальная фобия – ненависть к пробкам в надувных матрацах (из-за этих пробок несчастный воздух томится в заточении, больно сдавленный тесным резиновым облачением). 

Поразительная, запредельная способность чувствовать чужую боль – боль за пределами физических ощущений своего драгоценного тела. В прежние времена поэты могли демонстрировать сопереживание боли постороннего человека («Там били женщину кнутом, крестьянку молодую» – Н. Некрасов), боли животного – и то высшего, млекопитающего («Покатились глаза собачьи золотыми звёздами в снег» – С.Есенин). Но так страстно и так искренне, без малейших метафорических понтов, сочувствовать неодушевлённым (с нашей точки зрения) предметам и субстанциям? Это недоступно нашему земному пониманию.

Как недоступен ему и, к примеру, следующий пассаж:

Больше месяца гниёт труп осла. 
Средний слон почти полгода гниёт. 
Наша бабка явно дольше гнила – 
наконец похоронили её.

Здравствуй, Жулька! Или как там у вас 
уменьшительное от «Жигулей»? 
В твой изъеденный червями каркас 
я влюблён ещё – до слёз и соплей.

План был ясен: мол, чувырла помрёт, 
перестанет назидать ерунду – 
и опишем мы с тобой поворот, 
и к рассвету я тебя поведу… 

(МП-368)

Да, я не понимаю, как об этом можно ТАК писать. Каждый раз, пробегая глазами эти строки, я цепенею, и в тело моё вонзаются миллионы ледяных игл. У меня тоже несколько лет назад умерла бабушка. Она тоже меня растила, в то время как у мамы была своя жизнь. Тоже безумно меня любила и безумно опекала. Её представления о жизни тоже были, мягко говоря, чужды моему внутреннему миру. Всё как у Рассыпаева. Но, признаться, её смерть стала для меня трагедией, а процесс умирания – тяжёлым стрессом. Стереотипная земная реакция, отягощённая стереотипной поэтической гиперчувствительностью. 

Благо, мне удаётся воздержаться от закономерного продолжения и не обрушить на Рассыпаева стереотипное земное негодование. А вместо этого попытаться найти объяснение столь причудливому сочетанию в одном человеке сверхчувствительности и сверхравнодушия. 

Версия первая, иррационально-эмоциональная. У человека, болезненно реагирующего даже на страдания неодушевлённых предметов, от предсмертных мук родной бабушки эмоции зашкаливают, и он их перестаёт ощущать. Так не способны были показывать уровень радиации приборы в эпицентре Чернобыльского взрыва. 

Версия вторая, рационально-мировоззренческая. Неодушевлённый предмет беспомощен, он всецело находится во власти человека. Поэтому страдания таких предметов – на совести людей. Миссия Рассыпаева – сообщить людям об этих страданиях… С другой стороны, человек – существо, наделённое относительной свободой воли. Согласно многим философским учениям, он сам избирает свой жизненный путь, свои страдания и свою смерть. А может, и своё посмертие, которое каждому достаётся по его вере. Значит, сострадать человеку (в данном случае – бабушке) нет никакого смысла. 

Есть ещё и третья, недоверсия. Прагматично-эгоцентричная. На бабушку Рассыпаев был обижен – она не давала ему жить так, как ему нравилось. В то время как неодушевлённые предметы ничего плохого ему не делали, наоборот, они потенциально полезны (правда, чтобы извлечь конкретную пользу, им надо причинить боль…). Не исключено, что они Славику ещё и «ближе по духу». Что, если именно так свойственно чувствовать в совсем раннем, отвергаемом памятью детстве?..

Так или иначе, все странности мировоззрения Рассыпаева объясняются тем, что мировоззрение это – не земное, а иннеарское. Он ориентирован на тамошнюю систему ценностей и тамошнюю мораль. Разобраться в их совпадении/несовпадении с земными ценностями и земной моралью читателю не так просто. Определяющим, пожалуй, оказывается детство, которое в Иннеаре – не быстропроходящий период жизни, а неотъемлемое свойство Рассыпаева и его «братишек». Но это, опять-таки, не привычное земное детство, омрачённое зависимостью от взрослых, – с детсадом, школой и авторитарным родительским контролем. Иннеарское детство – воплощение свободы: свободы от взрослой опеки и запретов на осуществление детских мечтаний, свободы от материальных забот и даже от взрослого инстинкта размножения, толкающего на несуразные с детской точки зрения поступки. 

Кое-что из земных реалий всё-таки получает позитивную оценку по иннеарской шкале ценностей. Это красивая и комфортная природа, красивая и комфортная музыка (прежде всего советские песни, особенно детские, 70–80-х годов прошлого века – песни Рассыпаевского детства), а также технические средства, главным образом автомобили, которые можно использовать для мальчишеских забав. Мальчишки, беззаботно резвящиеся на лоне красочной, благожелательной к ним природы, – вот олицетворение поэтической мечты Рассыпаева.

Труханов остров цвёл ромашкой и морелью – 
он гимна Иннеары ждал в тот славный день. 
Кувшинка наливалась матовой пастелью, 
а клевер луговой перерастал в женьшень.

Я вспомнил свой уютный сквер с каштаном конским – 
в потоке нервных стрессов крохотный пробел, 
где весь репертуар сонат я другу Коське 
без голоса и слуха не стесняясь пел!

Жильём служила нам невзрачная хибарка, 
из хвороста манеж заботливо был свит… 

(МП-227)

Именно такого невинного эроса – в смысле антипода танатосу – жаждет он от своих Костиков, Димонов и Яриков, а вовсе не того, что ему приписывает порочное воображение некоторых читателей. 

(Кстати, то, что «клевер луговой перерастал в женьшень», весьма характерно для Рассыпаева. Предметы и явления в его стихах нередко перерастают свои природные свойства, причём повествует он об этом, никак не акцентируя, ничуть не меняя интонации. Вот где проявляется, возможно, важнейшее свойство детскости – искренняя вера в чудо.) 

Ну, а всё, что противоречит инфантильным иннеарским идеалам, подвергается в стихах Рассыпаева непримиримой обструкции, подробной и богато инкрустированной отборными перлами его многотысячного словаря. Обычно его стихи негативистского плана весьма остроумны; в тех случаях, когда он ополчается, к примеру, против тотальной украинизации или высмеивает какого-нибудь «непризнанного сапиенс гериатриччо», его «МП» обречены на сочувственный отклик практически у каждого читателя, не отождествляющего себя с объектом. 

Однако в разряд негатива у Рассыпаева попадают не только такие уже упомянутые проявления абсолютного зла, как ноги, давящие на педали, иглы, колющие пластинки, и пробки, запирающие воздух в матрацах, но и самые что ни на есть привычные атрибуты взрослой жизни: вынужденная работа ради денег, политика, религия и природнообусловленные отношения полов, включая их социальную форму – семью. 

Думается, как раз отрицание религии и традиционных интимных отношений может помешать Рассыпаеву найти «путь к сердцу» массового читателя. Ведь именно секс даёт высший кайф и драйв телесному существованию человека, а религия – высший смысл существования человеческой душе. (Подозреваю, что социализм на Кубе дожил до сегодняшних дней, несмотря на далеко не лучшую экономическую реализацию, во многом благодаря тому, что, в отличие от прочих социалистических режимов, не мешал гражданам ни молиться, ни предаваться любви.) Правда, Иннеара – тоже своего рода религия. Но пока что – с единственным пророком и апостолом в одном лице. Рассыпаев никого не пытается обратить в свою веру, напротив, подчёркивает, что это «индпошив»: что землянину здорово, иннеарянину смерть (или наоборот). 

Впрочем, к счастью для Рассыпаева, далеко не все читатели жаждут от поэзии пищи для души и созвучности своим чаяниям. Есть и другие – заждавшиеся чего-то оригинального, непохожего, пусть даже извращённого, но извращённого не банально, а уникально. Среди литературной публики таких, пожалуй, большинство. Для них Рассыпаев – блестящая находка. Ему не надо тужиться и пыжиться, изобретая свою оригинальность, она ему имманентно присуща. 

Кто-то скажет, что подобная оригинальность – не что иное, как психическая аномалия, в данном случае официально подтверждённая медицинской справкой. Но разве такая справка запрещает быть поэтом? Может, как раз наоборот. Поэт в жестоком мире общественного пользования – сумасшедший, возомнивший себя ребёнком. Или ребёнок, сошедший с ума, чтобы не взрослеть. У кого слетела крыша, тому не грозит упереться головой в собственный потолок – следовательно, он может расти беспредельно.

Растёт ли большой ребёнок Вячеслав Рассыпаев? Наверно, да, хотя и не так быстро, чтобы это было очевидно со стороны. Быстро растёт только число написанных им «МП». Но порой заметно, что расширяется и их тематика, и используемый автором поэтический инструментарий. Углубляется осмысление разных сторон реальности. Хотя по-прежнему зачастую остаётся, с точки зрения взрослого сознания, то наивным, то нелепо извращённым. 

К счастью, извращённость эта приобретает опасные формы лишь на бумаге. Только в своих текстах Рассыпаев жестоко расправляется с обидчиками, носится на автомобилях без тормозов и т.д. и т.п. Только там он осуществляет свои самые смелые мечты, не считаясь не только с юридическими законами, но и с законами природы. Стихи для него – пространство свободы и самореализации, т.е. мы имеем дело с классической сублимацией. «По жизни» Вячеслав Рассыпаев – человек вполне законопослушный, вменяемый, к тому же отличающийся мягкими интеллигентными манерами. Что касается текстов, то образы типа «лангета из Димоновой ступни» хоть и не замышлялись самим автором как аллегории, но по своей действенности вряд ли дотягивают до уровня заурядного ужастика. Ну, какие чувства вызовут у рядового читателя откровения типа:

Коськина печень, мозги тоже Коськины – 
вкусно, чего там умалчивать! 
Как я мечтал стать голодным – и к осени 
скушать румяного мальчика.

Жаль было сахарный носик откусывать, 
но постулат нерушимый: 
Плачут колёса с обломками кузова – 
вёл же, паршивец, машину!

Вот и копчёные щёчки прожёваны, 
нежный мизинчик обглодан… 

вот наловлю шалунишек молоденьких – 
эдаких автоджигитов,

дам им попить молока с клофелинчиком, 
квасу с настойкой пиона, 

а просыпаться вожденья отличники 
будут уже порционно… 

МП-300) 

Возможно, чувство недоумения, а вероятнее – чувство юмора. Чтобы возникло нечто иное, читатель должен либо отождествить себя с лирическим героем (в стихах Рассыпаева, кстати, всегда совпадающим с автором), либо глубоко погрузиться в сущность проблемы. Но второе читателям свойственно крайне редко, а первое маловероятно как раз благодаря уникальной оригинальности Рассыпаева. Это я к тому, что возможные обвинения по отношению к нашему поэту в призывах к насилию и прочих вредоносных влияниях на читателей не имеют весомых оснований.

Кстати, нельзя не отметить одну сферу, в которой Рассыпаев просто поражает своей корректностью, законопослушностью и добросовестностью. Причём в сочетании с подлинным профессионализмом и изобретательностью. Это сфера версификации, кодекс писаных и неписаных законов русского стихосложения. Впрочем, неудивительно, если учесть, что литература и особенно поэзия для Рассыпаева – единственный вид деятельности, в котором он не стремится к самоизоляции от социума, а, напротив, претендует на общественное признание:

Как сталевар или дьяк я, конечно же, дрянь. 
Но – как поэт я хочу собирать стадионы. 

(МП-303)

С формальной точки зрения стихи его практически безупречны. Строфика всегда регулярна, ритмический рисунок чёток, рифмы, как правило, точные, в противном случае обязательно богатые, часто оригинальные и даже экзотические и всегда звучные. Он овладел, похоже, всеми известными стихотворными размерами от традиционных двух- и трёхсложников до акцентного стиха и тактовика. Вопреки то и дело вспыхивающей моде на бессвязность и разрушение языковых норм, фразы он строит безукоризненно правильно, хотя зачастую и обременяет их причастными и деепричастными оборотами, придаточными и прочими наворотами. Особо рискованных новаций и деструктивных вольностей в области формы Рассыпаев себе не позволяет. (Единственная фирменная «фишка» его 

«МП» – они должны состоять минимум из тридцати двух строк.) По богатству словаря и цветистости метафор Рассыпаев по меньшей мере один из лидеров в современной поэзии. Таким образом, в целом характерные особенности его поэтики можно расценить как проявление своеобразного «синдрома отличника» (тоже детской черты). Сам Рассыпаев утверждает:

Пока четыре строчки напишу, 
копыта бесов в ступах истолкутся. 

(МП-337)

Похоже, он намеренно демонстрирует высококлассное владение богатым арсеналом поэтических средств и формальную лояльность ко вкусам мэтров, чтобы позволять себе откровенный индивидуалистический беспредел в области содержания.

А вообще-то я подозреваю, что к проблемам поэтической формы Рассыпаев относится как к игре, в которую лучше играть по правилам, чтобы тебе не набили морду и не вытолкали взашей. Хотя собственные игры его интересуют гораздо больше. Он строит свой неповторимый детский мир из звучных ярких слов, как ребёнок из цветных кубиков. В этом мире множество красивых цветов и красивых машин. В нём звучат весёлые песенки и разгуливают загадочные коты. Попасть в какой-нибудь Сенегал там проще, чем спуститься к морю по крутой каменистой тропинке. Всё красочно, динамично и наворочено, как в лучших импортных мультфильмах. Отличие только в том, что картинку здесь дорисовывает читательское воображение. Я изо всех сил стараюсь, чтобы она не выглядела плоской и механистичной… 

И я понимаю: то ли я безнадёжно взрослая, то ли безнадёжно земная. В этом чудесном детском мире мне неуютно, а порой страшновато. Не говоря уж о том, как многого мне в нём не хватает. Что-то не тянет меня в Иннеару – по крайней мере, не настолько, чтобы лезть в вяло ползущий троллейбус, набитый вонючими кашляющими людьми. Мне намного радостнее сесть в «Ниссан» своего бойфренда и отправиться с ним… да хотя бы в Кончу-Заспу. В прошлом мае там среди юной зелени цвело несметное множество пронзительно жёлтых и космически фиолетовых ирисов, и летали свеженькие бабочки, обалдевшие от солнца и пыльцы, и лошади паслись на воле… 

Может, в нынешнем году ничего такого там уже не будет. Не в нынешнем, так через пару лет. Пойму Днепра засыплют песком, понастроят крутых особняков, а жалкие остатки природы огородят высоченными непроницаемыми заборами и станут отстреливать всех, кто посмеет приблизиться… 

А Иннеара останется. Стихи Рассыпаева останутся. Не случайно в самом начале книги «Между прочим» он сообщает:

…Я нёс гвоздику, циннию, пион, 
гортензию, тюльпан и амариллис… 

(МП-200)

Он принёс нам мир своих стихов, единственный в своём роде, увлекательный, пугающий и яркий, как букет с непривычным сочетанием и неправильным** числом цветов. Мир, в котором сквозь всю экзотику и навороты то и дело пробиваются вполне земные чувства: дружба и ненависть, жажда успеха и жажда человеческого тепла, радость преодоления и детские обиды. 

_______

** Число «6» считается любимым числом дьявола.

Кто-то отвернётся от этого мира с отвращением и негодованием. Кто-то захочет в нём «навеки поселиться». Кто-то придёт туда, чтобы беззлобно (или небеззлобно) посмеяться над ним и его создателем. А кто-то прогуляется по нему и поймёт что-то новое… о Вячеславе Рассыпаеве? Да нет, скорее, о себе и своём мире. Но это уже другая история… 

Ю.З.: Есть человек бытовой, светский и – сокровенный, внутренний человек, он скрывается и проявляется совсем в других символических измерениях. В поэзии, к примеру, человек, одаренный небесным даром, разговаривает на особом языке, сверхъязыке, но и обращенном к другим сферам, нежели кухонная прагматика. Для него это концентрация всего того, что в нем существует, чем он особенно дорожит.

Д.Б.: А где этот переход: между человеком бытовым и сокровенным? И не проявляются ли символические измерения в быту, не из него ли берут свое начало, вскипая и испаряясь над бытовой посудиной?

Ю.З.: Начало вряд ли, но, видимо, все как-то проявляется, но это непрямая связь, не говоря уже о символической способности языка.

Д.Б.: Нам почему-то важна личность художника, а не только его творчество, его судьба, которую мы подсознательно примеряем к своей жизни. Нам мало прочесть Мандельштама, Хармса, По. Нам необходимо познать их мир, вкусить от любовей и метаний и, поставив на полку их книги, собеседовать с ними как с добрыми приятелями, строгими учителями или товарищами по несчастью. То есть приручить, получить в обладание.

Ю.З.: Но это запутывает и не раскрывает тайны. Человек, который явил себя в социальных, дружеских отношениях, асоциальных, зачастую или почти всегда не соответствует тому образу, в котором он себя являет в творчестве. Иногда это работает как принцип двойника, который проходит через всю историю человечества.

Д.Б.: У Сократа была плохая жена, поэтому он стал хорошим философом?

Ю.З.: Результат миру являлся в этом противоборстве. Идея, которая меня будоражит в последнее время, – мы механистично оцениваем действительность: это или это. (Лосев в интервью внуку Флоренского.) Жизнь многообразная, и ее нужно рассматривать в многообразии ее течений. Мы силимся воспринимать себя в единстве Вселенной.

Д.Б.: Творчество и жизнь должны рассматриваться в совокупности.

Ю.З.: В единстве, как идеал. Конечно. Другое дело, что мы можем чувствовать свою инфантильность в бытовых вопросах и некую при этом зрелость в философской взыскательности, что ли. Главное – быть в состоянии бдительной напряженной восприимчивости и открытости миру.

Д.Б.: Поэзия всегда говорит на языке будущего, используя при этом язык настоящего. Поэтому должно пройти время, чтобы понять написанное. Вспомним цветаевское: «…Как драгоценным винам, настанет свой черед». 

Ю.З.: А в чем зерно будущего? В чем устремленность, если стихи можно понять только в будущем?

Д.Б.: За мандельштамовскими словами «ясность ясневая, зоркость яворовая…» возникает более достоверная реальность, чем весь окружающий нас мир с его интернетами и телевизорами. Художественная реальность всегда убедительней исторической или бытовой. Сальери никогда не оправдают доказательства о его невиновности, так как художественный образ сильнее исторических фактов.

Ю.З.: Поэт, художник или естествоиспытатель пытаются выразить свое точное ощущение цельности Вселенной в их представлении, придумывая свою символическую систему. К примеру, символисты, которые выдумывали слова, чтобы выразить невыразимое, полноту ощущений, которые их наполняли.

Д.Б.: Невыразимое и выраженное начинает потом выражать собою самого творца. Так и речь, произносимая нами, выражает нас самих. 

Ю.З.: Чем больше художник, тем больше у него методик выражения, а словарь – это звено процесса.

Д.Б.: Язык – не инструмент, а полновластный сотворец.

Ю.З.: Язык – это воплощение энергий творца.

Ю.З.: Язык будущего… А если мысли творца не прояснятся в будущем? Мне кажется, художник через язык поэзии стремится также выразить свое познание мира.

Д.Б.: То, что потом формируется в образ и облекается в форму. Малевич, Кандинский. Это высшая математика, в задачи которой вовлечена Вселенная со всем бытийным и сакральным. Черный квадрат – формула, за которой ты сам, зритель, со всеми философскими заусеницами, страстями и комплексами в четырех сторонах темноты.

Ю.З.: К океану Вселенной, ее необъятности близок и язык музыки. Во всех искусствах есть это тяготение к познаванию. Например, заумь – это тоже стремление людей выйти за рамки бытовой способности языка, обратиться к сверхсмысловой музыкальной возможности слова.

Д.Б.: Белый, Блок – великие композиторы. Но заумь – это исследование неизведанных миров в открытии новых звукосочетаний и смысловсплесков. Футуризм Хлебникова при этом восходил из пушкинских ямбов.

Ю.З.: Хлебников открывал язык заново.

Д.Б.: Как младенец постигает заново мир, пока ему не объяснят, что он уже взрослый и есть традиции с приличиями. Упоминать же имена поэтов – как смыкать хрустальные бокалы с теми самыми драгоценными винами. Хлебников! Клюев! Цветаева! 

Ю.З.: Хлебников на уровне фонетики, звука рождал первичный крик «А-а-а». То же происходило и у Кандинского, у Малевича… Попытка начать с первообраза. Как у Лобачевского, толчок от аксиомы. Серебряный век – это вживливание, встрадывание в первоначала, переосмысление основ бытия.

Д.Б.: А что же с началом нашего века? Уместна ли аналогия?

Ю.З.: Есть ощущение, что мы живем в очередную великую эпоху: информационные сдвиги, технологии. Это признаки того, что культура шагает. Специалисты говорят, что в нравственном плане человечество не продвинулось…

Д.Б.: Со времен Гомера… Критерии нравственности меняются, а свойства и качества человека – нет… Вот почему Сократ выпил цикуту, когда мог бежать из под стражи? Бегство оратора и философа привело бы к расколу общества, так как судившие разделились практически поровну. Сократ же своим выбором поднялся над своими судьями, превратив собственную смерть в исследовательский эксперимент наблюдения и описания перехода в иную реальность, с одной стороны, и выражения гражданской позиции отдельной личности, готовой ради идеи пожертвовать собственной жизнью, – с другой. И сегодня поступок художника становится частью его творчества и влияет на историю, как специи на судьбу блюда. Упоминаем Хемингуэя, Сэлинджера.

Ю.З.: Мы живем в бесконечном процессе, который останавливать нет смысла…

Д.Б.: Но «Остановись мгновение!..»

Ю.З.: Да, чтобы задуматься, покритиковать и т.д.

Д.Б.: Сочетание любых ли звуков являет смысл?

Ю.З.: Многое зависит от восприятия и нашего отношения к звучанию. Вот если относиться к звуку с благоговением, то окажется, что случайных звуков не существует, так как все они детерминированы определенными ассоциациями.

Д.Б.: Всегда ли сочетание звуков гармонично?

Ю.З.: Скорее, оно всегда несет определенный смысл… Может, точнее, возможность смысла. Смысл, содержание – это наша возможность, наш шанс прочитать Окружающее…

Д.Б.: Смысл всегда увлекает. Вот книги все интересны, так как важнее уже то, кто читает. Например, «Пигмалион». Герой создает героиню. Это и есть творчество. Что происходит с Дон Кихотом, придумавшим собственный мир. Добра в бытийных категориях герой не приносит. Вспомним мальчика или каторжан, которых он освободил. Но почему этот образ вечен? Потому что человек противопоставил свой внутренний мир, свое видение всему миру. А еще – это отважный герой. Как у Пастернака: «А корень красоты – отвага…» Но главный в романе не Дон Кихот, а тот, кто в него верил. Без Санчо Пансы романа быть не могло. Благодаря его доверию и снисхождению идеи Кихота воплощались в реальность. Донкихтство – один из путей существования, пусть очень утрированный, зато ясный. Санчо же – ключ к Дон Кихоту. Нет Дон Кихота без Санчо Пансы.

Ю.З.: Да, это одна из формул…

Д.Б.: Творец не может взывать к востребованности. Мир, который создает художник, всегда больше предметного мира, окружающего творца.

Ю.З.: Да, мир огромен, но мы чувствуем его шире… Булгаков во время написания «Мастера и Маргариты», на мой взгляд, думал, что это бестселлер. Но это трагическая несовместимость во времени и пространстве. Он не ощущал времени, в котором живет, как и Дон Кихот, поместивший себя в рыцарские времена.

Д.Б.: Булгаков же был сыном своей эпохи, но его «Мастер и Маргарита» оказался шире и глубже той эпохи. Произведение превзошло творца, хотя замысел сюжетной линии Мастера, которого не печатали и раскритиковали в прессе, не столь масштабен, как его художественное воплощение, соседствующее с евангельским сюжетом. 
Юрий Валентинович, расскажите о ваших инструментах творчества.

Ю.З.: Я участвовал в телепередаче «Музика із сміття», где мне пришлось говорить о монохорде – однострунном инструменте, существовавшем у пифагорейцев. Он играл роль не так музыкального инструмента, как камертона. Мой инструмент – Зморрохорд – меняет звуковысотность. Но дело не только в одном звуке или его извлечении. Интересна именно организация звуковой материи, когда выбирается или компонуется определенная звуковая ткань, у Асафьева (Глебова), кажется, «звучащее вещество». И конечно, ты привносишь свое видение композиции, свое напряжение… но и свою свободу восприятия музыки самого мира!..

Д.Б.: У меня был опыт общения с музыкой Альфреда Шнитке. Включив как-то его на всю громкость магнитофона, я сел и начал записать тексты. Позже я осознал, что он расширил для меня музыкальные возможности невероятным совмещением звуков. Твой театр «ААА», твои художественные воплощения и воспроизведения мне оказались также близки, хотя я сам не отхожу от канонического стихосложения. Мне важно звучащее произведение.

Ю.З.: Так ли существенно, следует ли человек неким сформулированным канонам классического стиха, верлибра, просто свободного стиха или все-таки дело в слушателе, его расположенности услышать, понять, насладиться ощущениями и способностью их выражать другого человека. Я думаю, что каждый художник совмещает в себе и этого слушателя, и сам орган открытости миру.

В конце концов, даже и в незвучащести есть своя звучащесть. Пустота не молчит. Иное дело, существует ли она? …И дальше: а возможно ли нечто абсолютно бессодержательное или дело в бессмысленности восприятия?

Д.Б.: Сегодня искусство начинает переходить или, скорее, возвращаться в социальное подполье. Произведения искусства не становятся достоянием всего человечества, несмотря на их кажущуюся общедоступность. Картины Гогена и древнеегипетские образы тиражируются в неимоверных количествах, оставаясь для большинства во мраке. Поэзия и искусство создается для избранных, для тех, кто, вскрывая найденную бутылку, способен будет прочитать письмо. Никакие Голливуды и попса Мастеру не грозят, они находятся в разных измерениях. Судьба романа, написанного Мастером, оказывается гоголевской «шинелью» и оборачивается для героя покоем как единственной возможной наградой, ибо он исполнил свое предназначение.

Ваше творчество не дает возможности оставаться статистом, вы как бы приоткрываете дверь, вовлекая нас в бесконечные метаморфозы рождающихся и ускользающих звуков, красок, жестов. Я вспоминаю новорожденный в середине девяностых театр «ААА», воззвавший нас ли в Киеве, Киев ли в нас?

Ю.З.: Для меня это была неожиданная, но важная веха. Да, остались тексты, записи. Меня занимали идеи, которые не использовались официальным репертуарным театром. Это был определенный вызов нашему ортодоксальному театральному миру. Похоже, он остался без ответа.

Д.Б.: А вы ходите в театры?

Ю.З.: Нет. Я, к сожалению знаю, чего от них ожидать. Ведь дело не в еще одной хорошо, мастерски и страстно сыгранной роли или в забавном, украшенном талантливыми художником, композитором, светотехником спектакле! Сейчас вроде бы все возможно, и информации – не счесть! Так уже ожидаешь и от себя и от других нового синтеза культуры в целом! Открытия! Напряжения воплощения! Оно может и должно существовать в любом жанре. Как-то я сказал себе, не найдя опору в других: «Ты и есть театр» – и следую этой идее. Театр – это не столько лицедейство, сколько воплощение, которое может состояться, когда ты на уровне воплощаемого. То есть не проживание чужих жизней, а максимальная реализация своих богом данных возможностей.

Д.Б.: А почему «ААА»?

Ю.З.: Это – так называемая эстетика «первичного крика», с одной стороны, с другой – глоссолалия – «говорение на языцех», концентрация и выплеск творческой энергии в результате вхождения в экстатическое состояние, естественно, подразумевается наличие духовного и интеллектуально-профессионального опыта. У Хлебникова было обращение к книге Иезекииля, где его герой в подобном состоянии произносит «А-а-а-а». Одно время он так подписывал свои стихи. Актеры моего театра и просто желающие принять участие в глоссолалии могли пользоваться музыкальными инструментами, любыми предметами и средствами воплощения… 
Анекдотическая сторона: три «а» – название антикоммунистической организации, страховой кампании и еще чего-то подобного – гримасы трансформаций. 
На самом деле, «трансформации», «метаморфозы», «полиморфия» – как отзвуки безостановочного бесконечнообразного жизнетечения. К примеру, один из спектаклей был поставлен по тексту киевского поэта и философа Игоря Винова, но я «подмешал» туда и блаженного Августина. Пластическое решение было также «полиморфным».

Д.Б.: Твоя мечта?

Ю.З.: Чтобы мои дети были здоровы и счастливы. Хочу снимать фильмы, писать, рисовать, музицировать, короче, следовать своему Пути, выразить маленькую, но свою истину… Впрочем, бывает ли истина – маленькой или большой? 

Случайные встречи ложились на полку.
Прощальные взгляды бомбили планету.
Непросто, непросто найти незнакомку,
Когда от знакомых спасения нету!
 
Когда вся планета – сплошное болото,
Когда вся планета – шестая палата,
А рядом всё время какой-нибудь кто-то,
Кого я не знаю, кого мне не надо.
 
И осень всё ближе – падение яблок.
У сердца всё меньше цветущих Испаний.
Но хочется верить, что в чём-то и я – Блок,
И я незнакомку найду в ресторане.
 
А мир, он прекрасен. Но как надоело
Кого-то искать, от кого-то теряться.
А ливень всё рвался на мокрое дело
Бежал, как жених от невесты из ЗАГСа!
 
Бежали вокзалы, причалы и пристань,
Как жить пацанами, забыли мужчины…
И осень, и осень – импрессионистка
Всё чаще и чаще рисует морщины.
 
Ночами звонят мне и Верка, и Томка,
А я домовитый, но страшно бездомный
Опять убегаю искать незнакомку,
Чтоб сделать её безнадёжно знакомой…
 

* * *

Художник попадает в рай,
Но там за это вечно пашет.
Смотри, где неба самый край,
Цветёт сиреневая башня.
 
Работы дОлги и грубы:
Художник сам, без посторонних
Обязан линии судьбы 
Чертить на будущих ладонях.
 
Виват, Виват, примитивист!
Твои ладони – для счастливцев…
Но что напишет баталист?
А человеку вечно биться.
 
А нам с тобою повезло,
Водоворот людей, интрижек:
Нам сумасбродный Пикассо
Дороги на ладонях выжег.
 
Любимый, к Вам придёт почёт,
Вам быть талантливым и чистым.
Цыганка руку не прочтёт,
Ведь это холст сюрреалиста.
 
Вам не любить меня сто лет,
Не выбирать одну из женщин:
Когда рождается поэт
Становится на счастье меньше.
 
Что будет с нами там, в дали?
Но, зная рук твоих эскизы,
Я буду не любить Дали
Потом, потом – в грядущей жизни.
 

ТАК ЧТО ТАКОЕ ХОРОШО,
ТАК ЧТО ТАКОЕ ПЛОХО?

Нет, я не стану алкашом,
Но мне понятно, Лёха,
Что быть весёлым – хорошо,
А быть поэтом – плохо.
 
Есть у стихов закон смешной,
Несносная эпоха!
Поэтам плохо – хорошо,
А хорошо им – плохо.

Ещё не всё – кошмар сплошной
Ходи, ругайся, охай:
Поэт безумный – хорошо,
Поэт нормальный – плохо.
 
Я вас любил, я был смешон,
Девчонка, стерва, кроха!
Вам было очень хорошо,
Когда мне было плохо.
 
И до чего наш мир дошёл!
Я, видно, неумёха:
Плохим живётся хорошо,
А вот хорошим – плохо…
 
О, дайте кто-нибудь ружьё!
Одно я знаю, Лёха –
Что быть хорошим – хорошо…
Так почему мне плохо?!