Пацаны играют в штáндер

   Странная получилась из них пара: мужчина неопределённых, ещё не старых лет, наряжающийся в фуфайку, махорку, гимнастёрку и эффектная столичная барышня, вся из себя made in USA. Надо, однако, отметить, что махорку-гимнастёрку Иван Степанович надевал далеко не каждый день. Минули уже пятидесятые, когда подобный наряд вызывал уважение в обществе. В шестидесятые же годы подросли и превратились в юношей дети войны, для которых она воплощала не доблесть и героизм, а посттравматический синдром, порождая необъяснимые страхи и неосознанное недовольство всем окружающим. А кроме того – вполне осознанные воспоминания о голодных сороковых… Что им те орденские планки, портянки и начищенные до блеска полковничьи сапоги? В моду чётко вошла штатская одежда, и гардероб Ивана Степановича в этом разрезе определённо нуждался в пополнении. Практически, кроме китайского салатово-зелёного костюмчика, «гармонирующего», как ему казалось, со столь же зелёным китайским плащом, и ещё каких-то матросских брюк клёш, у него ничего не было. 
   – Что за жена у тебя была какая-то непонятная? Совсем неухоженный мужчина, – возмущалась Нина Аскольдовна, потому что интеллектуализм – интеллектуализмом, а прикид – прикидом. Без этого прикида существовать можно было тоже, но это могли себе позволить очень немногие (в провинциальной столице – по пальцам посчитать). Эти немногие тратили все свои нехитрые заработки на книги, которыми они забивали до потолка комнаты в коммуналках, и хорошо, если комнаты эти были с высокими потолками, иначе книги приходилось ставить стопками на пол, чтобы, с трудом лавируя между ними, добираться до письменного стола, заваленного тоже книгами. Эти немногие в основном занимались гуманитарными науками, проповедовали бессребрени­чество, а поскольку их называли «ходячими энциклопедиями», то по любому поводу они имели собственное мнение, и княгиню Марью Алексѣвну видали в белых тапочках, исповедуя совсем другие московско-ленинградские авторитеты. Одевались же они в принципиальную, невообразимую рванину, демонстрируя миру полное презрение к тирании вещей вкупе с их прибавочной стоимостью и всеми смокингами Маркса с Энгельсом вместе взятыми.
   Нина Аскольдовна любила жизнь больше, чем книги, и, несмотря на почти идолопоклонное уважение к ходячим энциклопедиям, разделить их образ жизни не могла. Хотя когда-то попробовала, вступив с одним из них в близкие отношения, но не получилось… Человеку, не умеющему поджарить яичницу, нужна женщина, которая даже не коня, а «паровоз на скаку остановит», а таких сил у представительницы генерал-губернаторского рода не оказалось. Но зато эти силы нашлись у другой, и так далее…
   – Почему ты не любишь стейцовых вещей, Ваня? – почти раздражённо спросила как-то она,– ведь они самые качественные.
   – Странный ты человек, Нина. Как ты представляешь себе меня на уроке труда в ярко-жёлтых замшевых ботинках, поверх которых – ярко-синий джинсовый костюм? Дети воспримут это как клоунаду и будут долго смеяться. 
   – Так ведь не обязательно эту парадную одежду на работу надевать. Но иметь её сильно не мешает.
   – А где же её надевать, о, женщина! На Крещатике вмиг мусорá привяжутся, и не потому, что джинсы им не нравятся, а потому что они – брюки-дудочки. Покажу тебе фельетон из «Крокодила» про стиляг презренных, где подробно описано, как эти дудочки режут ножницами в участке. 
   – А почему же моим друзьям никто и ничего не режет?
   – Потому что они с импортными фотоаппаратами ходят. Видимо, мусорá принимают их за иностранцев, а с ними мусорá связываться не любят. Знают, что иностранцев пасёт гебня, которая терпеть не может, когда в её работу вмешиваются.
   Так или иначе, но шмотками (сплошь импортными и дефицитными) Нина Аскольдовна своего друга снабдила вполне, душа её успокоилась, и теперь, неторопливо и мечтательно разгуливали они по своему городу, столь же неторопливо вступившему в светлый, звенящий сентябрь.
 
–Медлительной чредой нисходит день осенний,
Медлительно крутится жёлтый лист,
И день прозрачно свеж, и воздух дивно чист –
Душа не избежит невидимого тленья.
Так, каждый день стареется она,
И каждый год, как желтый лист кружится,
Всё кажется, и помнится, и мнится,
Что осень прошлых лет была не так грустна.
 
   Эти строки Нина Аскольдовна произнесла, соблюдая неестественную для их содержания интонацию. Она была счастлива, чувствовала себя до глупости юной, что, конечно же, не вязалось с общим настроем стихотворения. А прочитано оно было потому, что в городе стояла сухая, солнечная, очень тёплая осень, и, если и судилось крутиться жёлтым листьям, то это были именно первые, чуть зеленоватые по краям свидетели грядущего и пышного природы увяданья.
   – Кто написал эти стихи? – взволнованно спросил обычно спокойный Иван Степанович.
   – Александр Блок. Александр Александрович Блок, – с некоторым удивлением ответила Нина Аскольдовна.
   – Впервые слышу фамилию этого поэта, – обескураженным, извиняющимся тоном произнёс учитель труда, – хороший, должно быть, поэт?
   – Не просто хороший, а гениальный, и ничего в том страшного нет, если ты его не читал. Он долгое время был запрещён. Будучи ещё студентами, мы узнавали его из сам­издата. А сейчас начали его потихоньку издавать в официозе. Грозятся даже напечатать полное собрание сочинений.
   Они шли не торопясь по Рейтерской в направлении Львовской площади. По-киевски тёплый, светлый и безветренный сентябрь и впрямь мог навеять состояние того покоя в душе, который часто называют счастьем. А главное – тишина… В этой тишине слышны были собственные шаги, шорох падающих листьев и крики пацанов, играющих то ли в футбол, то ли в какую-то другую, неведомую миру игру.
   Они шли не по тротуару, а по проезжей части улицы, абсолютно свободной и, как оказалось, довольно широкой. Был субботний день, и улица эта обезлюдела потому, что все ушли на Крещатик, а точнее на «стометровку» от центрального гастронома до Бессарабки, прохаживаться туда-сюда большими толпами: на людей посмотреть и себя показать. Они придирчиво и предельно критично рассматривали друг друга: какой на ком прикид, и кто чего стоит вообще. А если кто появлялся в джинсах, а тем более в плейбоях, то останавливались, дико глядя ему вслед, не понимая – смеяться или возмущаться по поводу невиданной одежды. Наблюдая всё это, автор строк сиих вспомнил видение в Ленинградском метро. Была довольно свирепая зима, вновь вошедшие пассажиры до конца не стряхнули ещё с плеч своих иней и снег. Напротив сидела девушка необыкновенной красоты, углубившись в чтение «Нового мира» № 11 с «Иваном Денисовичем» там напечатанным. Одета была она в какое-то уж совершенно драное пальто, обута – в стоптанные валенки без калош. Когда она переворачивала страницу, то мелькнуло тоненькое серебряное колечко на правой руке, стало быть, – замужем, ещё бы! Ленинград – город очарованных книжников.
   Внезапно Нина Аскольдовна взяла друга своего за руку и остановилась, молча кивая в сторону двух молодых влюблённых, прильнувших друг к другу прямо посреди тротуара и застывших в длительном и безнравственном поцелуе. «Вы посмотрите на эту совремённую мόлодежь! Совсем стыд потеряли, Сталина на них нет!» – воскликнула бы по этому поводу Марья Тимофеевна, соседка Бибиковой по коммунальной квартире. И впрямь, с точки зрения далёких шестидесятых, сцена эта была донельзя БЕЗНРАВСТВЕННОЙ! Что они себе позволяют, в конце-то концов!
Иван Степанович и Нина Аскольдовна с понимающей, одинаковой улыбкой по­смотрели в глаза друг другу, и какая-то тёплая волна охватила их обоих.
   Когда же вышли на Львовскую, то увидели следующую картину: на том месте, где Большая Житомирская впадает в эту площадь, поставлены были друг на друга три кирпича, поверх которых красовалась поржавевшая банка из-под американской тушёнки. Возле неё стоял штáндер – мальчишка одиннадцати, двенадцати лет с весьма внушительной палкой в руках. Четыре его одногодка, вооружившись подобными же средствами ближнего боя, кружили вокруг, стараясь сбить банку с кирпичей. Штáндер активно защищал банку, отбивая палки нападающих. В правила игры входило то обстоятельст­во, что прикосновение штáндера к телу нападающего считалось фолом, после чего оный должен был отступить и ждать появления нового штáндера. Им, естественно, становился тот, кому удалось сбить банку, что происходило довольно часто.
   Арбитр этой незамысловатой игры стоял посреди проезжей части улицы со свистком в зубах, поминутно провозглашая: либо «вилы!» – это когда штандер зацепил кого-то палкой, либо «штандер» – когда банку сбивали с кирпичей. Где-то раз в двадцать минут, презрев события игры, арбитр кричал: «Атас!». Это означало, что приближается автомашина – какая-нибудь «Победа», или эмка, и тогда игра приостанавливалась, а пацаны зажимали носы и отворачивали в стороны лица, не желая нюхать пронзительную гадость – непривычный для их ноздрей омерзительный бензиновый перегар.
   Несмотря на присутствие строгого судьи, игроки постоянно пререкались (зачем тогда палками махать, если нельзя поспорить?).
   – Онзомезенязадазажезеблизискозонезекозоснулзусяза, аза тызыкризичизишьвизилызы! – возмущёно набросился один из них на арбитра.
   – Не коснулся, говоришь? Он во всю масть, тезебязявтызыризил, Свирина! За пререкания – ещё одни тебе вилы!
   – На каком языке они разговаривают? – удивлённо спросила Нина Аскольдовна.
   – На детском, – улыбнулся Иван Степанович. – Они повторяют каждый слог, добавляя букву «з». Кроме того, весьма умело по фене ботают. Получается совсем не понятно. Для постороннего уха, разумеется.
   Не вдаваясь в подробности штандера, влюблённые пошли дальше – по Большой Житомирской, в направлении Владимирской горки. Внезапно тишину нарушило хло­панье крыльев, и какая-то большая птица пролетела вдоль улицы, искусно лавируя между электропроводами.
   – Гляди, Лаврентий Павлович полетел! – радостно воскликнул Иван Степанович.
   – Какой Лаврентий Павлович? – удивилась его подруга.
   – Филин. Я знаю, где он живёт – на углу БЖ и Владимирской. В том доме, где в тридцать седьмом писателей расстреливали.
   – Зачем вы обижаете серьёзную птицу, называя её столь гнусным именем?
   – Потому что ночной образ жизни ведёт. Охотится по ночам, потому-то и Лаврентий Павлович.
   После этого непродолжительного монолога влюблённые замолчали, неторопливо шествуя между темнеющими домами. Каждый из этих домов был не просто строением, он был личностью, впитавшей и впитывающей характеры и поступки всех, в нём живших и живущих, и окна, балконы, лепные украшения его неслышно проговаривали беззвучные каменные монологи нескончаемого киевского эпоса. Когда вокруг говорят дома, а высокое темнеющее небо приглашает в свой стан первые звёзды, зачем вообще разговаривать? Взаимное молчание скажет намного больше, чем любая, даже самая сокровенная беседа.
   – Штандер!..
   – Атас!.. – но это уже где-то вдалеке, и по угасанию.
   – Любопытная эта улица – Большая Житомирская. Сойди вниз – в любой её овраг, чего только не увидишь! Лисицы бегают вовсю, ежи кишмя кишат, как-то видел даже барсука. А птиц самых разных – пропасть. Жизнь тут бушует вовсю, а ведь – центр города! – после длительной паузы промолвил Иван Степанович.
   – Наверное, поэтому я никуда и не уезжаю… 
   – А ехать-то куда? В Москву, в Москву?
   – Зачем ты так? Я тебе что – три сестры Чехова? Нет, мой город – Питер. Хотя… я и в Нью-Йорке чувствовала бы себя нормально. Язык же ведь знаю…
   – А мне тогда куда деваться?
   – Вот видишь… Потому, наверное, никуда не уехала, что чувствовала – ты здесь!
После этих слов наступила весьма длительная пауза. На столь решительное утверждение Нины Аскольдовны Ивану Степановичу следовало бы ответить не менее решительным: «да, потому что ты – моя судьба!», но он этого не сделал, опасаясь, что разговор перейдёт в сторону обмена банальностями. Его смущение передалось Бибиковой и она отвернулась, тем более что в глаза лезло отвратительное уродище–под корень давящее пространство чудовищное, неописуемое здание обкома партии. Иван Степанович продолжал молчать, угрюмо глядя под тупо ступающие ноги, – он не понимал: а что же происходит? В голову по-прежнему лезло упрямое «да, потому что ты – моя судьба!», но ведь это – элементарная, забубённая фраза. Самая настоящая банальность. Тут бы стихи употребить какие-нибудь, но стихов таких он не знал. Во всяком случае – стихов об удавшейся, счастливой любви. Ай да зрелый мужчина, ай да Иван Степанович! Вкупе со всеми интеллектуалами, к которым, допустим, он не принадлежал, этот человек третьей моло­дости не понимал, что на языке любви не существует банальностей, ибо она изъясняется языком чувств (по интеллектуальному – эмоций). Любви не столь важно: что сказано, а как сказано. И, скорей всего, смущение Ивана Степановича возникло не оттого, что он опасался сказать банальность, а оттого, что побоялся произнести её фальшиво.
   А что женщина? Образовавшаяся пауза вконец обескуражила её. Душа окуталась ледяной тошнотой, суммой всех разочарований пусть молодой, но весьма бурной жизни, десятикратной силы одиночество приковало её к тротуару, она остановилась, сорвала с дерева совсем зелёный, чуть шершавый лист, панически растирая его в руке. Лист был чис­тый, без малейших намёков на уличную пыль, кому было ту пыль подымать на полупустой улице? Будь она лет на семь моложе, неизменно последовал бы вопрос: «Ваня, ты меня любишь?», но она боялась… Боялась услышать ответ.
   – Я люблю тебя, Нина. Всем сердцем, всей душой, – совершенно внезапно для самого себя, для них обоих почти прошептал Иван Степанович, бережно, как врач прикасается к ране, взял её за плечи, притягивая к себе.
   И они нарушили «НРАВСТВЕННОСТЬ»! И они застыли в поцелуе тихом, как предрассветное воркование ласки, облизывающей своих щенков.
   Мы не будем цитировать «банальностей», которыми они обменивались, сопро­вождая их смехом. Такому смеху могут позавидовать все, даже те, кто считает себя счастливым, потому что они были самыми счастливыми в этом мире, не понимая, не задумываясь над тем, что же оно такое, это счастье на самом-то деле. Что тут цитировать?
   И когда они вышли на смотровую площадку Владимирской горки, их глаза готовы были увидеть то необычное, которое добрая половина киевлян видит каждый день, озирая равнодушным взглядом некое пространство, а это пространство, быть может, является главным шедевром их Великого города. Начиная с Труханова острова, и дальше, дальше, дальше ширился, масштабился безграничный зелёный океан Левобережной Украины. Именно там заканчивалась суета рутинной жизни, и начиналось бессмертие души.
   Вечерело, чуть влажный ветерок шевелил сочные листья, а вдали начинали зажигаться огоньки островов-деревень лесного океана: Оболони, Троещины, Осокорков… Люди, которые там жили, были пропитаны покоем и безграничной верой в завтрашний день. Войны-то ведь больше не будет, не так ли?

   Когда сердце смиряется с пространством одино­чества, всё вокруг – зримое и незримое, осязаемое и предугаданное наполняется первородной значимостью, хочет получить имена и названия. А поэтому любой предмет, любое явление, обозначенные в обстоятельствах обыденности привычным, банальным словом, в исходной странности одиночества воспринимаются и как рождённые впервые, и как названные впервые.
   Самое первое деяние человека после сотворения мира было деянием поэта. «Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел [их] к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречёт человек всякую душу живую, так и было имя ей. И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым;» (Бытие, 2, 19-20). Бог создал человека поэтом, именно таким он хотел видеть его на этой планете! Но… не получилось. 
   А поэтому – обыденность, рутинность, «бренность прозябания» стали НОРМОЙ, которой, как нам кажется, подчиняются и слова нами произносимые. Но это нам только так кажется. Язык – древнее человека, язык – могущественнее человека, язык – творитель мира. 
   «И СКАЗАЛ Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы. И НАЗВАЛ Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один. И СКАЗАЛ Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды. [И стало так.] И создал Бог твердь, и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так. И НАЗВАЛ Бог твердь небом. [И увидел Бог, что это хорошо.]» (Бытие, 1, 3-8, – разрядки мои, И.Л.). Господь Бог сотворил мир словом, Он же и создал язык, этот мир НАЗЫВАЯ.
Как бы мы ни опошляли язык: и в быту, и в модных стёбаных литературных «творениях», язык не погибнет и не утратит своей значимости. Он переживёт нас, потому что древнее нас, потому что первозданен и вечен, и готов создавать новый мир, взамен этому, уходящему.
   В жизни человека два самых серьёзных события – рождение и смерть, и оба они происходят в одиночестве, и оба они связаны с болью. Вот почему мы не любим и бежим одиночества. Однако, когда к нему привыкаешь, оно становится сладким и завораживающим. Потому что (к чему лукавить?), окончательного одиночества не бывает – со мной всегда язык мой, друг мой. И когда это понимание становится постоянным и превращается в ощущение, а затем – в состояние, мир вокруг предстаёт вдруг в первозданной своей чистоте и све­жести. Всё вокруг – новорождённое, всё вокруг – поэзия! Даже тупое.

Объявление на железнодорожном вокзале

Граждане!
Отойдите от края платформы
По второму пути на большой скорости следует грузовой поезд
Уберите вещи
И держитесь друг за друга
Через вторую путю на большой скорости следует грузовой поезд
Отойдите от края платформы

Уже цветёт картофель
Прямыми рядами прямо у насыпи
И болотистые дороги тянутся в белесый туман
И низенькую ржавую рожь в зелёных плешинах
И такая широта! именно здесь произойдёт сотворение мира
А затем опять цветёт картофель
Маленькими грядками
Между серыми пакгаузами и бункерами с углем
Спешит спешит поезд
Гружёный досками и лесом

Бесконечно цветёт картофель
Почти у самой насыпи а в картофеле растут маки
Редкие пунцовые маки
А за ними густая снегозащитная полоса но деревья в ней разные
Липа сосна клён берёза
Спешит спешит поезд
Гружёный досками и лесом
Пересекая болотистые дороги
И белесый туман и рыжую рожь и горький свой дым
ИМЕHHО ЗДЕСЬ ПРОИЗОЙДЁТ СОТВОРЕHИЕ МИРА
Среди деревьев я не заметил ольхи
Она серебрилась где-то в гуще и пятном промелькнула
Среди рыжей ржи я не заметил человека
Он ехал на велосипеде а рядом бежала собака
В этой широте кто-то запер небо на засов из фиолетовой тучи что углом
врезалась в белесый туман
Картофель отцветает
Серые пакгаузы запирают на большие замки
И HАШЕ ВРЕМЯ ГОВОРИТ HАМ

Граждане
Отойдите от края платформы
По второму пути на большой скорости следует грузовой поезд
Уберите вещи
Держитесь друг за друга
Отойдите от края платформы

Когда сердце смиряется с пространством одиночества…

Канцонетта

Пой вместе со мной
Тихую раннюю мелодию ручья пой вместе со мной
Листья плывут по воде скомканы тонкие жилки холодной рукой
Пой вместе со мной

А горько так что ты меня не любишь...
Так горько будто солнечный свет
Стал ненужным
Водам ручья листьям орешника и цветам

Такой безмятежной тоски
Отрешённой тоски такой
не знал ещё мир
А голоса
А голоса сливаются вместе с хищным ручьём
Ласковым ручьём
Тихим как смех ребёнка во сне
Когда его никто не слышит
И ещё тише
Как смех ребёнка который не родился
Нашего
Так может лучше
Пой вместе со мной
Hе громко не надо пугать диких птиц мотыльков голубых от жары
Пой вместе со мной
Беспечно
Hе думая ни о чём
О будущем думать?
Hе зли Бога не надо он скрылся в цветах скрылся в деревьях скрылся в безбрежном солнечном свете

Пой вместе со мной
Лучше
Пой вместе со мной

Прогулка

Гудит улица
Старый пешеход пришёл сюда перейти дорогу
В узловатой руке узловатая палка
А глаза – то небо в котором грозы уже никогда не будет

Здравствуй старый пешеход
Сказала улица
Здравствуй улица
Сказал старый пешеход

Проезжает колонна «Колхид» «Болгартранспорт»
Проезжают автобусы с водорослями людей
Проезжают дачники с лодкой на крыше
Проезжают такси с корзинами коробками и детьми
Проезжает бобик с толстым агрономом на заднем сидении
Проезжает милиция и орёт в радиорупор
Проезжает неведомо кто неведомо куда и зачем

Здравствуй старый пешеход
Смеётся улица
Здравствуй улица
Смеётся старый пешеход

А по сторонам улицы цветут липы
Запах знакомый старому человеку с детства
Он смотрит вверх где среди цветов летают тяжёлые пчёлы
Видит как нектар падает вниз в серую пыль копоть и гул
И седой подоконник смотрит из кювета серыми глазами на старика
На его узловатую палку и подагрические руки
И на улицу по которой люди едут неизвестно куда

Здравствуй старый пешеход
Усмехается улица
Здравствуй улица
Усмехается старый пешеход

Он перешёл улицу пошёл к жене на кладбище
Потрогал ограду могилы она ещё не шатается
Сел на скамеечку вытер запыленный лоб
А потом рассказывал могиле про внуков которых он не понимает
Поправил два цветочных горшка чтобы они ровно стояли
А затем слушал как растут на могиле цветы
Слушал как тарахтит ветер по кресту оторванным венчиком
Слушал как гудит вдали улица

Прощай старый пешеход
Гудит улица
Прощай улица
Шепчет старый человек

* * *

Муха села на камень
На угловатых лапках
Фиолетовая шерсть
Шерстинки двойные
Длинные и короткие
Как строки моих стихов

Её крылья сплошные прожилки
Сеть прожилок густая сеть
Которой пойман мой пристальный взгляд
А гладкая спинка
И красный хохолок между глазами
Вкраплены в серый камень
Повисли
В зелёном свете листвы

Запомним этот день и его число
Увидим под листом ревеня необозримые дали
Где свой ветер свой дождь свои законы
Своё зелёное солнце и сумрак свой
И слышно как воду всасывает земля
И тянет кверху чёрное рыльце
Гусеница

Муха села на камень
Её крылья дрожат
В них затаено
Жужжанье
Мир под листом ревеня
Затаён в полусвете зелёном
Он ждёт
Он выйдет и распространится повсюду

Запомним же этот день и его число

Роби, що маєш, і хай буде як буде...  

Б.: Ми зустрілися з Вами в Музеї Тараса Шевченка, діяльність якого зазнала певних змін, і який зараз, окрім звичайного музейного простору, заявив про себе як культурний центр. Що на Вашу думку, як директора, змінилося в Музеї Тараса Шевченка? Чи можна назвати зміни в музеї мініатюрним віддзеркаленням того, що відбувається у Києві, в Україні в цілому? 

С.: Це питання дуже складне! Давайте краще просто про музей. (Сміється) Річ у тім, що ми живемо на території, якій важко дати якісь визначення, де двадцять п’ять років ніхто не розуміє, навіщо культура потрібна, що з нею робити. Війну розуміють, тюрми розуміють, податки, гроші, «відкати», а культуру – не розуміють.
   У минулому році культура по всьому світу – на Сході, на Заході, на Півночі і на Півдні – дуже активно розвивалася. Змінились просто форми існування людини у цьому світі, оскільки ми пережили культурну революцію порівняно зпочатком ХХ століття, коли з’явився фотоапарат, і всі митці, і всі художники раптом зрозуміли, що вони все життя писали так… дуже… реалістично, хотіли досягти точності при відтворенні людського обличчя, але це вже не мистецтво, це – фотографія. А зараз дитина народжується, і не бере до рук книжки, а бере планшет. Це пройшло повз нас, виникло поза культурним простором, але не поза щоденним життям людей, зокрема дітей.
   Сьогодні вже неможливо ні диктувати, ні карати. Дехто намагається, особливо старше покоління, доводити: треба так, а не інакше. Але дитина має в руках пульт від телевізора або кнопку від комп’ютера. І сьогодні спосіб подання будь-якого культурного продукту має витримати конкуренцію з грою, з розвагою, зі шкідливими чи нешкідливими звичками. Відтак, музей – це спроба пошуку культурного середовища, осередку.

Б.: Але далеко не всі підуть шукати «культурне сере­довище», покинувши ігри та розваги…

С.: Так. І тому потрібно зробити так, щоб культура була цікавою, щоб діти змалечку звикали до думки, що мистецтво – це цікаво. Поляки, для того, аби «розкрутити» літературні твори, вкладали шалені гроші. Ми чомусь вважаємо, що на Шевченко і так будуть ходити. Можливо, але це буде покоління за шістдесят, а всіх інших треба сюди якось «приваблювати». Можна приваблювати на рівні експозиції, але для цього потрібні серйозні гроші, яких немає. Можна створювати нове самим, тоді сюди приходять люди і просто йдуть до Шевченка. Ось цим шляхом ми й пішли, у нас альтернативи не було. Почали цифрувати матеріал, зробили сайт, підготували багато дитячих ігор, на які зараз дуже активно ходять. У нас діють культурні проекти, виставки міняються не раз на три-чотири місяці, як було раніше, а щодва тижні. І за рахунок цього виграють і експозиція, і якісь заходи. Я пишаюсь перебігом заходу «Мій Шевченко», коли діти малюють, читають, переписують твори Шевченка. Ми намагалися працювати із фотографією, але вона особливо не пішла. Навіть у цьому році, коли ми ускладнили завдання, діти вже надсилали готові книжки, часом лубочні, етно, часом ще якісь. Але загалом рівень мови творів про Шевченка на голову вищий, ніж багатьох інших авторів, хоча акція здійснювалася тільки нашими силами за незначної підтримки Малої академії наук і абсолютно без грошей, тільки на тому ресурсі, який маємо самі. Відзначали рік роботи з інвалідами. Мені було, чесно скажу, радісно, що вдалося реалізувати цей проект, щось корисне зробити для цих людей…

Б.: Тобто музей перебирає на себе ще й соціальні функції?

С.: Ну, якщо він не виконує соціальні функції, він нікому не потрібний. Зберігати можна і в архівах. А якщо це заклад культури, то соціальна функція – одна з показових. Але не треба забувати, що це просто інші люди, і слово «люди» тут ключове, чи не так? Люди, які мають дещо інші потреби, а культура потрібна всім. І вони мають змогу реалізувати свої культурні потреби тут. Плюс ми істотно модернізували цей простір. Триває певне протистояння з представниками традиційної точки зору на це питання, але для мене це лише ознака того, що ми робимо все правильно. Якби протистояння не було, це б означало, що фактично ми нічого не досягли.

Б.: Перед сьогоднішньою зустріччю я зазирнув до інтернету в пошуках інформації про музей і про Вас. Я з прикрістю побачив, що знаходиться чимало «критиків», незадоволених Вашою діяльністю в Музеї. І це не конструктивна критика, це справжній бруд. Але при всьому тому залишається цілковите відчуття, що «караван іде», а ті, хто «лають», не мають жодного уявлення про справжній стан речей. Чи не заважає така «підтримка» ? 

С.: Вони роблять добре діло. Адже «сварка» на фейсбуці – це також реклама. 

Б.: А Ви користуєтесь фейсбуком? 

С.: Ні, я використовую фейсбук тільки для роботи, нічого особистого. За великим рахунком, думка таких людей мене насправді мало цікавить. Більшість наших відвідувачів задоволена змінами у роботі закладу. А ті, кого діяльність музею не влаштовує, мають право висловити свою думку, а ще – запропонувати щось своє і краще.

Б.: Як кажуть: «критикуєш – пропонуй». Але у нас чомусь користуються лише першим словом з цієї промовки. 

С.: Так, дуже прикро, але не виключено, що людина нічого корисного не зробила за своє життя, тільки засуджує роботу інших. Думки такої людини для мене не існує.

Б.: Отже, давайте перейдемо від критики до конструктиву. Зараз триває фотовиставка, присвячена Донбасу. Щоправда, у сьогоднішньому медіапросторі це виглядає як певний оксюморон, оскільки, з одного боку, акція проходить у Музеї Шевченка, навколо якого має об’єднатися нація перед загрозою агресора, з іншого боку, у ній йдеться про «милу Донеччину». Як це взагалі можливо? Для багатьох, як це мені не прикро, ці речі несумісні, в тому числі і для «інтелектуалів». 

С.: На мою думку, головна рана, яка проходить через тіло України, як я її бачу, якраз та прірва між Сходом і Заходом. А якщо ще точніше, ця рана проходить між містечковою и міською культурою. Якщо говоримо про культуру індустріального міста, то йдеться про Схід і Південь, аж ніяк не Центр і не Захід, – Харків, Донецьк, Дніпропетровськ, Маріуполь, Кривій Ріг, Запоріжжя, Одеса. Навіть Київ з цього ряду трохи випадає, бо місто далеко не індустріальне, принаймні зараз. Це місто софійності, тут була своя духовність.

Б.: Була?

С.: На жаль, вона не відчутна у просторі, в якому я живу. Хочеться вірити, що вона є, але я особисто її не відчуваю, хоч я не «барометр», не Господь Бог, я лише висловлюю суб’єктивне відчуття. І поки цього порозуміння не буде, ми будемо говорити і шукати причини проблем десь ззовні, а не в самих собі, а коріння проблеми варто шукати в нас. Згадаймо, що сильних не зачіпають, адже це робити завжди страшно. Я закінчу цю думку. Ні Шевченко, ні мій батько, Василь Стус, не могли б реалізувати себе в провінції. В містечках їх не любили, вони були занадто «незручні», надто великі для того простору, на них не можна було рівнятись, вони розривали «містечковість» самою своєю присутністю, для реалізації їм було потрібно місто. Тому, коли українська культура перебувала під загальнорадянським тиском, такий провінційний формат, окремі етнографічні портрети, виставлені на якусь своєрідну сцену, задовольняли певну категорію людей.
   З іншого боку, всі ж ми бачили і знаємо, що істотних змін не відбувається і зараз, зокрема у школі. Наших класиків не дуже люблять, пильної цікавості до них немає. Аби щось змінити, треба змінювати насамперед самі підходи до вирішення питання. Ми намагаємося це робити, роблю це і я, обіймаючи посаду директора. Далі це робитиме хтось інший, який, може, навпаки, повернеться увагою до іншої категорії відвідувачів. А сьогодні що? Велика кількість етнографічних реалій. А чи може так бути? Може. Просто для когось це прийнятно, для когось – ні. В моїй картині України, звичайно, Донбас присутній. І не тільки Донбас, а весь наш індустріальний південний схід.

Б.: Ми зараз намагатимемося зібрати з усієї України, яку любимо, з якою пов’язуємо свої надії, і яка, на жаль, зараз зникає, талановитих авторів. Київ повинен об’єднувати, а не роз’єднувати. І це нам вдається, не дивлячись на те, що стикаємось із абсолютно неймовірними думками як про минуле, так і про майбутнє. Але сподіваюсь, що найгірші події залишилися в 2014 році. А зараз потрібно вчитись чути і поважати одне одного. 

С.: Чому в 2014-му? Я думаю, що у нас історія хвороби значно давніша. Реакції людей в 2014-му році мені, наприклад, зрозумілі. Просто спостерігається неготовність зцілитись, підкріпити думки конкретною щоденною роботою замість зайвої риторики. Ми втрачаємо щось не від того, що хтось дуже сильний, чи від того, що ми слабкі. Від того, що письменники, які колись говорили про важливі речі, я вже не кажу про великі претензії сьогоднішніх авторів, просто бояться висловлювати власну точку зору. Чого ж тоді раптом хтось їх має читати? Ну, подивись: у нашій прозі взагалі нічого не сказано про причини конфлікту, він визрів поза нею. Автори робили вигляд, що проблеми не існує, вони її не бачили. Чи можемо ми після цього говорити про літературу, яка пізнає світ чуттєвими засобами, казати, що вона актуальна для людей? У всі віки цікавою була сміливість, самостійність поглядів. Можна все життя говорити про свою любов до Шевченка і Стуса і вважати себе патріотом. Але чому вони цікаві? Тому що їм загалом було абсолютно байдуже, що про них кажуть, вони звітувались перед Богом і не порушували божі заповіді. А зараз божу заповідь «Не укради» можна порушувати, якщо ти правильно потім сформулюєш для неї ідеологію. Я вважаю навпаки, що ідеологіям ми нічим не зобов’язані. Я розумію, що це непопулярна точку зору, але я притримуюсь саме її. Мабуть, сімейна традиція…

Б.: До речі, добре, що Ви згадали про традиції. Колись ми говорили про те, що покоління шістдесятників не залишило по собі учнів. Виявляється, що кожен раз той, хто приходить на цю землю, народжений тут, починає все спочатку. 

С.: Якщо говорити про Київ, то мені здається (здається – я б наголосив на цьому слові ще декілька разів), що коли Київ з містечка, міста перетворився на повноцінну столицю держави, він багато духовних функцій при цьому втратив. І це неминуче. Метушня, людська активність, диктат фінансів, фінансові потоки, проблеми, які купа людей має вирішити тут, щоб заробити десь в регіонах. А якщо говорити про традицію, то для мене була одна традиція, що бере свій початок від Києво-Могилянської академії, я б взяв ще українську традицію від Сковороди до Соловйова, до Шестова, Бердяєва, якась там традиція є, філософська? Але вона принаймні простежується: ідея людськості, ідея «сродної праці», ідея духовності, так? Шестов, Бердяєв входять до нашого світу через Київ, і Київ без них – мій Київ – не існує. Яка могла бути традиція в Некрасова, якщо російськомовного письменника, що для мене був, мабуть, найбільшим письменником-прозаїком ХХ століття, який мешкав у Києві, не вивчають в школі, бо він писав російською. Але його і в російській школі не вивчають, бо він жив у Києві. Зараз треба розвиватись, і навпаки, треба в себе вбирати. Коли ми виживали як нація, треба було перебороти і страх суржику, і страх запозичень. Виявилось, що ми потрапили, умовно кажучи, з села зразка початку ХХ століття до суспільства, яке мислить уже навіть не категоріями технології – технологіями візуальної культури, технологіями зобра­жальної культури. Тоді аргумент, «а у нас є» – і називаємо прізвище. Що ці прізвища? У того ж Василя Стуса: читаю українську класику тільки задля мови, задля того, щоб цю мову вивчити. Будь-яке прізвище, візьміть яку завгодно класику, скажімо, Ґете або Бетховена – це ціла сучасна лінійка: твори, інтерпретації, словники, енциклопедії, драми, документальне кіно, художнє кіно, дещо змінюється, виникає нове, ці зміни йдуть впродовж десятиліть. А у нас фільм знімали стільки-то років тому, видали шрифтом Брайля Шевченка накладом навіть не п’ятсот примірників, а двісті двадцять, десять років тому. 
   Саме тому ми намагаємось повністю оцифрувати твори Шевченка, щоб його творчість була доступна в повному обсязі широкому загалу. Яка може бути традиція, коли не буде зв’язку поколінь?

Б.: Колись у двохтисячних роках ми започаткували книжкову серію. Ідеєю була «інвентаризація» поетичної спадщини України. Мова йшла про те, щоб залучити і україномовні тексти, і російськомовні, і поезії на інших мовах, присутніх в Україні. Чи потрібна така «інвентаризація» на Вашу думку?

С.: Для мене це питання, яке я не обговорюю, щодо якого не дискутую. Це частина української культурної спадщини, до неї ж належать і культура мовою ідиш, і польськомовні тексти; якщо ми говоримо про Крим, то, безперечно, до неї належить і татарська спадщина, про яку взагалі, бач, ніхто не згадує. А ще є біля шістдесяти-сімдесяти народів, яких тут живе по три, по п’ять і більше тисяч. І в них є свої здобутки. Треба зрозуміти, що, на відміну від Європи, яка виступає як формотворча цивілізація, чи Росії, яка за тими зразками собі створила імперську форму, Україна, яка не мала своїй державності, такої моделі не побудувала. Для нас у цьому ключі цінна етнографія, адже вона має певний формат, який не дуже, щоправда, сприймається в місті, але, в принципі, форма наявна: форма свят, форма ритуалів. Біда ж тільки в тому, що міська людина їх не сприймає гідно, адже вона вихована в іншому середовищі, вона себе не ототожнює із сільським життям, із природою. 
   Я не можу для себе поділити цю культуру. Ну, як? Від того, що культура ідиш принес­ла нам категорію гарячих страв, борщ не стає менш українським, правда? Це ж дуже проста річ. Або візьми «Сім сорок» і «коломийки». Давайте з’ясовувати, що чиє, адже там мелодика в основі одна. 
   Чи візьми Бикова і його картину «В бой идут одни старики», він вчився з Іваном Світличним і мріяв йому цей фільм показати. Що, картина з Биковим – це не українське кіно? Що, українське кіно – це тільки поетичне кіно? Тоді це дуже погана новина, бо нединамічне кіно сьогодні глядач не дивиться. Його можна знімати скільки завгодно, а де знайти для нього глядачів? Ось, я читаю, що будуть знімати, це наше ноу-хау. О’кей, може бути один фільм чи два, але люди підуть дивитися про зоряні війни чи російський кінопродукт, бо там є добре кіно. Де проблемний фільм про нашу глибинку, про тих дітей, жінок, які лізуть в копанки, про тих самих заробітчан, які сьогодні воюють, завтра повертаються і не мають за що жити, хоч вони воювали; останні не зрідка їдуть до Росії на заробітки. Це що, не проблема? Я таких удовиць сам знаю кілька, особисто. Ось один молодий поет зі мною їздив до Северодонецька – Лисичанська – Рубіжного. У Лисичанську – Рубіжному йшла війна. Він із Західної України, Косівщини. Два його найбільші враження, каже: не розумію, чому у нас війни не було, гірші дороги, а стан художніх і музичних шкіл гірший, ніж тут, де ця війна була? Чи це не проблема взагалі? І де тоді більше духовності, а де менше? Як ту духовність, якими приладами вимірювати? А в принципі, люди і тут, і там по-своєму нещасні, тільки виявляється це по-різному. Коли людина для того, щоб прогодувати себе, їде на заробітки до Іспанії, Португалії, будь-якої іншої країни, то очевидно, що еліта політична, фінансова, я не знаю яка саме, щось робить не так. І ніхто вже не згадує, що, коли розпадався Союз, ми казали: ми – найбагатші…

Б.: Ми годуємо всю Росію…

С.: Ми годуємо весь Радянський Союз!

Б.: І що далі?

С.: Дмитре, це Вам до церкви! (сміється)

Б.: Проте... Щось же треба робити?

С.: Так ми і робимо! Модернізуємо музей, я роблю свій сайт, зробили «Барабуку», підготували ще один сайт культурних новин, зараз шукаємо гроші, щоб зробити сайт, де зберігатиметься вся українська класика, як ми її зі студентами розуміємо, зручнішим для користувачів, туди 1000–1300 осіб заходить: скачали той текст, що їм треба, вийшли. Ми хочемо, щоб вони там затримувались, а для цього потрібні інвестиції. Зрозуміло, що в сьогоднішніх умовах в Україні цих інвестицій ми не знайдемо. Залишається ідея – робити, що тобі цікаво, і те, що ти можеш.

Б.: Ви відчуваєте підтримку?

С.: Звичайно! Дружини, дітей, яким я сказав: слухайте, ну у нас зовсім-зовсім усе буде погано, якщо ви не будете працювати. Ніхто не йде з проекту, всім цікаво. Це – підтримка.

Б.: Тобто нове покоління підтримує Вас?

С.: Цілком. У нас конкуренція, потрапити до нас нелегко. Головне – бути чесним, готовим відповідати за свої слова та дії. Ну, і самому уявляти можливі наслідки діянь, а не просто йти своєю дорогою. Зараз же це у нас непопулярна точка зору: доля, дорога. У нас говорять про інші категорії: «табло», гроші, що там ще?

Б.: Доцільність – зараз у це слово вкладають зовсім не той зміст.

С.: Але все ж є доцільність бути вихованим, культурним, не порушувати божі заповіді, не робити людям шкоди, не чинити підло. Тут слово «доцільність» звучить гарно.

Б.: Тобто роби, що маєш, і хай буде як буде?

С.: Це занадто високо, я не мислю такими категоріями. Але, наприклад, кожен із нас колись вирішував, їхати йому з цієї землі, чи не їхати. Я вирішив не їхати. 
   Мені треба було відновлювати спадщину Стуса, повністю з нуля з Михайлиною Коцюбинською. Якби я поїхав, ніхто б цього не зробив. Все було – пошуки грошей, пошуки видавців, опис, розробка структур. Так, нас підтримували люди: Оксана Дворко, Галя Бурлака, ще троє-четверо людей, які щось робили, а повністю це все треба було робити удвох. Я почав вчитися культурному менеджменту, ним займаюсь і тепер, майже не пишу, майже…

Б.: Але ж Ви слідкуєте за тим, що відбувається з літературними тенденціями? Яке у Вас відчуття? Щось змінюється чи ні?

С.: Мені здається, що дуже цікавим є молоде покоління, до двадцяти п’яти років, як і раніше, мені цікава українська поезія, і, як і раніше, зовсім не цікава проза. Умовно кажучи, Алексієвич – для мене більш українська тема, біль проблемна, біль національна, якщо хочеш, ніж те, що пишуть наші письменники, які визначились «за білих чи за червоних», або пишуть для розваги. Основою будь-якої прози, драми має бути зіткнення конфліктів двох правд. А покажи мені книжки наших авторів, де присутні повноцінні дві правди: з одного боку, романтичний герой, з іншого боку – пародія? З одного боку, всі гарні, з іншого – всі покарані. Ну, я такого світу не знаю, вони знають, але це не мій світ, це світ, з яким я не зустрічаюсь. Мені це смішно. Кажуть, що це література. Я перечитав зараз книжки, які висунули на Шевченківську премію, і не скажу тобі тут нічого, тільки на комітеті…

Б.: Нічого доброго?

С.: Взагалі нічого не скажу. І чого дивуватися? Довкола них немає резонансу. Це закономірно. А чого ж там має бути резонанс? Нема чому резонувати. А у нас резонанси тільки навколо якихось пародій, псевдоскандалів, реклами, і ми дивимось, як треба себе поводити: чи ногою когось вдарити в публічному місці, чи склянку кинути і сказати: «популіст». А письменники навіть таке не дуже описують, розумієш? У нас із Вами сумна розмова виходить.

Б.: Так, хочеться із сутінків вийти на світло. Світло, свято, де воно? Ось у Вас в житті, що – свято?

С.: Дружина, діти, у нас дуже цікава дитяча література. Учні, яких, слава Богу, Бог дав вже багато. Хтось радиться, приходить, хтось пішов своїм шляхом, але дотримується якихось принципів. Ось для мене було свято, коли мій близький приятель в Луганську відстояв кафедральний собор Київського патріархату всупереч усьому. Так, він навіть не сивий, він білий, як молоко, але він зробив те, що всім здавалося неможливим. Ми з ним зустрічалися раз тут, і раз – у Северодонецьку, аби його підтримати. Ось така людина є в моєму житті – і це свято. І таких прикладів насправді багато. Вчора у мене були люди з інвалідністю. Їм було добре, діти приходять, вони тут відчувають себе щасливими, вириваючись із чогось буденного, хтось займається творчістю, це нормально.

Б.: Є відчуття, що Ви створюєте острівець людяності.

С.: Багато існує суперечок з приводу добра і зла, наприклад, студенти, трішки старші, кажуть: зло скрізь перемагає…

Б.: Зло грає білими, тому добро завжди затримується на крок.

С.: Ні, не грає білими, а «скрізь перемагає». Я кажу: людоньки, воно все одно програє, варіантів немає. На мене дивляться. Я кажу: дуже просто, візьміть найбільшого злочинця, якого можете назвати. У нього народжуються діти, і нікого зі своїх дітей він не вчить: обмани мене, зрадь мене. Всі повертаються до основ загальнолюдських цінностей. У цей спосіб всі поразки таких цінностей не остаточні, там закладено механізм самовідновлення. «Розпиляти» бюджет, отримати «відкат». Так, тимчасово може хтось на цьому виїхати. Тому я і зараз думаю, що попри те, що маємо різке зростання бандитизму, велику кількість некваліфікованих людей, багато «піни», одним з наших вічних проклять є питання «чому він, а не я?». У цьому ми анітрохи не змінюємося.

Б.: Київський філософ Віктор Аронович Малахов на своєму останньому вечері в Україні нагадав, що культура повинна містити елемент спротиву. Коли вона існує поза ним, вона зникає.

С.: Згоден, абсолютно.

Б.: Тому у мене якраз враження, що Ви відстоюєте саме нашу культуру…

С.: Не знаю, але вважаю, що мені щастить, чимало є людей, яким потрібно те, що я роблю. Зараз реалізується третій наклад моєї книжки «Василь Стус: життя і творчість». Видали батькову книжку у «Видавництві Старого Лева», наклад продали. Зараз буде виходити другий наклад у цьому видавництві, будуть дві книжки Василя Стуса виходити в «Фоліо». Поки тривали всі ці події, одна російська перекладачка переклала повністю корпус «Палімпсестів». Ми з нею листувалися. Так що ти правий: «роби, що маєш, і хай буде як буде»…

СТЕКЛОДУВ

1.
Воды бродячее стекло
Качает лодку стеклодува
А он забыл про ремесло
…И я забыл про стеклодува
Кому ещё так повезло
На вымостках стоять и видеть
Всю видимость – и сушь и сырость
Весь вымысел – себе назло
Воды разбитое стекло
…На вымостках стоять и видеть –
Оттенки, тайники, приметы
Мальков тревожные полёты
И слышать не тебе советы
И верить – не твои заботы
Так рыбе, взятой под стекло
Приносят воздух в птичьем клюве
…И что ни выдох – ремесло
Трубит о спящем стеклодуве

2.
Спал под молочной звездой и смеялся во сне
Снилось – растёт молоко, как цветок на окне

А за окном тополиной охоты рожок
Белого пуха июньский, неталый снежок
Смотришь и видишь, не видишь – глядишь всё равно
Как наливается звоном пустое окно
Это тебе двухколёсное детство звонит
Сердца не чует – всего-то коленкой болит
Снова глядишь и не видишь – глядишь всё равно
Как через край перелившись разбилось окно –
Это забота твоя, запрокинув лицо
Пить, чтоб ни вдоха ни выдоха заподлицо
…Мелко вода пробегает и молоко
Перебежало смеясь далеко, высоко
Так, что и сон в рукаве, и дождь под стеклом
Мокрым снаружи, сухим изнутри сквозняком
Тычутся в руку, покуда течёт на весу
Детская комната окнами на полосу
Шитую ниткой зелёной на голубом
Так чтобы сон в рукаве, молоко перед сном

…А за окном – тополиной охоты рожок
Белого пуха июньский, неталый снежок

СВЯТЫЕ БАРЖИ

Ночных озёр продолговатый звук
Как будто лодка, заступив за круг
Елозит брюхом о пологий берег
Левее вымостков, вот где-то здесь, внизу
Мой бедный друг на голубом глазу
В судьбу не верит:
– Несть низких и высоких берегов
Но глина с пузырьками мокрых слов
Чтоб воду петь, захлёбываясь глиной
И ближе окуня с тигровой полосой
Лишь облако с серебряной косой –
…Кому как видно
Что за деревьями пристыжены огни
Трёх дачных домиков и прячутся они
Лишь створки окон хлопают – и тихо
«…Была бы музыка»… А музыка была:
Транзистор пел – как яблоня росла
Чтоб всем хватило
–Что жаль мне тех, кого уже не жаль –
Как бы в себя врастающий кристалл
Невидимы. Чей оттиск так невнятен? –
Винильный шум из чёрно-белых пятен
Шероховатость или тишина
…На подоконнике сутулятся коты
Луной подсвечены и медленно лоснятся
У каждого кота своя луна
А человек один, он спички ищет
И открывается зазор внутри окна
Где мухи спят на спинах, распахнувши
Хитиновые шубы и в углу
Подсвечником с поджатыми плечами
Стоит паук и щурится во мглу –
Там рыба-дева всё плывёт ночами,
Сложив одежду в круглую волну
…И сны мальчишек мёрзнут на причале
– Несть дальних жалоб и чужих даров
Но жажда, что ушла из берегов
Про воду петь, что прячется от жажды
…Как если б на коротком поводке
Вся видимость и ходят по реке
Святые баржи, говорю –
…Святые баржи

КУПЕЛЬ

Алексею Воробьеву

Кто прячет в сумки серебро чехони
Не ищет встречи

1.
– Вот дерево – высокое и злое
– А вот, как будто облако – простое
Два дерева сравнивший – их сравнял –
Два пня похожи как родные братья
Как всадники, когда без головы
Как все невесты, если в белых платьях
И только вдовы издали видны
…На пнях сидят, взобравшись на холмы
– Всему – купель Днепра – и день и ночь
Вычерпывают веслами младенца
Влюбленные, что взяли напрокат
Большие лодки. Вспоминаю – я –
Мне пять всего, я – сердцевина сердца
Я – кровь своя, я – мальчик-самокат
А дождь такой, а свет такой, а ветер
Деревьев, что доносятся сюда
На гнущихся перед собою ветках
*
– Послушай – над каждым из нас навсегда
над каждым из нас, говорю – навсегда
Горит в невесомости та же вода,
В которую нас окунали когда-то
И оттиск остался на ней меловой
И слезы и крик в той воде межевой
И кровь, что свернулась в углу аккуратно
Оставив нам место вернуться обратно
…Как если б не след возвращает, но стыд
– Послушай, в каком это сердце звенит
Весь черный, весь красный – как Днепр звенит,
Послушай

2.
Из двух ты выбрал отраженный лес
Так преданно, что верхний лес исчез
Сказавшись пустотой, внутри которой
Стоял костер на вытянутых ветках
Ни рыбака, ни облака… И вскоре
Лишь искра малая, как ближняя планета
То гасла, то зачем-то разгоралась
И в озере ночном не отражалась

А ты глядел, как жидкие деревья
В зеленую мешались кутерьму
Как верхние и нижние растенья
За руки взявшись, прыгали по дну
В недвижном озере чуть приподняв волну
…А думалось – по щучьему веленью
Всё было так, как только быть должно
Так отраженным видится окно
Что сразу загорается под верхним
Окном, в котором тот же самый свет
И если даже человека нет
Появится – кто отражен – бессмертен
*
– Послушай, всякой воде достается ее человек
Тот, кто забудет имя свое
Или не так: Имя свое забудет
Это в начале жажда, смерти недолгий век
Будто бы огонек полыньи
В самом дальнем углу остывающей Сулы
Или Днепра. Окликается имярек –
Входят и долго, долго идут безымянные люди.
*

– Я был – рыбак. Я видел сто чудес
Допустим, в озере качающийся лес
Вкруг озера дома, дома без толку
Их каменный, неодолимый вес
…И озеро, хранящее ребенка
Так улица спускается к воде
И как-то сразу падает и тонет
Один фонарь из белой глубины
Полночи светит – лунная дорога –
…Идет чехонь по улице моей

Цунами

Если тень океана, величие дна
в потаенном значении, в скрытом числе,
как иголка в яйце,
      как Эдипа жена,
             как империя,
                   как драгоценные угли в золе
                   бухенвальдских печей,
как замедленный взлет тополей

перед первым ударом в картонные сны «близнецов»,
перед школой, взведенной на дикий алтарь самозванства,
перед страхом майдана в размерной тоске катастроф
на широком экране, в ликующем шоу аванса.

Перед тем, как меняя мечту на кредитный билет
в электронную пропасть, в эфир календарного блага,
наливается тень, созревает глубинная брага,
чуть заметным волненьем расшатывая парапет.

То рождается штиль. То безветрие сводит с ума.
То стоит карусель на вершине державного взлета.
То уходит в шумерский песок молодая пехота.
То на дне океана очнулись глухие грома.<br/ >

2006

* * *

Откорчемничала осень – полный срок,
Из обмерзлых пихт и сосен – лют острог.
Жалость заживо сжимает – жилы рвет.
Рвам утробы не хватает – тел не счет.

Где ты, тело Мандельштама? Клюев где?
Где поруганного храма встать звезде?
Где бессилие в зачете перед злом?
– В окончательном расчете с языком.

2006

Попугай Сократ

Ты кого зовешь из клети, попугай Сократ,
в ожереловом рассвете, окликая сад?
Окликая каждый шорох, из какого сна
ты орешь на этот город прямо из окна?

Коммунальный небожитель, из бетонных крон,
что ты, дерзостный, накличешь на татарский склон!
Из просроченного быта, из чужих судеб
возвращение избыто, крик нелеп.

Попугай, зеленый витязь, охлади свой пыл!
Заоконный повелитель был да сплыл.
Все тебе не тот Вертинский и не тот Флобер,
Как на старом фотоснимке все «jamais».

Вот и крик с холмов уходит, где-то с вороньем
он пугливым писком тонет над тугим Днепром.
Стынет берег, и не лодки – водяная зыбь.
Что, Сократ, теперь без водки не доплыть?

Выпьешь гордую цикуту и в полет
через грозами проросший небосвод.
И оттуда, из немыслимых глубин
я услышу, что тебе не господин,

что на птичьем остроклювом языке
ты в полет меня покличешь налегке. 

2008

* * *

Выбираю слова, как линей из омута.
Отпусти, кириллица, в песнь и пляс!
На веригах будет печать погнута.
Из сети таращится рыбий глаз.

Выбираю буки, а где-то ижица,
как причастие на груди.
Не буди раскаяние, кормилица,
плеском-хохотом окати!

Горечь страстную в речку сцеживай,
эй, Медведица, подмигни!
Как там млечные лета стелются?
А у нас – прогорают дни.

А у нас, что ни смерть – то праздник!
А у нас, что ни праздник – смерть!
Муж твой – месяц, лукавый странник,
оголяет степную твердь.

И не страшно гулять с ветрами.
И не боязно пропадать.
В долгой речи сплетясь корнями –
одиночество коротать.

От того ли кочуют песни,
когда воля, как водка всклень!
Русь раскосая! Русь небесная!
Перелетная Лада-тень.<br/ >

2008

Бабий Яр

Книжный шкаф – широкоплечий сторож
силлабо-тонических эпох.
Вьючный стол несет печатный ворох
через бытовой переполох.

За окном подольская шумиха,
словно не утешилась орда.
Торг и смута пробуждают лихо,
отворяя настеж ворота.

От набегов щурятся трамваи,
перестукивая стыки лет.
Со дворов летят собачьи лаи
всему движущемуся во след.

И почти спокойными часами
через все пространство над Днепром
сны евреев ходят косяками,
преодолевая окоем.

То они ощупывают город,
долгим снегом обводя холмы.
Княжий град рассечен и расколот
и бубнят троллейбусы псалмы,

и в метро уходят пешеходы,
не осознавая, что следят
за тоннелем потайные воды
из подполья временных оград.

То они по куполам, по скверам,
как ладонью по чертам лица
причитают имена и веры
от окраин до краев Сырца,

до преображенья Киев-града
в белый орден на плече Днепра.
Город-витязь в склоне снегопада
снится на платформе Мориа.

Над пустыней, там, где солнце ближе
тот же снег идет в Ершалаим.
Книжный шкаф из всех зело и ижиц
напряжен и внешне недвижим.

2008

Колокол

Начинается город с верлибра, начинается Киев с дождя.
И еще Оболонь не охрипла, и Подол не молчит, уходя.
Начинается город со звука, начинается осень с нуля.
Что по Павловской метит разлука? Что молчат с высоты тополя?

Что на дальних баянах-заборах ветер в пестрой накидке садов
начинает из скрипа и сора выводить в первый ряд голосов?
Из пугливого ропота листьев, из нестройных порядков жилищ
бьются ставни, и выхода ищет сквозняков потайной пересвист.

Перевертыш, Простыш, тише будешь, если дальше и дольше бежать
из соседнего детства Иуды в молчаливую ложь-благодать.
Но взлетают шумы мостовые, собирая обратно круги,
где базары гудят разбитные, вознося над собой пироги,

где трамвайные альты и скрипки, контрабасы бетонных цехов,
где гудят изложений ошибки и скребутся обрывки стихов.
И круги, замыкая все уже, все настойчивей слух теребя,
под прохожими шлепают лужи из каштанового октября.

Даже те, что почти не речивы, что вообще не способны на звук,
полушепотом, речитативом возвращаются из разлук,
моросят из обид, обещаний, изо всех недосказанных зол.
Ах, как лают дворняги-мещане, сторожа от молчанья Подол!

И затягивая пояс туже, собирая звук в скорлупу,
Лаврский колокол голову кружит разгулявшемуся Днепру.

2010

Косари

Я следил за экраном во время дождя –
дождь косился на окна.
Нас сводила на осень не ночь, а вражда,
разложив на волокна.

Рассекая на брызги гортани высот,
расплетая разлуки,
дождь выщипывал из пешеходных пустот
босоногие звуки.

Карандашные трели вели фонари
по картонным развалам.
Всхлип за всхлипом, а в город вошли косари
в одеянии алом.

Их характер известен, движенья просты,
даже псы из окраин
затаились огрызками злой темноты,
как застывшего лая.

Косари гонят темень с пугливых дворов,
поддаваясь размаху,
окаянные тени, лишаясь голов,
приседают со страху.

Даже дождь, беспокойно сбегая с моста,
опрокинулся в реку –
и открылась забрызганная суета
из окна человеку.

2014

Фантом

...Но сейчас идет другая драма,
И на этот раз меня уволь…
Б. Пастернак

Есть в плавильнях призрачная боль.
После жара, остывая будто,
ложь и право, пагуба и смута
провожают летнюю юдоль.

Перламутровые тополя
на отшибе каменных загонов
биты, как античные колонны,
а за ними минные поля.

Воздух словно грязное стекло.
Оглянуться – полудом в полнеба.
Псы не лают. Гордо и нелепо
человека славой увлекло.

От свободы застрелиться – взвыть.
Бродят Вани, Игори, Андреи,
им плевать, что врали фарисеи –
в братской мгле их некому корить.

2014

Снеговик

Поле возничим собрано в узелок –
комом за левым плечом.
Небо наотмашь, лес напролом.
Хаты дрожат подпольем.

Старая ведьма бредит: «Сынок! Сынок,
где же твой сладенький позвонок,
чтобы звонить по нему тайком
изо всей боли!»

Снеговик Голем
с морковкой и в жестяном ведре
грезит на проходном дворе
и почти уверовал, что перешел поле.

Что же ты, Голем? Где твоя власть?
В этих заборах какая страсть,
если за полем город?

Если до тридевяти земель
будет бродить в тебе зоркий хмель,
не преломив забора.

Если на всех дворовых ветрах
будет распят твой родимый страх,
и до седьмого пота

будешь искать свои семь колен
в скрепах имен и расстрельных стен,
перебирая фото.

Катит безумие свой клубок,
в сердце губительный погремок
с кровью играет в прятки:

Холодно! Холодно! Чуть теплей!
Почерк уборист, ручей острей.
Что же ты ждешь отгадки?

Солнце напялило каблуки –
захорошели лучей штыки.
Жарко, уж очень жарко!

Это с тебя жестяной должок:
ближе чем насмерть нельзя, дружок, –
Голем насмарку.

Тащит морковку шальной ручей
в бликах ликующих палачей.
Имя – воронка.

Поле возничий пускает влет –
в небе отчаянный ледоход.
Жребий вдогонку.

2014

Пион

Есть в синем цвете красный брадобрей.
Есть в желтом – чернь. В зеленом – долгий омут.
Из тучных клубней тянутся бутоны
на ломких кисточках в лохматый белый свет.

Зажмуришься, и катится назад
цветочный шар переплетенных весен,
бунт красок переходит в буйство, жар,
сад воскрешен и ветер светоносен!

Кружит палитра омуты времен –
теряет страх и голову пион.

2015

   Все мы вышли из сказок, рассказанных мамой и бабушкой, прочитанных в книгах, пришедших к нам из темени времен. В детстве хорошие и плохие герои имели четкие имена и лица. Мы взрослели – и границы между добром и злом размывались, сюжеты запутывались, вопро­сов становилось больше, чем ответов. Вымысел то окутывал, то оголял реальность. Под пристальным взглядом оказывалось, что правда имеет размытые очертания и вызывает сомнения, а ложь – не такая уже страшная и обид­ная и все больше напоминает игры разума в безумие. Не успев вылупиться из модернизма, мы запутались в многозначных и многообразных «пост-измах». Всемогущий принцип новизны в искусстве, оставив позади идейные и религиозные ориентиры, превратил средства в смыслы, а последние обмельчали до того, что и самому автору порой неведомы. Судьба произведений искусств изобразительного ряда, оказавшись на рекламно-галерейном конвейере, зависит больше от успешного менеджмента, чем от таланта их создателей. А что же изящная словесность? Невостребованная прагматичным рынком и оторванная от массового читателя, она продолжила свое существование в современном самиздате и интернете. Среди множества авторов «словотерапийного и самолюбовательного» жанров таланты встречаются по-прежнему редко, и современникам не всегда удается их услышать. В беспокойно меняющемся мире, по большому счету, ничего нового не происходит. Рассуждая таким образом, мы все же продолжаем литературно-художественное издание «Соты», прислушиваясь к писателям, чье творчество обладает свойствами увеличительного стекла. В нынешнем коловороте событий нам кажется особенно важным продолжать собирать, а не разбрасывать камни, о чем свидетельствует самый объемный раздел издания – «Полифония».
   «Соты» выходят с 1998 года, объединяя тексты авторов из разных уголков Украины. В настоящем издании мы публикуем материалы, поступившие в редакцию с начала 2014 года.