Сергей Борисович – человек не только мысли, но и дела. И, что особенно важно, – без всякого прагматизма. Полное бескорыстие и доброта, которую, можно сказать, излучал весь его облик. А сердцеи красочный талант – дарил многим радость.

Аза Алибековна Тахо-Годи. Вспоминая Сергея Борисовича Бураго.

 

Ритм и в самом деле явление сложное…<…> Из всех … определений ритма только одно оказалось позитивным, а именно: ритм как повторение и соразмерность, однако и оно… не может быть признано достаточным… <…> Недостаточность же определения ритма через повторение видится в том, что функция ритма в жизни человека и функция ритма в искусстве воспринимается несравненно значительней элементарного повтора. <…> Всякий следующий элемент повтора – это одновременно то и не то, мы узнаем в нем прежнее, но это прежнее существует в новом окружении, а, значит, и в новом отношении к окружающему.

Сергей Бураго. Мелодия стиха.

 

«Знати й пам’ятати (scireetmeminisse) – не одне ж саме» – застерігали античні, підкреслюючи, як важливо розуміти те, що читаємо, бачимо, чуємо. «Читай з розумінням…», – закликає свого сина пізньолатинський автор, а далі, грою слів, уточнює свою думку: «…бо читати і не прочитувати – то не почитати» («Дистихи Катона»).

Андрій Содомора. Шевченківський садок і Франкове поле (2015)

 

«Мелодия стиха (Мир. Человек. Язык. Поэзия)» Сергея Борисовича Бураго – его лебединая песня и в какой-то мере завещание. Так воспринимается теперь эта его книга (как и речи о Пушкине), впервые увидевшая свет в июне 1999 г.^[1], когда он, не веря в это [См.: 7, с. 535 – 536], завершал свой земной путь… И уже через четыре месяца –18 января 2000 – его не стало.

В 2007 г. «Мелодия стиха (Мир. Человек. Язык. Поэзия)» вышла отдельным томом в собрании его сочинений, где Н. Р. Мазепа, автор вступительной статьи «И свет во тьме светит», – акцентировала особое внимание на двух существенных методологических моментах, необходимых для глубокого понимания мировоззренческих и литературоведческих концепций выдающегося украинского ученого – филолога, философа, культуролога, а все вместе взятое, по удачному определению Ю. Л. Булаховской, культуртрегера [7, 627].

«Книгу эту, – пишет Н. Р. Мазепа, – нельзя разделить тематически. Она едина в своем замысле, и главы ее соединены органически в целостной концепции» [12, 3]. И далее продолжает: «Само…понятие понимание является одним из ключевых в замечательной книге С. Б. Бураго. Понимание между людьми, понимание между писателем и читателем, понимание текста как послания нам с вами адресованного» [12, 3]. С мыслями Н. Р. Мазепы согласуется и суждение Н. В. Костенко: ««Мелодия стиха»…увібрала в себе головні ідеї його наукових інтересів» [7, 598], – которые базируются на выношенной им теории поэтического языка. И отсюда следует закономерный вывод:

«Вже саме визначенняпоетичної мови як «становлення і комунікативної реалізації розуміння і перетворення людиною мови простої видимості на основі раціонально-чуттєвого проникнення в сутність буття і світобудови» ставить його дослідження у «ряд новіших антипозитивістських філософських і лінгвістичних праць», коріння яких сягає ідей Вільгельма Гумбольдта, котрий вважав, що в мові «зосереджується не завершення духовного життя, а саме це життя»» [7, 598].

Соглашаясь с Н. Р. Мазепой и Н. В. Костенко, тем не менее, важно подчеркнуть, что такая концептуальная цельность и проникновение в сущность бытия и мироустройства характерна для всего его наследия, взятого единым текстом, в котором каждую статью или монографию целесообразно воспринимать органической частью движущегося и развивающегося единства.

Исходя из этой посылки, целью статьи следует считать рассмотрение работ ученого как неразрывно связанных и взаимодополняющих составных бураговского гипертекста, положив в основу его книги – «Александр Блок» (1981), «Мелодия поэтического языка» (1986), «Мелодия стиха» (1999). На наш взгляд, только такой ракурс видения создает условия для понимания самой сути проникновения С. Б. Бураго в универсум, выявляемого в трех его ипостасях: мире – человеке – поэзии^[2].

Целостность «Мелодии стиха» так же, как и других его детищ, – ежегодных Международных конференций «Язык и культура», международного научно-художественного журнала «Collegium», гуманитарного фонда «Collegium» и многого другого, – явилась отражением и выражением целостности его натуры и, в частности, мировосприятия и строительства культуры, а все вместе и реализовалось в жизнетворчестве (личном как таковом). Результативность жизнетворчества С. Б. Бураго ярко подчеркнута Т. Д. Сологуб, осмысляющей с философских позиций жизнь ученого, свойства его внутреннего мира во взаимоотношениях с миром внешним: «Сергею Борисовичу дано было силу, – говорится в статье «Мир Сергея Бураго: философские аспекты творчества», – изменять контексты нашей общегражданской жизни» [7, с. 594].

В этой очень точной характеристике опорными являются слова сила и изменять, которые в отношении к С. Б. Бураго применимы только в словосочетании «дано силу … изменять»: они не могут быть произнесены: «изменять силою», потому что его сила исключала насилие и волюнтаризм. И здесь уместно отметить неслучайность избрания им «Медного всадника» для понимания смыслообразующей функции музыки слова в поэме и раскрытия ее художественно-философского содержания через связь звучания слов с их значением, потому что здесь сконцентрирована пушкинская мысль о свободе, которая «сама по себе отличается от произвола и от волюнтаризма» [7,с. 489]. И еще потому, что в «Медном всаднике» особенно четко обнажается сущность поэзии А. С. Пушкина, «главным измерением» которой является «человек как таковой»[7, с. 482]. Эту близкую для себя пушкинскую позицию С. Б. Бураго в своих высказываниях варьирует и уточняет: «Для Пушкина критерий человека, если хотите как создания божьего, главный и основной» [7, с. 483].

Вот почему, анализируя статью Т. Д. Сологуб, нельзя пройти мимо её определения особой значимости для С. Б. Бураго личности А. Ф. Лосева. Его исключительная роль в формировании миропонимания украинского ученого неоднократно подчеркивалась им самим и всеми, кто писал о нем. Однако заслуга Т. Д. Сологуб состоит в том, что она оценила лосевскую мысль: «…интеллигентен тот, кто блюдет интересы общечеловеческого благоденствия», – как «способ существования (читай: жизнетворчества. – Л. О.) Сергея Борисовича, понимающего долг интеллигенции, прежде всего, – в критической деятельности и прокладывании путей к межчеловеческой гармонии и благоденствию» [7, с. 595].

Сам С. Б. Бураго не употреблял термина жизнетворчество, но и в мыслях, и в поступках исходил из этой жизненной реалии. Более того, при осмыслении феноменальной личности С. Б. Бураго само понятие жизнетворчества приобретает более широкое и глубокое значение, чем придают ему психологи, в частности Л. Сохань, которая и дала этому понятию терминологический статус:

«Жизнетворческий подход применительно к ролевой теории, – пишет Л. Сохань,–акцентирует внимание на проблеме сознательного выбора одних социальных ролей и отказа от других в зависимости от их соответствия жизненной программе, целям и планам. Вне мотивационного контекста формирование ролевого репертуара личности предстает как цепочка случайностей, улыбок фортуны или гримас судьбы. Свободный выбор тех или иных ролей, принятие и выполнение социальных или групповых функций предполагают осознание ответственности субъекта не только перед обществом или непосредственным окружением, но прежде всего, перед самим собой» (Курсив мой. – Л. О.) [14 , c. 392–394].

Жизнетворчество С. Б. Бураго как нельзя лучше отвечало всем этим признакам, но оно характеризовалось еще и тем, что он строил жизнь и вокруг себя. Волею судеб он – аристократ духа^[3] – становился центром идейного и нравственного притяжения. И, вовлекая в это поле большое количество людей, многим помогал определить свою судьбоносную дорогу, о чем проникновенно написано В. В. Слабеняком^[4].

Все это свидетельствовало о том, что гуманизм С. Б. Бураго– гуманизм действенный. И когда раздавались голоса о крушении гуманизма, он упорно и последовательно утверждает его на всех уровнях своей деятельности и прежде всего – как ученый – на профессиональном. И здесь С. Б. Бураго исходит из значения Слова, что нашло свое выражение в статье «Человек, язык, культура: становление смысла», где в сжатой форме определены основные параметры бураговской концепции, которую ученый неустанно развивает на протяжении всей своей творческой жизни. Взятая в эпиграф статьи цитата из Евангелия: «Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог…» (Иоанн, 1, 1-5), может быть поставлена в эпиграф всех его трудов. Размышляя о слове, С. Б. Бураго прежде всего выделяет преобразующую его роль, подчеркивая способность любого слова создавать индивидуальную целостность, преодолевающую всю эту, как говорил А. Ф. Лосев, «глобальную, вечно текучую всю эту ползучую действительность»» [7, с. 11].

При этом С. Б. Бураго придает большое значение проблеме нашого Я, подчеркивая, что «Слово – это мост между Я и не-Я», одновременно предостерегая о возможности появления доминанты эгоизма при противопоставлении Я всему, что есть не-Я^[5][См. подробно: 7, с. 13].

Развивая эти мысли, ученый рассуждает о том, что может предотвратить нависшую угрозу:

«Качественно новый уровень нашего самосознания, – пишет он, – даст нам идентификация нашого Я с человечеством, с природой, космосом (где уж никакие отношения притяжательности невозможны). Осознание себя человеком как таковым исключает и родовую месть, и агрессию национализма, но остановка на идентификации этого типа не исключает еще эгоизма вообще» [7, с. 14]. А это страшное зло, ведущее к опустошению и потере смысла жизни.

Противопоставление человеком себя миру, разрыв в понимании органической связи с ним в конечном счете ведет к преступлению перед жизнью.

С. Б. Бураго в своей картине мира и человека исходит из целостности гармонической сущности мироздания. Это не только альфа и омега его мировоззрения как такового, но и отправная точка всех осуществленных им изысканий, которые, в свою очередь, призваны к тому, чтобы пробудить творческую деятельность человека, в чем и состояло прокладывание им путей к межчеловеческой гармонии и благоденствию, в чем и проявлялась суть его жизнедеятельности.

Для С. Б. Бураго, который разделял концепцию В. Гумбольдта, сущность мира и сущность человека органически неразрывны. В этих параметрах понимается свобода:

«Свобода, ее сущность в том, чтобы личность соответствовала некоему высшему непреложному закону жизни, потому что этот самый закон жизни есть и сущность самого человека, любого человека. Мы соединены с миром именно этой общей сущностью, внутренней сущностью» [7, c. 489]

Не признавая релятивистских позиций, он считал, что познание мира человеком, равно как и познание самого себя, – это путь к абсолютной истине. Согласуясь с В. И. Вернадским, С. Б. Бураго утверждается сам и утверждает других в мысли, что развитие научного мировоззрения осуществляется в тесном взаимодействии с другими сторонами духовной жизни. И при этом всегда «ориентировался на самое важное, что есть в мире»[7, c. 482], становясь со-мыслителем и Пушкина и Блока, глубоко осознавая тот факт, что «смысл поэзии…пробуждать творческую, то есть гармоническую потенцию души…», и одновременно утверждая при этом, что заключается такой «смысл… – в актуализации созвучия человека сущности универсума»[7, c. 149].

С. Б. Бураго не переставал убеждать, что в поэзии осуществляется «концентрированная реализация гармонического начала мира видимого, и потому в ней наиболее явно утверждается связь видимого и мира невидимого» [7, c. 148]. И как результат – поэзия побеждает хаос и – наступает проЯвление^[6] гармонии в симфонизме поэзии Блока. Эта мысль вместе с исходным тезисом: человек – мера всех вещей, варьируясь и обогащаясь, является становым хребтом философско-литературоведческой концепции С. Б. Бураго, который не устает повторять:

«Слово всегда преодолевает мир видимый и обнаруживает положение человека как бы на грани мира видимого и мира иного» [7, с. 11];

«…положение о всемогущей творческой, преобразующей силе слова Божия есть одновременно и характеристика языка человека 7, с. 11];

«Осознание слова как единства высшего смысла и его персонификация в Боге, как единства смысла и жизни, жизни и света, оказывается неизмеримо выше аристотельского закона исключенного третьего, ибо исходит оно не от рассудка только, но от всего существа человека, вдохновленного истиной» [7, с. 17].

С не меньшей настойчивостью ученым подчеркивается мощь и самостоятельность культуры, которая «не подчиняется времени, наоборот, она время подчиняет себе» [7, c. 482].

С. Б. Бураго решительно сопротивляется искусственному расколу общечеловеческой культуры и, убежденный в том, что национальные культуры, сохраняя свою самобытность, тяготеют одновременно к очеловеченному универсуму, действенно соединяет то, что определенные силы стремятся разъединить. В этом отношении характерно его высказывание в адрес пушкинской поэзии:

«Сегодня мы, – говорит С. Б. Бураго, – услышим в частности о том, как мировая культура присутствует на страницах «Евгения Онегина». Я не буду касаться этой темы подробно, лишь скажу о том, что любой национальный дух в поэзии, в том числе и в русской поэзии, великого русского поэта Александра Пушкина, совершенно необходим. Без него, можно так сказать, не существовали бы плоть и кровь этой поэзии, но он не исчерпывает ее сущности – она будет выше него, потому что главное измерение здесь, и у Пушкина в частности, – это человек, человек как таковой» [7, c. 482].

Но особенно важно то, что за художественным текстом С. Б. Бураго всегда видел самого писателя-человека и писателя в человеке, того самого, который есть мерою всех вещей. И если глубоко вдуматься в эти мысли, то станет ясно, каким одушевленным проЯвляется весь литературный процесс в нашем сознании.

Специфика методологии С. Бураго проявляется в том, что он, как и Ю. М. Лотман, но в ином аспекте, умеет учесть жизнетворчество писателя без какой-либо натяжки при анализе его произведений. Но то, что находится в центре научных интересов украинского ученого, у Ю. М. Лотмана часто уходили в подтекст, или отмечается на уровне констатации, в частности, когда речь заходит о единстве текста пушкинского «Евгения Онегина» и его звуковой организации^[7]. А С. Б. Бураго сосредоточен, прежде всего, на функциях музыкальности поэтической речи, что стало ключевым моментом в его подходах к литературным явлениям. В связи с этим особое значение приобретает его ракурс видения поэтической речи, которая им «…рассматривается как становление и коммуникативная реализация понимания и пересоздания человеком мира простой видимости на основе рационально-чувственного проникновения в сущность жизни и мироздания, причем важнейшей отличительной характеристикой поэтической речи признается ее смыслообразующая музыкальность» [7, 184].

При этом С. Бураго не упускал из виду ритм [см. : § 3. «Звук и ритм»], особенности повтора в искусстве, который всегда тот и не тот. И подходил он и к ритму, и мелодике комплексно, опираясь на достижения философской мысли, лингвистики, литературоведения и музыковедения, удивляя своей энциклопедичностью и способностью к синтезу знаний из разных отраслей гуманитарных – и не только – наук. Вероятно, это обстоятельство послужило формированию особых свойств его взглядов, проявляющихся в том, что они оказались способными бросать свой отсвет на творческое восприятие концепций и аналитических работ в области литературы и искусства других ученых. С. Бураго сразу ставит реципиента в плодотворно диалогическую позицию по отношению к ним.

Доказательством справедливости сказанного может послужить отрывок из статьи лингвиста Л. В. Бублейник, которая, анализируя русский перевод Сюзанны М?? ????? ар поэмы А. Мицкевича «Пан Тадеуш», отмечала и смыслообразующую роль количества употребления глаголов, оказывающих влияние на ритмическую организацию отрывка и в зависимости от этого определяющих его эмоциональное содержание:

«… у міцкевичівській поемі, – пишет Л. В. Бублейник, – є емоційно насичена, мальовнича жанрова сцена зустрічі Тадеуша з Войським:

Pan Wojski poznaі zdala, rкce rozkzyїowaі

Iz kzykiem podrуїnego њciskaі i caіowaі<…>

Динамічність цієї замальовки створюється за допомогою дієслів <…> У цитованому тексті А. Міцкевича уживання дієслів концентроване: їх чотири в двох рядках, і вони несуть на собі основне композиційно-смислове навантаження. Переклад же подає експресивні барви з меншою виразністю не тільки тому, що не використано для лексеми rozkzyїowaі (у щирому жесті виникає зоровий образ хреста) системного російського еквівалента раскинул (руки), стерта внутрішня форма якого не відповідає яскравому польському слову, а й через те, що кількість особових дієслівних форм різко скорочена – з чотирьох до однієї (поспешил обнять), причому останній зворот відрізняється від емоційних лексем оригіналу нейтральними характеристиками:

Завидя юношу еще на галерее,

Пан Войський поспешил обнять его скорее» [4, 392–394]. 

Справедливость сказанного Л. В. Бублейник очевидна, однако, с методологических позиций С. Б. Бураго (в этом случае ничего не отрицается) возникает необходимость добавить, что при переводе изменилась не только динамика, но и мелодика поэтической речи, а вместе с этим пострадал и смысл: исчезла энергия, идущая от звучания слов rozkzyїowaі / Iz kzykiem podrуїnego њciskaі i caіowaі…

Из сказанного вытекает, что методология С. Б. Бураго непосредственно корреспондируется теории и практике перевода. И сопоставление оригинала с переводом на уровне мелодики поэтической речи тоже необходимо, включая графический способ анализа.

Несомненно, что большие мастера, такие, как в свое время М. Зеров, осознавали и осознают необходимость передать и смыслообразующую функцию мелодики языка, с которого перевод осуществляется. Но все же в свете учения С. Б. Бураго по-новому воспринимается и глубже осознается потребность поэта и переводчика выйти непосредственно на музыкальный уровень поэтической речи, понять и ощутить ту часть смысла, которая выражена мелодикой слова. В частности, когда Д. В. Павлычко переводил произведения венгерских поэтов, он должен был услышать музыку их стихов на языке оригинала. И он просил читать стихи на венгерском, и слушал их звучание, прежде чем начать переводить с подстрочника^[8].

Все это говорит и об актуальности методологии С. Б. Бураго, и о широком исследовательском поле, где она может быть применена.

Думается, что сегодня, оценивая не только научные труды выдающегося ученого – труды разнонаправленные, но преследующие одну цель – необходимо особенно подчеркнуть продуктивность его методологии. На наш взгляд, чрезвычайно важно сосредоточиться на том, что, цитируя С. Б. Бураго, анализируя его работы, ссылаясь на него, недостаточно ограничиваться словами: говорит С. Б. Бураго, пишет С. Б. Бураго, утверждает С. Б. Бураго. К этому следует добавить: побуждает мысль к поиску… Более того, ученый, акцентируя необходимость осознания смыслообразующей функции мелодики отдельного художественного текста, указывает на целесообразность учитывать при этом и содержательность ритмико-интонационного и мелодического строя в широко охваченном гипертексте поэта.

Необходимо отметить, что сегодня С. Б. Бураго уже не одинок и встречает единомышленников, которые cначала независимо от него пошли схожим путем. Здесь в первую очередь следует назвать петербургского профессора О. В. Богданову^[9], которая, освещая ритмико-интонационный уровень текста, по-новому прочитала рассказ А. П. Чехова «Ионыч», раскрыв не замеченный ранее в нем художественно-философский смысл, его онтологический, Бытийный аспект. И достигнуто это было не только благодаря акцентированию произношения окружающими слова интеллигент по отношению к Дмитрию Старцеву и анализу чередования нумерологии двоек и четверок, но и музыки, и исполнения ее Котиком [3]. Не менее эффективно методология выявления смыслообразующей функции мелодики текста была использована О. Богдановой и в статье «Она была мечтой поэта...»: рассказ Татьяны Толстой «Река Оккервиль», где при исследовании роли романсовой музыки в художественной системе писательницы удалось охватить психологический, Бытийный и суггестивный уровни текста в их взаимодействии [2]. Но особенно нужно подчеркнуть, что схожая с С. Б. Бураго богдановская методология – позднее она была усилена после знакомства исследовательницы с работами ученого – позволила ей, услышавшей в пушкинском «Медном Всаднике» отзвуки восстания Декабристов, впервые увидеть за образом бедного Евгения личность Кюхельбекера^[10]:

«Между тем, поэма, – пишет О. Богданова, – подсказывает реальное имя прототипа, истинное имя благородного героя, о котором писал и которому безтитульно посвящал свою поэму Пушкин. <…>

Своеобразную затекстовую аллюзийность обретает хорошо известный факт с тонущим Вильгельмом – знаменитая лицейская история, сопровожденная милой карикатурой – даже она находит иронический и одновременно образно-предметный отклик: Евгений / Вильгельм среди потока окружающих его волн. Последние ассоциации носят необязательный характер, но фоновые раздумья-воспоминания создателя поэмы могли быть питаемы и этими давними дружескими нелепыми историями о безумце Вильгельме. Не помнить этого Пушкин не мог. Как не мог забыть и о дате 14 октября – о встрече с арестантом на дороге. Отсюда та трагическая тональность, которую обретают заключительные строфы поэмы» [1, с. 30-31].

Говоря о методологической близости О. В. Богдановой с С. Б. Бураго, нельзя не вспомнить его размышления о так называемой «имманентной индивидуальности человека как носителя языка». Вслед за В. фон Гумбольдтом не признавая его абсолютной обособленности и опираясь на концептуальные положения А. В. Лосева, изложенные в книге «Языковая структура» (1983): мыслить – «это значит размышлять и отождествлять»,–С. Б. Бураго подчеркивает: «…различать и отождествлять можно только соизмеримое» (Курсив мой. – Л. О.) [7, с. 185].

О. В. Богданова выделяет два таких существенных момента, указывающих на соизмеримость, позволяющую правомерно сопоставить Евгения / образ-фикцию с Вильгельмом Кюхельбекером / реальной личностью (чрезвычайно близкой для Пушкина и исторически значимой для последующих поколений) – духовность и преследование.

В понимании О. В. Богдановой «образ Евгения в поэме – это образ-маска, образ-криптоним, образ, в котором наложились и слились два лица и две сущности: бедный (случайный по сути) сумасшедший и высокий (тревожащий автора) безумец» [1, c. 28]. И тут надо отметить возникшее созвучие с С. Б. Бураго в восприятии пушкинского образа, созвучие, при котором образ Евгения дополняется и предстает более объемно. Очень важно то, что в понимании С. В. Бураго Евгений является бедным только в доминантном значении этого слова, но не духовно: «беден он лишь в том смысле, что не живет доходами от имения или богатым наследством,

…что трудом

Он должен был себе доставить

И независимость и честь»[ 7 : с. 400]. 

С. Б. Бураго доказывает, что в Евгении «нет духовной униженности»,что ему «независимость и честь свойственны», что есть «прямое соотнесение с родословной Пушкина» [См. 7: с. 400]. У С. Б. Бураго Евгений со свойственной ему духовностью – не маленький человек. К этому следует добавить (в качестве подтверждения) еще и его мечты о доме и труде, о стремлении к самостоятельности. Ю. М. Лотман не случайно заметил, что «история проходит через Дом человека, через его частную жизнь. Не титулы, ордена или царская милость, а «самостояние человека» превращает его в историческую личность» [11, c. 138]. В поэме же «Медный Всадник» разрушен Дом в его сущностном смысле. Все это является косвенным доказательством обоснованности взгляда О. Богдановой, что за бедным Евгением маячит Вильгельм Кюхельбекер и что они соизмеримы. Более того, в определенной мере концепция С. Б. Бураго служит ключом к пониманию правомерности концепции сближающегося с ним автора.

Итак, первый момент, что делает двуликого Евгения соизмеримым с Кюхельбекером, – репрезентация высокого стремления дум («дум высокое стремленье»), главная сторона, подкрепленная другими, вернее, те другие стекаются в главную.

Второй момент – преследование и побег.

Однако есть еще и третий момент соизмеримости у О. В. Богдановой – зашифровка^[11] созвучия двух имен, что уловлено ее абсолютным слухом (им владел и С. Б. Бураго^[12]): в Евгении / Вильгельм – в Вильгельме / Евгений.

Продуктивность богдановского похода, так приближенного к подходу бураговскому, заключается еще и в активизации воображения реципиента, его способности к новым интенциям историко-социального и онтологического характера, которые ведут к истине, а не к релятивности, на чем в свое время настаивал С. Б. Бураго. Вероятно, после публикации возникнет диалогическая ситуация: кто-то согласится, кто-то нет…Однако при всех proetcontra, благодаря чуткому вниманию исследовательницы к звуковой организации текста «Медного Всадника», взятых в их системных связях с другими смыслообразующими элементами, нельзя не почувствовать в метатекстовом пространстве этого произведения живую душу А. Пушкина, его боль, биение и энергию его мысли.

Акцентуация С. Б. Бураго и О. В. Богдановой смыслообразующей функции ритмико-интонационной организации текста «Медного всадника» позволяют в метатекстовом пространстве поэмы ощутить стремительный ритм пушкинского мыслительного процесса, его диалектику, когда одна мысль спешит сменить другую; противоречивые мысли, как волны разъяренной Невы, накатываются, сталкиваются – и, наконец, выливаются в стройное русло поэтического повествования. И не есть ли это улавливаниие того симфонизма в поэзии, о котором так убедительно и проникновенно писал С. Б. Бураго, анализируя поэму А. Блока «Двенадцать», симфонизма, который отчетливо так или иначе улавливается и в «Медном всаднике» А. Пушкина? И не служит ли это еще одним подтверждением выводам С. Б. Бураго: «Пушкин является абсолютной ценностью в истории культуры» [7, c. 481]; «Главное в Пушкине – это все-таки решительная его обращенность к наиболее внутреннему, что может быть в человеческой личности, и в самом как поэте» [7, c. 481]; «У Пушкина это было ни что иное, как универсальное и принципиальное отрицание подавления человека как такового» [7,c. 483] и т. д.

Очевидно, что С. Б. Бураго видел и внутренне глибоко осознавал пушкинскую целостность, которая как нельзя лучше отвечала его целостности, так же, как блоковский симфонизм был созвучен его мировосприятию.

Говоря о трех статьях С. Б. Бураго об А. С. Пушкине, нельзя не заметить, что они связаны между собой своеобразным «сюжетом», в котором выделены концептуальные мотивы. Так, в первой статье – «К 200-летию со дня рождения Александра Сергеевич Пушкина» – стержневым мотивом является мотив Пушкин как абсолютная ценность [7, с. 485]. Во второй – «Поэт и чернь» – трагическое столкновение Пушкина с чернью, которая «требует от поэта служения тому же, чему служит она – внешнему миру» [7, с. 491]. Столкновение Духа свободы с не-свободою. В третьей статье – «Пушкин и наше все»– таким мотивом является стремление черни использовать добро во имя зла^[13].

Взятые как единый текст монографии и статьи С. Б. Бураго свидетельствуют о том, что концентрация внимания исследователя в третьей главе книги «Мелодия стиха» не является ни случайностью, ни авторским произволом – все закономерно.

Вот только некоторые моменты, говорящие об органичности концентрации внимания не просто на творчестве двух Александров – А. С. Пушкина и А. А. Блока, а на поэмах «Медный всадник» и «Двенадцать».

Загадочность этих произведений. И музыка поэтической речи помогла разгадать подлинный смысл «Медного всадника», и смысл появления Христа в заключительных строках поэмы «Двенадцать»:

«Напряженная музыка «Двенадцати», то есть реальное смыслообразующее звучание стихотворной речи, обусловившее рождение жанра поэтической симфонии, мелодия стиха, конкретизовавшаяся в финальном символе «Двенадцати» – Иисусе Христе – развивает наш внутренний слух и тем самым обращает нас к сущности человека и мира, обращает нас к должному, то есть к жизни осмысленной, основанной на неуничтожимых никакой эпохой принципах любви, добра и красоты» [7, с. 465–466].

У А. С. Пушкина – ужасная пора, а у А. А. Блока – ужас жизни (степень возрастания ужаса очевидна). Приближение новой ужасной поры было предвидением А. А. Блока. «Блок, – пишет С. Б. Бураго, – еще в 1911 году видел и чувствовал не только неизбежность будущей войны, но и ее экономическую подоплеку» [6, с. 169]. И в доказательство приводит отрывок из письма поэта к матери:

«Во всем мире происходит нечто неописуемо уродливое – приготовление этой войны, от которой несет не только кровью и дымом, но и какой-то коммерческой франко-немецкой пошлостью»[ 6, с. 169].

И в то же время оба жизнелюбивы.

«Блок, как и Пушкин, – гордость русской литературы. <…>Но, как и Пушкин, Блок не принадлежит исключительно русской литературе» [6, с. 227].

Блок – логическое завершение темы, он разделял мысли Вагнера, провозглашая, что «музыка творит мир» [6, с. 322]. И автобиографизм Блока рассматривается как привнесение в духовную сущность человека.

В завершение, на наш взгляд, исходя из бураговского тезиса: «Мир полон звуков… он не может быть передан без них» и замечания самого С. Б. Бураго, целесообразно применять его методологию не только к поэзии, но и к прозе. Например, смисл начала романа «Воскресение» Л. Н. Толстого значительно углубился бы, если обратить внимание на мелодику текста:

«Как ни старались люди, собравшись в одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жались, как ни забивали камнями землю, чтобы ничего не росло на ней, как ни счищали всякую пробивающуюся травку, как ни дымили каменным углем и нефтью, как ни обрезали деревья и не выгоняли всех животных и птиц, – весна была весною даже и в городе» [17, с. 7].

То же самое можно сказать и о многих сценах в романе Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» или о повести В. Астафьева «Пастух и Пастушка» и др.

Утверждая, что С. Б. Бураго «дано было силу изменять контексты нашей общегражданской жизни», необходимо продолжить работу по сбору фактов, подтверждающих эту сторону его жизнетворчества.

Не менее актуально детально установить взаимосвязанность работ С. Б. Бураго, одновременно обращая внимание на ясность их стиля, который делает его книги и статьи доступными широкому кругу читателей. Но при этом не упускать из виду места, требующие специальных знаний, однако побуждающие реципиента к их приобретению, для того, чтобы сделать открытия ученого своим духовным состоянием. Таким образом раскрытая доступность текстов ученого способствовала бы дальнейшему процессу жизнетворчества в обществе, утверждению человека в человеке.

Нуждается в дополнительном освещении и цельность натуры С. Б. Бураго, цельность его мировоззрения и мировосприятия, цельность концепции, умение слышать текст и чувствовать писателя. Важна сама природа этой целости – не закостенелое в своей завершенности целое, но целое, таящее в себе мощные ростки развития. Иными словами, работа по освоению проблемы Мир – человек – язык – поэзия в концепции Сергея Бураго, находящаяся пока на самой начальной стадии, требует своего продолжения.

Литература

Богданова О. В. «Наше описание вернее…» (А. С. Пушкин): образы Петра и бедного Евгения в «Медном всаднике» // Литературные направления и течения. Анализ литературного произведения / О. Богданова. – СПб., 2016. – Вып. 77. (в печати).

Богданова О. В. «Она была мечтой поэта...»: рассказ Татьяны Толстой «Река Оккервиль» / Ольга Богданова. – СПб. : Филологич. ф-т СПбГУ, 2015. Серия «Анализ литературного произведения». Вып. 70. – 54 с.

Богданова О. В. «…это, сударь мой, такая окрошка, от которой не поздоровится» (две «редакции» рассказа А. П. Чехова «Ионыч») // Султанівські читання. Зб. статей. Івано-Франківськ : Симфонія форте, 2016. Вып 5. – С. 223 –231.

Бублейник Л. В. «Пан Тадеуш» А. Міцкевича російською мовою (переклад С. Мар) // Бублейник Л. В. Вибрані праці / Людмила Бублейник. – Луцьк : Твердиня, 2013. – С. 390–401.

Булаховская Ю. Л. О Сергее Борисовиче Бураго // Бураго С. Б. Набег язычества на рубеже веков/Юлия ЛеонидовнаБулаховская. – С. 626 – 633.

Бураго С. Б. Александр Блок. Очерк жизни и творчества / Бураго С. Б. –2005. –Т. 1.–368 с.

Бураго С. Б. Набег язычества на рубеже веков / Сергей Борисович Бураго. – К. : Изд. Дом Дмитрия Бураго, 2013. – 672 с.

Грабовская Л. Н. Не миф, а жестокая реальность // Бураго С. Б. Набег язычества на рубеже веков / Лариса Николаевна Грабовская. – С. 526.

Костенко Н. В. «Вірш як діалектика: його мелодія і смисл» //Бураго С. Б. Набег язычества на рубеже веков / Наталия Васильевна Костенко. – С. 598–600.

Леонов Л. М. Пирамида: в 2 т. / Леонид Максимович Леонов. – М.: «Голос», 1994. – Т. 2.

Лотман Ю. М. Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя // Лотман Ю. М. Пушкин / Юрий Михайлович Лотман. – С.-Петербург: Искусство-СПБ, 1995.– 807 с.

Мазепа Н. Р. И свет во тьме светит // Бураго С. Б. Мелодия стиха / Наталия Ростиславовна Мазепа. – К. : Изд-во Дом Дмитрия Бураго, 2005. –Т. 2.–С. 3–10.

Пушкин А. С. Евгений Онегин // Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. / Александр Сергеевич Пушкин. – М. : Изд-во АН СССР, 1957. – Т. VI. – 638 с.

Сохань Л. Искусство жизнетворчества / Лидия Сохань.–К. : Изд. Дом Дмитрия Бураго, 2010.–С. 576 с.

Суходуб Т. Д. Мир Сергея Бураго: философские аспекты творчества // Бураго С. Б. Набег язычества на рубеже веков / Татьяна Дмитриевна Суходуб. – С. 580–597.

Тарнашинська Л. Б. Українське шістдесятництво: профілі на тлі покоління: (історико-літературний та поетикальний аспекти). – К. : Смолоскип, 2010. – 632 с.

Толстой Л. Н. Воскресение //Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 20 т. / Лев Николаевич Толстой. – М. : Худож. лит., 1964. – Т. 13. – 535 с.

 

История литературы сегодня – что это за область деятельности? Каковы её цели, ценности и перспективы?

В постсоветских странах, кроме России (там с историей литературы свои проблемы, но о них как-нибудь в другой раз), в попытках выработать «свой взгляд», на самом деле советские или постсоветские российские схемы и методы историко-литературного исследования заменяются американскими или западноевропейскими (часто маргинальными – да и нет, и не может быть магистральных в эпоху общепризнанного кризиса гуманитарных наук и образования в целом). И лучше всего обстоит дело там, где сохранились местные научные школы. Так, например, в Эстонии и сегодня успешно развиваются традиции тартуской историко-литературной школы Ю.М.Лотмана и З.Г.Минц.

О нашей украинской школе А.И.Белецкого, её судьбе и шансах на выживание мне недавно посчастливилось написать и даже напечатать отдельную статью.^[1] Данная же статья посвящена одному частному историко-литературному вопросу, интерес к которому – на сугубо киевском материале – неожиданно приводит автора к полемике с тартуской историко-литературной школой, именно по данному – частному и, казалось бы, сугубо киевскому – вопросу. Тем интереснее на этом материале показать методологические различия.

1. История вопроса

Проблему «Писатель и его время» А.И.Белецкий поставил в одноимённой статье 1944 г. Он цитирует Чехова: «Мы можем взять усилиями целого поколения, не иначе. Всех нас будут звать не Чехов, не Тихонов, не Короленко, не Щеглов, не Баранцевич, не Бежецкий, а «восьмидесятые годы» или «конец XIX столетия». Некоторым образом, артель». Комментируя цитату, Белецкий писал: «Их много; многие из них осуждены и прокляты в своё время критикой «Русской мысли» или «Русского богатства». <…> Всех этих «проклятых» следует вновь привлечь к суду <…> историко-литературному <…> Если и после пересмотра пигмеи останутся пигмеями, нам всё же яснее станут те, кого среди них мы признаем великанами».

Но чтобы понять, что для Белецкого значило «привлечь к суду историко-литературному», нужно знакомиться не с программой исследования, каковой является статья «Писатель и его время», а с успешно осуществлённым исследованием такого рода, т.е. с неопубликованной магистерской диссертацией «Эпизод из истории русского романтизма». Я один из немногих счастливцев, которым удалось это сделать. Работа занимает свыше 30 авт.л., так что слово «эпизод» в названии может быть воспринято как заострённо-полемическое.

Именно Белецкий обратил внимание историков литературы и на то, что современники называли «киевским эпизодом» или «киевским инцидентом». В 1948 г. в статье «Леся Українка і російська література 80 – 90-х рр.» он первым среди историков литературы указал на то, что именно в «Заре» в 1884 г. «появились первые, хотя ещё достаточно ограниченные декларации русского «модернизма», подписанные именами И. Ясинского и Н. Минского».^[2] Беря слово «модернизм» в кавычки, учёный таким образом оставлял вопрос о более точной оценке этих деклараций открытым для будущего исследователя.

Этого будущего исследователя пришлось ждать 40 лет, но зато им стала З.Г. Минц! Непосредственно же из школы Белецкого не вышло ни одного исследователя того репертуара массового чтения, который уже с середины XIX в. обильно поставляла русская журналистика.

А ведь Александр Иванович учил этому своих студентов и в 1950-тые, был, пожалуй, единственным профессором, позволявшим себе читать лекции о «массовой литературной продукции» (так он называл творчество «артели восьмидесятников» в той же статье). В 1985 г. мне писала его бывшая студентка, а в то время доцент Кировоградского пединститута З.В.Торговец: «А.И.Белецкий пытался обратить нас, студентов МГУ, к писателям второго ряда, читал нам лекцию о писателях 80-х годов, о Щеглове, Баранцевиче, Альбове (интереснее, чем о других, запомнилось) и др. Но ведь только сейчас вышел двухтомник с текстами писателей чеховской поры…»^[3]

В двухтомнике, обратившем на себя внимание Зинаиды Васильевны, в частности опубликован эпизод из романа Виктора Бибикова «Наш кружок».^[4] И хотя место действия прямо не названо, а имена персонажей вымышлены, «кружок» вполне узнаваем – это киевские так называемые «новые романтики».

Нина Евгеньевна Крутикова, ученица Белецкого и моя учительница, в начале 1970-х годов развившая идеи статьи Белецкого «Писатель и его время» в своём интереснейшем докладе на Чеховских чтениях в Ялте,^[5] уже в конце тех же 1970-х годов обратила моё внимание на Ясинского, Бибикова и весь киевский кружок. И первые результаты моих специальных архивных изысканий я смог опубликовать уже в 1990 г., когда созданная в 1987 г. Чеховская комиссия АН СССР обратилась к нам в Институт литературы АН УССР с просьбой дать что-нибудь в первый сборник «Чеховиана». В этом сборнике я и напечатал три письма Бибикова к Чехову с моим обширным комментарием, который, пожалуй, можно было бы назвать первым скромным шажком от общих разговоров о таинственной роли кружка киевских «неоромантиков» в основоположении «русского декаданса» к работе с конкретными материалами конкретной киевской газеты «Заря». С тех пор эта моя статья в московской «Чеховиане» (а она так и называется – «Декадент»^[6]) время от времени цитируется в Тарту, а почему в Тарту – об этом расскажу в следующей и уже последней части истории вопроса.

Как я уже сказал, литературный кружок киевской «Зари» привлёк внимание такого видного систематика истории русского символизма и пресимволизма, как Зара Григорьевна Минц, которая посвятила этой теме две основательные работы.^[7] Тему продолжили ученицы Минц – Елена Нымм и Леа Пильд. Были обнаружены новые архивные материалы, причём основной неиспользованный источник всё это время был у всех перед глазами – полная машинопись «Романа моей жизни» И. Ясинского, который при его жизни вышел в сильно сокращённом виде. Наконец Татьяна Мисникевич, сотрудница рукописного отдела Пушкинского дома (где и хранится отредактированная автором машинопись), издала и прокомментировала этот полный текст вместе с Леа Пильд, обширное предисловие которой к этому новому изданию (2010 г.), равно как и диссертация Елены Нымм (2003 г.)^[8], наконец-то заложили солидный научный фундамент ясинсковедения.

Видимо, не только в Питере и в Москве, но и в Тарту есть полный комплект киевской «Зари» за все шесть лет её существования. Как ни странно, есть он и в Киеве – а странно это потому, что судьба газетных фондов нашей академической библиотеки была, как это принято сейчас говорить, неоднозначна: пожары сменялись наводнениями и снова пожарами. А учитывая, что отдел газетных фондов до сих пор находится всё в том же старом, плохо приспособленном помещении – как бы нам вскоре не пришлось, в контексте к тому же и неважных отношений с Россией, обращаться в эстонское посольство за шенгенской визой с парадоксальной мотивировкой: «для изучения истории киевской литературы и печати».

Вот только будет ли кому обратиться? Не хочу ничего плохого сказать о наших литературных кафедрах, но диссертации по русистике, в последние годы и без того нечастые, к тому же по своей тематике изначально обречены на движение по проторенным путям. А между тем создаётся впечатление, что сама исходная точка, по крайней мере, некоторых из этих путей остаётся до сих пор неясна.

2. Почему заря?

Нельзя сказать, чтобы за первые полвека существования Киева как университетского города в нём совсем не было литераторов или они вовсе уж ничем не радовали местных интеллектуалов и не обогащали русскую библиографию. И радовали, и обогащали. Пара-тройка более или менее периодических изданий носили, правда, несколько однообразные имена: дважды «Киевлянин» и единожды «Киевлянка». Подозреваю, что не просто разочарование, а зелёная тоска брала, например, студента, который в 1884 г. брал в руки вроде бы вполне свеженькую, ещё пахнущую типографской краской «Киевлянку» и видел, что она сквозь 40 с лишним лет вот так аукается с первым «Киевлянином»: «<…> нашёлся человек и в Киеве, умевший придать первому киевскому альманаху характер местный; это был профессор нашего университета М.А. Максимович, издававший в 1840 и 1841 г. «Киевлянин», где постоянным предметом статей был Киев с его окрестностями и со всею Южною Русью, их поэзия, история и топография. <…> Столичные поэты Москвы и Петербурга – Хомяков и Бенедиктов – были особенно любезны к «Киевлянину», прислали ему каждый по стихотворению о Киеве» («Киевлянка», 1884, с.110). В самой же «Киевлянке» этот диалог со столичными поэтами о великой грядущей роли Киева продолжился естественным образом, и тем более естественным, что приличествующими стихами на сей счёт редакцию снабдил 82-летний М.В. Юзефович – тот самый доносчик, который в 40-е годы погубил прекраснодушную молодёжь «Кирилло-Мефодиевского братства», мечтавшую, что примечательно, о чём-то подобном, т.е. о великой грядущей роли Киева. Отменно длинное стихотворение Юзефовича «Третій мір» посвящено А.Н. Майкову, автору поэмы «Два міра». Приведу две последние строфы, из которых всё будет ясно:

 

Века работая, задачу мировую

Народы Запада свершили с торжеством:

Все силы вещества взяты во власть людскую

И над природою стал человек царем.

Но чтоб собрать опять Христово стадо,

Любовью братскою соединить людей,

Не сил слепых, а душ любящих надо –

И Третій мір чреды покорно ждёт своей!

 

Короче говоря, «Киевлянка», вышедшая из недр «Киевлянина», а именно не альманаха, а газеты, которую с июля 1864 года ежедневно выпускал профессор-горбун Виталий Яковлевич Шульгин, была исполнена того специфически киевлянинского духа, о котором за год до её выхода юный москвич Антон Чехов в пользовавшихся некоей столичной вседозволенностью петербургских «Осколках» писал: « <…> на днях один из сотрудников «Киевлянина», некий Т., начитавшись московских газет, в припадке сомнения сделал у самого себя обыск. Не нашедши ничего предосудительного, он всё-таки сводил себя в квартал» (2, 106). Сотрудники «Киевлянина» этого Чехову не забудут: сколько потом будут ставиться в Киеве его пьесы, ровно столько отрицательных рецензий на них появится на страницах этой киевской газеты.

Но то что из столичной дали виделось мраком полицейщины, в красно-чёрном университете св. Владимира что Юзефович, что Шульгин умели подать с некоей, как сказали бы теперь, харизмой. В своё время, поддавшись этой самой харизме, юная институтка Машенька вышла замуж за старого горбуна-вдовца Шульгина и родила ему сына Васю (этот Вася, впоследствие видный депутат Думы, будет в феврале 1917 г. принимать отречение Николая ІІ). После смерти мужа Мария Константиновна унаследовала его к тому времени процветавшее издание, вышла замуж за молодого сотрудника «Киевлянина» Дмитрия Ивановича Пихно и вскоре в ещё довольно молодом возрасте сама ушла из жизни. Роскошно изданная «Киевлянка», которую, как сказано на её обложке, «признательная редакция посвящает дорогой памяти издательницы Марьи Константиновны Пихно (Шульгиной)», – нечто вроде мраморного надгробия, поставленного безутешным вдовцом – отныне не только редактором, но и владельцем «Киевлянина». А вместе с тем – чудная иллюстрация к расхожему тезису: в Киеве нет литературы.

Впрочем, к тому времени уже четыре года в Киеве литература была – но не обращаться же за ней к конкурентам? Не приглашать же их в альманах, посвященный «дорогой памяти издательницы»? Этими конкурентами были журналисты и писатели «Зари», киевляне исторически нового поколения – не столько по возрасту (ибо были среди активных сотрудников «Зари» и ровесники Пихна), сколько по сути.

Здесь тоже зарождались свои династии, своя генетика. Так, например, всей раннесоветской интеллигенции было известно остроумие писательницы и переводчицы Татьяны Львовны Щепкиной-Куперник. Его она унаследовала от отца – видного киевского адвоката Льва Куперника, который был одним из тех, кто определял редакционную политику «Зари». В «Заре» Куперник вёл постоянную рубрику-фельетон «О скуке», отзываясь на всевозможные «скучные» киевские темы. Издание «Киевлянки» как раз подошло под эту рубрику. Что же делает Куперник? Во-первых, пытается создать легенду о том, что когда-то в прежние времена литература в Киеве всё-таки была – быть может, во времена старого гусара Дениса Давыдова, который кстати же и цитируется.

«Было время, когда в Киеве издавалось сравнительно немало хороших книг:

То был век богатырей!

Но смешались шашки,

И полезли из щелей

Мошки да букашки.

Недавно вышла в Киеве, из лона «Киевлянина», ну, понятно, «Киевлянка» («Заря», 1884, 12 августа, № 180).

Очаровательно это «ну, понятно», хотя на самом деле всё совершенно непонятно: во-первых, каким это противоестественным образом киевлянка выходит из лона киевлянина, а не наоборот; и, во-вторых, кому и почему нужно вот так однообразно называть печатные издания.

Очевиден размах могучего сатирического кулака, который вот сейчас ударит по конкурирующему издателю – тем более, что и сама ситуация его вхождения в роль издателя несколько двусмысленна. Фельетонист, кажется, и подбирается уже к скользкой теме: на обложке Марья Константиновна названа «издательницей» – «издательницей» чего, спрашивает он… Признаться, испорченный близким знакомством с прессой ХХ и особенно ХХІ века, я, читая фельетон Куперника, ничего другого и не жду, как только безжалостного и сокрушительного удара ниже пояса и… получаю урок журналистской этики и публицистического мастерства, который не удержусь почти полностью здесь привести.

«Всякому образованному читателю Киева, конечно, известна была эта прекрасная, симпатичная женщина, спутница жизни В.Я. Шульгина, умная, образованная, добрая и деятельная. Перед именем человека, столь рано похищенного смертью <…> всё должно умолкнуть. Вот почему, каков бы ни был альманах (! – курсив мой. – В.З.), <…> я, хотя и легкомысленный фельетонист, благоговейно и молча пройду мимо этого, по внешности прекрасного (курсив снова мой. – В.З.) памятника, поставленного любящей рукой над дорогим прахом…

Оговорив этот альманах и включив его в свой фельетон исключительно для того, чтобы воздать должное памяти Марьи Константиновны (которую я ещё помню 16-летней институткой), я потерял всякую охоту говорить о других киевских изданиях, как собрался было, и поглумиться над ними, как они того заслуживают» (там же).

Вот так: и об ушедшей из жизни самые добрые слова сказаны, и о литературной стороне издания ясно дано понять, что сторона эта ниже всякой критики и заслуживает всяческого глумления (с чем трудно не согласиться).

Интеллигентное, современное, ищущее новые темы и формы, пульсирующее вместе с пульсом самой киевской жизни, сильно участившимся именно в 80-е годы ХІХ века, – вот какое издание в лице «Зари» получили киевляне и киевлянки, которым скучно стало читать «Киевлянина» и подобных ему «Киевлянок».

 

3. Откуда она взялась?

 Происхождение «Зари», негаданно-нежданно взошедшей на тусклом киевском медийном небосклоне, до сих пор вызывает толки самые различные и порой самые фантастичные.

Фактическим издателем киевской «Зари» был Михаил Игнатьевич Кулишер, до этого издававший в Петербурге «Рассвет» – журнал русских евреев, и совпадение названий не могло не наводить на размышления. В «литературный салон», который в Киеве собирал Кулишер, были вхожи не только собственно литераторы (их в Киеве 1880 г. можно было пересчитать по пальцам одной руки), но и многонациональная «деловая» публика. «Дела» часто здесь и делались, а главным дельцом был непрезентабельного вида человечек, рыжий и одноглазый, но это был уже тогда знаменитый сахарозаводчик Лазарь Бродский. « <…> я подозреваю, что он субсидировал «Зарю» (1, 277), – пишет в мемуарах Ясинский,^[9] введённый в «салон» Кулишера в 1883 г. «Подозревал» не один он. «Киевлянин», орган заведомо не только антипольский и антиукраинский, но и – last but not the least – антисемитский, поминал Бродского едва ли не в каждой своей перепалке с «Зарёй» (а их случалось немало в каждый год и даже месяц её существования).

После убийства Александра ІІ 1 марта 1881 г. некоторые популярные столичные либеральные журналы прекратили своё существование «по причинам, от редакции не зависящим» – в их числе «Отечественные записки» и «Слово», где Кулишер печатал свои социологические исследования (кстати, весьма основательные и во многом опередившие своё время). Киев же, напротив, именно с этого времени переживает невиданный расцвет самой разнообразной периодики. Феофан Гаврилович Лебединцев, историк церкви, с 1882 г. издаёт «Киевскую старину», а Алексей Александрович Козлов, профессор философии в университете св. Владимира, в 1885–87 гг., – «Философский трёхмесячник», первый в России философский журнал. Что касается специально-киевских фундаментальных изданий – здесь стоит отметить вышедшую в аккурат к 50-летию университета «Историю Императорского университета св. Владимира», т. I: Университет св. Владимира в царствование императора Николая Павловича (Киев, 1884). Автором её был профессор права Михаил Флегонтович Владимирский-Буданов. 

«В одном большом городе был ботанический сад, а в этом саду – огромная оранжерея из железа и стекла. Она была очень красива: стройные витые колонны поддерживали всё здание; на них опирались лёгкие узорчатые арки, переплетённые между собою целой паутиной железных рам, в которые были вставлены стёкла. Особенно хороша была оранжерея, когда солнце заходило и освещало её красным светом. Тогда она вся горела, красные отблески играли и переливались, точно в огромном, мелко отшлифованном драгоценном камне».

Киев 80-х годов ХІХ в. славился не только пальмовыми оранжереями на юго-западной окраине огромного университетского сада – хотя и о них здесь следует сказать два слова. Ведь кроме старейших в Европе пальм, которые из окон своей оранжереи видели многих великих, в том числе и самого автора вышецитированной «Attalea princeps», – свидетелей того, что в то время происходило прямо за оранжереями, уже не осталось. Молчаливые пальмы не расскажут нам о том, как вдоль ограды и дальше вниз, постепенно сбегая с холма, возникал стихийный киевский «кампус», где бок о бок жили люди столь же своеобычные, нежные, теплолюбивые и ранимые, как экзотические пальмы. Леся Украинка недаром называла этот район Нового Строения «нашим Монмартром». Речь шла не только о рельефе этих живописных холмов, но и о жителях старых особняков и новых доходных домов, сооружённых вполне в стиле вышеупомянутых оранжерей, т.е. в начинавшем входить в моду стиле модерн. Особняки и просторные удобные квартиры снимали профессора, романтические мансарды – студенты. Так, например, сам историк университета Буданов жил как раз окно в окно с оранжерей – на Назарьевской, 17. А где жил философ Козлов – мы узнаём от Ясинского.

Вы только представьте: 40 лет спустя, в Ленинграде, седобродый старец Иероним Ясинский (совсем уже такой, каким 40 лет тому назад его пророчески описал киевский его ученик Виктор Бибиков) диктует машинистке свой «Роман моей жизни» – а внимательно вычитать машинопись нет уже ни зрения, ни сил. Наконец в начале ХХІ в. «Роман моей жизни» выходит в свет, и действие его главных киевских эпизодов происходит на несуществующей и никогда не существовавшей улице Пашковской близ Консерватории. А вот если мы будем читать – на Паньковской близ Обсерватории (т.е. так наз. Метеорологической обсерватории университета у южной арки сада), тогда всё становится на свои места.

Итак, цитирую с исправлениями:

«Вспоминается мне профессор Козлов <…> Неизменно он носил с собою сак с переменой белья на всякий случай, потому что боялся быть внезапно арестованным, что случилось с ним однажды, много лет назад. <…> Его философские беседы своей туманностью кружили головы курсисткам. <…> На Паньковской улице, против дома, где я квартировал, сейчас за оградой Ботанического сада близ Обсерватории, купил он себе домик и жил в нём с женою и двумя взрослыми дочерьми; но кроме того у него была ещё семья. Якубович <…> говорил о Козлове:

 – Шестьдесят лет за плечами, а всё ещё начиняет девчонок вздором» (1,278)

Интересно, знал ли академик Белецкий, который последние пять лет своей жизни прожил в академической сталинке на углу Паньковской и Никольско-Ботанической, что обитает где-то рядом с тем местом, где некогда стоял домик профессора Козлова, и что в том же квартале Паньковской жил Ясинский, которого академик советовал нам призвать на строгий историко-литературный суд?

Дом, где квартировал Ясинский, видимо, стоял на том самом месте, где десять лет спустя по проекту молодого архитектора Киевского университета Андрея Краусса был построен доныне сохранившийся доходный дом (ныне его адрес – ул. Льва Толстого, 23/1), где квартировали многие преподаватели и студенты (или же это был флигель этого более позднего дома, или – старая его часть, к которой была пристроена более новая: дома тогда редко сносили!). По «Роману моей жизни» мы знаем, что окно писательского кабинета выходило на сторону, противоположную саду, т.е. на строящуюся железную дорогу и за ней – панораму уже тогда огромного Байкового кладбища – и вот тут-то, говорит Ясинский, он и написал свой, пожалуй, лучший и, наверное, последний киевский рассказ «Город мёртвых» (датирован августом 1885 г., опубликован в «Вестнике Европы» в 1886, № 1).

Но прежде чем поговорить о нём и о других киевских рассказах Ясинского, следует поставить точку над і и сказать, что именно приглашение Ясинского в «Зарю» стало главной удачей Кулишера.

Вот как вспоминает сам Ясинский свой переезд в Киев весною 1883 г.:

«Из Киева от М.И. Кулишера <…> я получил телеграмму с приглашением сотрудничать в газете «Заря», издаваемой им. Кулишер был известный этнограф и социолог. Он ценил меня, я – его, и думать было нечего. Мы уложили наше имущество в два чемоданчика и помчались в Киев. <…> Киев был расцвечен весенними красками; вид красивого и даже великолепного города, каким он уже становился в то время, бодро подействовал на нас. Кулишер взял на себя заботы о нашей квартире» (1, 276).

Итак, именно Кулишер сразу окружил Ясинского своеобразным «декадентским» духом «нашего Монмартра», поселив его на этом знаменитом холме Нового Строения, где потом у него в гостях по нескольку недель гостили Я. Полонский, Вс. Гаршин, К. Фофанов, который «ходил по ботаническому саду, окружённый курсистками и гимназистками, опьянённый их поклонением <…>» (1, 300)

Это – один из мифов, созданных Ясинским в «Заре»: нигде так не любят и не ценят современную русскую литературу, как в Киеве; нигде нет столь восторженных её почитателей, как киевская молодёжь. Этот миф был успешно воспринят как современниками, так и историками литературы – вплоть до З.Г. Минц, вполне серьёзно рассматривавшей «кружок киевских неоромантиков». Но точно так же, как «тургеневские девушки» появились в России после того, как их придумал Тургенев, – так же быстро появились и гимназистки, читающие «Зарю» (где, кстати сказать, много публиковалось такого, что и сейчас бы шло с пометкой 18+). И вот теперь уже пора сказать о том, что же принципиально нового, в смысле эстетическом, усвоили из литературы киевской «Зари» гимназистки и не только гимназистки.

Когда в пылу нашумевшей литературной полемики («киевского инцидента») Ясинский писал: «Всё стремится к тому, чтоб сделать людей счастливее – все науки, все человеческие деятельности; поэзия достигает только этой цели скорее и прямее всего» – это была самая настоящая эстетическая декларация: действительно, первая в русской литературе декларация не «модернизма», а модерна – того самого Modern style, Art nouveau, для которого главными видами искусства стали архитектура и дизайн, главными эстетическими требованиями – комфорт и удобство, которые и создают у людей ощущение счастья, а главной программой – синтез всех искусств и наук с целью сделать людей счастливее, понимаемой вполне прагматически. И это – вполне киевская декларация, это, так сказать, философия Нового Строения.

Философ с Нового Строения – первый псевдоним молодого ученика Ясинского – Виктора Бибикова. Леся Украинка, как я уже сказал, называла район Нового Строения – «наш Монмартр». Дело не столько во внешнем сходстве (от холма, где университет и его ботсад, террасами спускаются особняки и доходные дома в пафосном парижском стиле Art nouveau), сколько в сознательной ориентации на западноевропейские столицы – и отсюда переводческий бум в среде молодых – как украинских, так и русских – киевских литераторов, предпочитающих французские образцы, а среди них – Бодлера, Флобера и Мопассана. В петербургских и московских литературных кругах это вызывало раздражение – именно поэтому в «Чайке» Чехова слова «киевский мещанин» и «декадент» стоят в одном ругательном ряду – и именно поэтому, провалившись в Питере, «Чайка» ровно через две недели имела скандальный успех у Соловцова в Киеве: избранная публика спектакля решила, что пьеса именно о ней, и об этом прямо писал рецензент Сергей Бердяев – воспитанник «Зари», где в дни интересующей нас полемики он, тогда 24-летний, публиковал вот такие, напр., стихи (19 авг.), одновременно «киевско-мещанские» и «декадентские»: 

Небо тучами одето,

Путеводных звёзд не видно:

В грязь попасть, споткнувшись, – носом

Неприятно и обидно!

Пусть поставят самоварчик,

Подадут на стол варенья:

К чёрту – глупые химеры

И безумные стремленья! 

Можно было бы отметить в этих стихах намёк на повесть Ясинского «Путеводная звезда» – если бы не одно но: повесть была написана и опубликована пару лет спустя – в 1886 г.

Сам же Ясинский свою роль в «Заре» описывает в мемуарном романе неожиданно скромно: «В «Заре» я вел научные фельетоны и печатал рассказы, которые вышли потом отдельной книжкой («Киевские рассказы»)» (1, 278). Почему он не называет других своих киевских книг 80-х годов? Почему упоминает научные фельетоны и рассказы в одной связке?

 

4. О первенстве в литературе

Дело в том, что Ясинский позиционирует себя как создатель нового течения в русской литературе, и отнюдь не «неоромантизма», а совсем наоборот – натурализма. Именно здесь проходит нерв литературной полемики Ясинского как с его предшественниками, так и с теми, кого он вполне основательно считал своими продолжателями.

Именно весной 1883 г., когда Ясинский почти на четыре года переезжает в Киев и посвящает себя «Заре», сугубо киевские проблемы обратили на себя внимание как самих киевлян, так и читателей за пределами Киева, благодаря «Печерским антикам», которые старый писатель, некогда тоже киевлянин, Николай Лесков, написал по просьбе своего старого знакомого Лебединцева для его нового журнала «Киевская старина». И рассказывает старик Лесков в этих очерках про свою киевскую юность – эпоху конца 40-х – начала 50-х, когда не где-нибудь, а на пленэре Царского сада дополнил он свою богатую жизненную школу, пройденную в тогдашнем Киеве, школой философской:

«<…> жаль тихих куртин верхнего сада, где у нас был свой лицей. Тут мы, молодыми ребятами, бывало проводили целые ночи, слушая того, кто нам казался умнее – кто <…> мог рассказать нам о Канте, о Гегеле, о «чувствах высокого и прекрасного»…».

Воспоминания Лескова о поколении киевлян-идеалистов – «людей сороковых годов» – не прошли мимо внимания Ясинского. В упомянутом «Городе мёртвых» он так нафантазировал себе киевского студента-гегельянца:

«Когда вечер облекал предметы розовым сумраком, и высоко в жемчужно-голубом небе загорались там и сям серебряные звёзды, а тёмный сад лил благоухания, из раскрытых окон счастливого дома неслись звуки арфы, и нежный голос пел романсы, какие были в моде в сороковых годах... Молодой человек случайно проходил мимо, останавливался, очарованный, и не смел дышать от сладостного испуга. Всмотревшись в прозрачный сумрак, он мог, счастливец, увидеть силуэт женщины невыразимой грации. Как билось тогда его сердце, и как потом, где-нибудь в дымной каморке, споря с товарищами о Гегеле, он вдруг вспоминал поэтический образ, виденный им в тот чудный летний вечер, и тёплая струйка какого-то высшего чувства долго согревала его чистую душу...»

Так или иначе, посетив город своей юности после долгой разлуки, Лесков горько тоскует по умершему «царскосадскому» духу:

«О «чувствах высокого и прекрасного» и о многом другом <…> теперь совсем и не слыхать речей в садах нынешнего Киева. Теперь, когда доводится бывать там, всё чаще слышишь только что-то о банках и о том, кого во сколько надо ценить на деньги. Любопытно подумать, как это настроение отразится на нравах подрастающего поколения, когда настанет его время действовать».

Быстро пробежавшись по куртинам верхнего сада и не найдя в них духа своей юности, Лесков не удосужился заметить, что творится ниже, у самых его ног, где на крутых склонах Днепра вырыли себе норы «босяки». Их-то, а вовсе никаких не «банкиров», полемически именует новый киевский писатель Ясинский «типами Царского сада»: «Психология и быт босяков впервые отмечены мною в этих рассказах». Да и само слово босяк – сугубо киевского происхождения (в словаре Даля его нет!), о чём уже в 90-х в своих «Киевских типах» писал ещё один новый киевлянин – Куприн. В рассказе «Босяки» (1896) он даже «переводит» это киевское слово на язык других городов: «В Петербурге его называют «вяземским кадетом», в Москве – золоторотцем, в Одессе – шарлатаном, в Харькове – раклом…». Но фишка в том, что на момент, когда это писал Куприн, киевское слово босяк, благодаря Ясинскому, уже стало литературным словом, словом Горького, который не имел ничего общего с Киевом. А сам Ясинский в своей рецензии на ранние произведения Горького («Ежемесячные сочинения», 1900, № 1) чётко обозначил свое первенство: «Любопытно выступление в наши дни на литературную арену Горького как представителя и певца босяков, общественной рвани, четвёртого класса, бывших людей… Эти вопросы были около двадцати лет назад поставлены в «Типах Царского сада». Горький впервые даёт ответы на них». Кстати напомнив подзабытый уже синоним пущеного им в литературу слова босяки – типы Царского сада, Ясинский между тем вновь обнаруживает поразительную писательскую скромность, «знание своего места» в литературе: он, «бытовик», «натуралист» лишь ставит вопросы – однако такие, на которые около 20 лет никто не может ответить. И вот со своими ответами является Горький…

Однако же летом 1884 г. киевляне ещё мало задумывались над тем, какие именно общественно-эстетические тенденции знаменует появление босяков в литературных фельетонах «Зари». «Типы Царского сада (из альбома художника)», подписанные прозрачным псевдонимом «Онисим Іерянский», печатались с 27 мая по 29 июля и вызвали очередной литературный скандал, вносящий приятную свежесть в привычную скуку жаркого дачного лета и способствующий успешной продаже свежих номеров газеты.

 

 

5. К методологии исследования газетного рассказа конца ХІХ в.

Вернёмся к формулировке Ясинского «вёл научные фельетоны и печатал рассказы». Вот, например, как это выглядит.

24 августа 1884 г. в «Заре» появляется научный фельетон І.Ясинского «Самоубийство животных», где автор включается в современный спор зоологов и психологов о том, насколько бессознательно происходит самоубийство у животных и до какой степени сознательно – у людей. А 26 августа Онисим Іерянский печатает рассказ «Враг рода человеческого», и вот его первая строка: «Одного не могу взять в толк, барин: отчего это люди накладывают на себя руки? Я так понимаю, что враг путает, а от себя ни в коем случае это не приходит». И кроме научного смысла, в этом воскресном рассказе, выходящем в канун храмового праздника главного лаврского собора – Успенья Божьей Матери, – должен быть ещё религиозный. И как мы сейчас увидим, он есть.

Мне приходилось уже писать^[10] о некой газетной традиции (по поводу чеховского «Студента», на момент выхода которого эта традиция существовала, как видим, уже минимум десятилетие) – традиции к дате православного календаря привязывать рассказ, занимающий подвал соответствующего номера. И вот мы видим у Ясинского, что день лаврского Храма Успенья Божьей Матери, когда рассказчик, как он утверждает, «вторично произошёл к жизни», сразу вывел его за пределы «типов Царского сада».

Он был «первый хозяин на Шулявке»; женился на молодой и бедной девушке; перед первой брачной ночью та повинилась, что подростком, «по малолетнему любопытству», лишилась девственности, причем виновника не называет; рассказчик её прощает. Так в первой части рассказа очевидна (на грани кощунства) параллель с историей Марии и Иосифа, а во второй части оказывается, что тут сознательно намечена антитеза: там Дух Святой – здесь же, как оказалось (или показалось рассказчику), сам «враг рода человеческого». Во всяком случае, вспоминая задним числом «того самого» рокового мужчину в жизни его жены, который подсел к ним в цирке и завёл противный разговор, рассказчик перед своим мысленным взором видит даже выпуклости в виде рогов на его лысине. Эта встреча произвела на жену рассказчика такое впечатление, что в ночь после неё она повесилась. От отчаяния рассказчик пропил всё своё состояние, «босяком сделался» и ушёл жить в Царский сад.

В третьей и последней части наш герой повествует о том, как «на Успенье был Храм в Лавре», как он усердно там молился и как после молитвы по наитию отправился к тому месту, где некогда жил с женой. Там жили другие люди, он подошёл посмотреть и увидел «чудо»: «На подоконнике пачка ассигнаций лежит». С этой пачки, которую наш герой ничтоже сумняшеся присвоил, он «вторично произошёл к жизни».

Если учесть, что в это время ведущие сотрудники «Зари» как раз ведут на её страницах «полемику о границах литературного и научного мышления» (1, 279), и Ясинский в этой полемике играет первую скрипку, то рассказ «Враг рода человеческого» обретает ещё один обязательный для историка литературы контекст анализа и может быть рассмотрен как аргумент в литературно-эстетическом споре, причём аргумент весьма остроумный и парадоксальный. Однако же, говоря о «суде историко-литературном», А.И.Белецкий, думается, имел в виду как раз не контекстуальный, а имманентный анализ, т.е. именно то, насколько век с чем-то спустя читателю, воспитанному на «вечной» классике (на том же Чехове, например), этот рассказ показался бы остроумным и парадоксальным (как минимум – художественным) и вне газетного контекста.

Собственно, и дискуссию в «Заре» Ясинский вёл о том же самом, отстаивая в ней некоторые вечные признаки и черты художественности. Ещё и поэтому мне далее хочется предпринять серьёзный анализ этой самой дискуссии, о которой часто упоминала и современная ей критика, и историки литературы, но которая очень мало осмыслена по существу затронутых ею вопросов – и ответов в художественно-публицистической практике Ясинского, Бибикова, Павла Андреевского, Сергея Бердяева, Михаила Кулишера, Льва Куперника и других постоянных сотрудников «Зари».

 

 

6. «Киевский инцидент».
(К историко-литературной оценке знаменитой дискуссии 1884 г.)

Вот что пишет Ясинский в своих мемуарах:

«На лето приехал в Киев поэт Минский. Я втянул его в «Зарю», и мы затеяли с ним, для оживления газеты, дружескую полемику о границах литературного и научного мышления. Было сказано много красивых слов и фраз, и к нашему спору не осталась равнодушна и столичная печать. Присоединился ещё профессор Мищенко, и не помню, ещё кто; но по заранее выработанному нами плану мы окончили состязание, примирив оба подхода к истине, научный и поэтический, сплетя их в одну нить. Долго потом питалась нами критика, то и дело возвращаясь к «Киевскому инциденту». (1, 279)

Уже в статье, положившей начало упомянутой полемике, слова и фразы Ясинского настолько красивы, что перед их красотой не устоял даже первый историк русской литературы этого периода А.М.Скабичевский, который в общем-то к Ясинскому не благоволил, и это ещё мягко сказано (Скабичевский узнал себя в Иринархе Плутархове – сатирически изображённом литературном критике, герое одноимённого романа Ясинского киевского периода). Из периодических же изданий этот ярый шестидесятник вообще мало что признавал, кроме «Современника» и «Отечественных записок», – и вдруг чуть не на полстраницы мелким шрифтом цитирует киевскую «Зарю»!

Да, Ясинский умел писать манифесты, которые так и просятся (и допросились!) в анналы истории литературы! Однако последствия, вызванные манифестом Ясинского, не будут понятны без его предыстории, поэтому необходимо вкратце её очертить.

20 июля 1884 г. в «Заре» публикуется «Отрывок из неизданной «Исповеди» графа Л. Н. Толстого». В редакционной преамбуле сказано: «В петербургском журнале «Ребус» напечатан отрывок из знаменитой «Исповеди» гр. Л. Н.Толстого. Воспроизводим его для наших читателей».

«Знаменитой» запрещённая в России «Исповедь» Толстого стала сразу же после того, как в начале 1884 г. была напечатана в Женеве. «Ребус», а за ним и «Заря», презрев запрет, решили эпатировать публику собственными словами писателя, при жизни признанного великим, который по сути отказывался от писательства, более того – от любых начинаний в области культуры и прогресса, бессмысленных, как ему теперь кажется, перед лицом неизбежной смерти.

Собственно, что может быть банальнее такого заявления в преддверии 60-летия? Да мы все, пусть не столь выспренне и пространно, пишем его, оформляя пенсию и недаром протестуя против переноса пенсионного возраста за черту 60 лет. И что может быть, опять же, банальнее несогласия с мыслью о тщете всего сущего со стороны молодого (в «возрасте Христа») газетного писателя, открыто заявляющего, что цель его деятельности «заключается в самой деятельности»?.. Но не банальности ли, не мелочи ли жизни стали основной темой его литературного поколения?.. Ну так вот он и в этом случае успешно и, как он сам говорит, «красиво» раскручивает эту тему в двух абзацах, вошедших в «Историю русской литературы»:

«Была полоса в жизни нашей молодой интеллигенции, когда искусство отрицалось, красоту считали пустяком и ответов на «проклятые вопросы» искали в курсах политической экономии. И я стоял на этой полосе, мне казалось, что время будет безвозвратно потеряно, если я возьму роман и прочитаю его. Я почти не знал Тургенева, не знал Гончарова, не знал Льва Толстого, не говоря уже о заграничных романистах и поэтах. Но я знал, т.е. читал Милля, Бокля, Спенсера, Дарвина, Маркса и множество других умных книжек. Должен сказать, что жизнь казалась мне ужасно скучной. <…> Слава Богу, мне <…> не удалась карьера ученого – благодаря Льву Толстому.

Я до сих пор не могу забыть ошеломляющего впечатления, которое произвела на меня «Анна Каренина». Точно волшебная панорама развернулась передо мною жизнь целого общественного строя, трепещущая избытком крови, мяса, залитая ярким светом, полная изумительных художественных подробностей, – жизнь, перед которою все курсы политической экономии, физиологии, психологии не стоят, по-моему, выеденного яйца. Вот где истинная наука, подумал я, проникнутый благоговением к имени художника».

Впоследствии все публицисты, вплоть до Ленина, будут пользоваться этим приёмом: побивать Толстого-полемиста, которого они не уважают, Толстым-художником, перед которым они благоговеют. Как видим, и в этом Ясинский был первым.

Вывод Ясинского: «Всё стремится к тому, чтоб сделать людей счастливее – все науки, все человеческие деятельности; поэзия достигает только этой цели скорее и прямее всего».

Теперь обратим внимание на важный нюанс, который Ясинский в своих мемуарах извращает, видимо, сознательно, а не просто по забывчивости. Дело в том, что Минский отнюдь не сразу был втянут в эту полемику, а ему в ней отводилась роль завершителя – как бы третейского судьи. Так что в полемике этой изначально не было никакой декадентской игры, никакой искусственности, да и к чему она, если тезис Ясинского настолько провокативен, что уже сам собой напрашивается на антитезис, который и не замедлил явиться в реплике, опубликованной 4 августа и подписанной псевдонимом «Обыватель».

За этим псевдонимом как раз и скрылся упомянутый Ясинским в мемуарах молодой (36-летний) профессор классической филологии Фёдор Герасимович Мищенко, чья магистерская диссертация «Отношение трагедий Софокла к современной поэту действительности» (Киев, 1874) в своё время вызвала сенсацию. Обывателем профессор стал как раз за неделю до своего вмешательства в газетную полемику, поскольку 25 июля был уволен из Университета Св. Владимира за украинофильство. Теперь он всецело зависел от газетного заработка. Ясинский вспоминает, как в 1886 г. «Зарю» закрыли и её издатель Кулишер настойчиво предлагал самому Ясинскому взяться за издание в Киеве новой либеральной газеты:

«Кулишер прислал мне на подмогу профессора Мищенко, который потратил много слов, чтобы уговорить меня <…> побывать у <начальника Управления по делам печати> Феоктистова». Тот ответил с предельной ясностью: «<…> никакой либеральной газеты и никому мы в Киеве не разрешим!» (1,399)

Нам в этом эпизоде важно, что именно Мищенко был последним, кто до конца боролся за газету, – значит, газетной деятельности придавал серьёзное значение. Лишь после ответа Феоктистова Мищенко стал вновь устраиваться на работу в университет: сначала безуспешно – в Московский,^[11] затем успешно – в Казанский, где, кстати, он стал редактором «Учёных записок».

Я сознательно углубляюсь в биографические подробности, ибо для меня, как и для Белецкого – и в отличие от Минц, – важнее не то, что литератор декларирует, а то, что фактически стоит за его декларацией. («Наше дело, – заявлял Белецкий, – научиться воспринимать «возвышающие обманы» так, чтобы они нас воистину возвышали. И не ждать и не требовать от поэтов того, что они не могут давать именно в силу того, что они – поэты».^[12])

Итак, Мищенко ответил Ясинскому в статье «Художник в роли философа поэзии (по поводу размышления Л. Н. Толстого и Максима Белинского)». Ясинского (Максима Белинского) он дружески называет «талантливым беллетристом», занимающим «в русской литературе видное место». Однако бывшего профессора, а ныне Обывателя совершенно не устраивает то, что «Максим Белинский не иначе как свысока и пренебрежительно относится к науке». Соглашаясь, что цель прогресса – человеческое счастье, Обыватель уточняет: «Индивидуальное счастье может быть достигнуто только при условии общего счастья индивидуумов» и состоит в удовлетворении «всей сложной совокупности физических и духовных потребностей человека». А поскольку точно знать эти потребности стремится именно наука, то нужно «чтобы художник опирался в своих изображениях на показания точного знания или науки, а не на голос вдохновения». Зато при старательном «ученичестве» у науки значение искусства даже «более очевидно и в известном отношении более непосредственно». Связано это с тем, что «задача поэзии сводится не к обучению читателя, но к возбуждению в нём известного общего настроения», которое и «облегчает нам ориентироваться в своих чувствах и практическом отношении к окружающему». Поэты «поддерживают в нас отвращение к пороку и любовь к добру <…> содействуют воспитанию в нас здоровых, полезных для общества отношений к явлениям действительной жизни».

Набрав дыхание, дискуссия далее движется ровно и планомерно, и в следующую субботу, 11 августа, Ясинский публикует свой ответ, озаглавленный иронически: «Обыватель в роли критика». Первым делом он соглашается с той мыслью оппонента, которая льёт воду на мельницу «философии Нового Строения»: «В то время как все науки, все человеческие деятельности стремятся к увеличению суммы человеческих наслаждений, к накоплению счастья, поэзия достигает этой цели скорее и прямее всего». При этом «поэзия ушла вперёд гораздо дальше науки, и настроения не зависят от разрешения учёных цензоров. Шекспиру пришлось бы слишком долго ждать какого-нибудь Молешота». Да, «хорошо, что, познакомившись с великими произведениями великих художников слова, люди чувствуют больше отвращения к пороку и больше любви к добру; но не это соображение руководит ими, когда они принимаются за чтение <…> люди с более или менее развитым чувством прекрасного ищут только прекрасного». Вот, собственно, то самое скандальное заявление Ясинского, которое потом долго припоминала ему так наз. демократическая критика.

В следующем номере «Зари» (воскресенье 12 авг.) в дискуссию неожиданно вступает сам издатель газеты Кулишер (под псевдонимом М.Супин). В заметке «Поэзия и наука» он решительно становится на сторону Мищенко против Ясинского, утверждая, что художники «имели столько значения, насколько они стояли на высоте научного уровня, и теряют это значение постольку, поскольку наши научные знания совершенствуются». «Да вот возьмите того же самого Шекспира. Уж где-где, а в области психологии он, конечно, недосягаем, а между тем когда Дарвину приходилось собирать данные о проявлении ощущений у животных и человека, он убедился, что многие из телодвижений, которыми сопровождаются ощущения у героев шекспировских произведений, воспроизведены неверно».

Вторая статья Обывателя – «Художник в роли критика» (15 авг.) –несколько смягчает резкость высказываний об искусстве в первой его статье. Обыватель подробнее, чем раньше, останавливается на его «великом преимуществе» перед наукой: «поэзия, искусство», «будят в нас не только соответствующие теоретические соображения, но и параллельные чувства, волнения <…> действуют <…> не на ум только, но и на сердце». Обыгрывая маску-псевдоним, Обыватель теперь выступает от имени всех читателей-«обывателей», чётко отделяющих науку от искусства, ищущих в науке «точного знания», а в искусстве – «настроения», «эмоции». В этом, по мнению Мищенко, состоит его преимущество перед Ясинским, позиция которого – это позиция творца-индивидуалиста, ценящего лишь «то высокое удовольствие или наслаждение, какое испытывает художник или учёный в моменты творчества».

19 августа появляется последняя реплика Максима Белинского с характерным заглавием «На разных языках». «Ни Обыватель, ни М.Супин, – пишет он, – не поняли меня и – мало того – не могут понять, потому что не понимают и не хотят знать моего языка. <…> Я и не требовал от писателя игнорирования нравственных идеалов. Я, напротив, говорил о том, что мудрости сердца можно поучаться (если кто захочет учиться по книжкам) у великих поэтов, а не у великих учёных». Далее следует резкая полемика с пониманием идеалов «всеобщего счастья» Обывателем и М. Супиным: «Это какая-то фикция, отвлечение, какое-то прожорливое божество, ревнующее к счастью каждого индивидуума и требующее себе жертв, а для чего – неизвестно». А между тем «Гомер, Шекспир, Гёте и др. поэты накопили уже известную сумму счастья, которое заключается непосредственно в их произведениях».

И наконец 29 августа Ясинский вводит тяжёлую артиллерию – прибегает к помощи модного поэта Минского, который публикует в «Заре» свою статью «Старинный спор». Минский прямо обвиняет Мищенко и Кулишера в повторении тезисов 60-х годов, когда «была впопыхах создана новая теория искусства» и «русская муза стала в действительности служанкой у торжествующей публицистики». При этом Минский говорит: «Я охотно верю, что смелая защита М.Белинским самостоятельности поэзии, его утверждение, что эстетическое удовольствие есть единственная цель искусства, встревожили гг. Обывателя и Супина как возврат к старым теориям в устах молодого писателя» (курсив мой. – В.З.).

З.Г. Минц, посвятившая этой статье Минского специальное исследование, тонко переводит этот тезис на язык русских формалистов – язык описания литературной эволюции: «У символистов, – пишет она, – проявилось <…> обращение к «прадедам» первой половины века через головы «отцов» народнического десятилетия и культурно активных «дедов» – шестидесятников – как полемика «на две стороны».

Как справедливо утверждает З.Г. Минц, «Минский не повторяет достаточно известных концепций специфики художественного познания, уже упоминавшихся в споре, а излагает новую (частично связанную с эстетикой французского символизма)». Эту концепцию можно свести к 3-м последовательно развиваемым тезисам.

Кардинальное отличие искусства от науки – в том, что «наука раскрывает законы природы, искусство творит новую природу. Творчество существует только в искусстве <…>. Если художник творит искренно, то он представляет для учёного явление природы, которое можно изучать, объяснять, но не более».

«Миросозерцание для учёного является последней целью, вершиной всех его трудов. <…> Для художника же миросозерцание есть не цель, а исходная точка, первый толчок для деятельности»: он «просто видит мир таким или другим», ему «мир кажется добрым или злым», это само по себе неважно: важно лишь то, что художник «страстно жаждет, чтобы и другие видели мир так же».

«Мы наслаждаемся произведениями искусства потому, что благодаря им дряхлый, приевшийся нам мир заменяется для нас новым, трепещущим жизнью и красотой».

Есть ли основание утверждать, как это делала З.Г. Минц, что Минский в этой своей концепции искусства «исключительно близок символизму»? Даже с такой оговоркой, какую, конечно, сделала З.Г. Минц: что символистским манифестом его статья «всё же не является» и что «самоописывающий пласт «Старинного спора» связывает его с тем «эстетизмом» 1880-х гг., из которого символизму ещё предстояло выйти»?..

Но если значение этой статьи и всей киевской полемики лишь переходное, а не самодостаточное, тогда в чём же они «самоописывающие», какое именно литературно-художественное, эстетическое явление они описывают? А ведь явление это не только существовало в истории литературы – оно частично описано в другой статье З.Г. Минц, где она прямо утверждала: « <…> обычно игнорируемые выявления «нового искусства» в Киеве были исключительно ранними и отличались рядом важных черт своеобразия по сравнению с символизмом обеих столиц».^[13]

Более двадцати лет тому назад я опубликовал статью^[14], в которой высказал догадку о том, почему явления «нового искусства» в Киеве отличались «от символизма обеих столиц»: по-моему, просто потому, что это не был символизм, это был тот особый «стиль модерн», который в эстетической теории и художественной практике нашёл завершение на втором своём киевском этапе, а именно – в росписях Владимирского собора и Кирилловской церкви и в теории В.Л. Кигна-Дедлова, изложенной в его книге «Киевский Владимирский собор и его художественные творцы» (1901). Иероним Ясинский и его кружок «новых романтиков» были тесно связаны с Праховым, Кигном и всем художественным движением вокруг киевских соборов, во всяком случае на его начальной стадии (см. коллективный портрет киевских «модернистов» кисти М.А. Врубеля – его «Тайную вечерю» на хорах Кирилловской церкви). А поэма Минского «Гефсиманская ночь» стала чуть ли не программой обоих художественных кружков – и вот тот контекст, в котором, по-моему, следует рассматривать и его «Старинный спор» – а не, как это делала З.Г. Минц, в контексте критики «Северного вестника» и программной статьи Д.С. Мережковского. Вот тут-то и сказывается разность методологических установок: у Минц – на «особенности литературной эволюции, открытые В. Шкловским и Ю. Тыняновым», у меня – на полноту литературно-культурного контекста, требуемого А. Белецким. Контекста, в котором объективному исследователю позволяется забыть о «литературной эволюции», о «пигмеях и великанах», но, собрав как можно больше фактов, стремиться лишь к (по возможности) непротиворечивому их толкованию.

 

13 февраля 2016 года Льву Исааковичу Шестову^[1] исполнилось 150 лет. К концу юбилейного для философа года можно уже смело утверждать, что философский мир, гражданское сообщество, почитающее историко-философские традиции и гуманитарно-духовные поиски смыслов человеческого бытия, достойно отметили эту дату. Научные форумы, общественные торжества прошли в Париже, Москве, Санкт-Петербурге, Киеве^[2], городах, которые были в той или иной степени близки мыслителю – фактами его биографии, человеческой судьбы, творческой деятельности. Речь идёт о теоретических конференциях и круглых столах, выставках и вечерах, и, конечно, о новых научных изданиях, посвящённых творчеству одного из выдающихся мыслителей ХХ века^[3].

Что сказать вослед отшумевшим философским дискуссиям, монологам и диалогам, апологии и критике творческого наследия неординарного мыслителя, вослед теоретическим размышлениям и практическим выводам, обобщённо скажу – урокам Л.И. Шестова?

Наверное, ещё раз должно отметить, что именно Лев Исаакович Шестов, его личностная позиция, философия, образ жизни, форма общения в литературно-философских кругах, как дореволюционной России, так и Европы, стали тем фундаментом, который способствовал сближению культур, философий, личностей, налаживанию непосредственных диалогов между крупнейшими мыслителями исторически непростого времени (эпохи между двумя мировыми войнами). Можно было бы также сообщить, что именно Шестов одним из первых философов-эмигрантов прокладывал дорогу русской мысли в духовно-интеллектуальную жизнь французского общества: он преподавал в Институте славяноведения при Сорбонне (1922-1936 гг.); читал лекции о Фёдоре Достоевском и Сёрене Кьеркегоре на французском радио (1937-1938 гг.); публиковался в научных журналах: «Revue philosophique», «Nouvelle Revue Francaise», «Mercure de France», «Neue Rundschau» и др.

Можно, наверное, было бы обсудить его дружбы-споры, критические диалоги с Н. Бердяевым, С. Булгаковым, М. Гершензоном, Р. Ивановым-Разумником, Д. Мережковским, В. Розановым, Г. Челпановым, Г. Шпетом… Однако, хочется подчеркнуть иное – именно Лев Исаакович Шестов, в первую очередь, несмотря ни на какие идейные или жизненные разлады, откликался и активно помогал своим философским собратьям в эмиграции, пытаясь, в частности, оказать содействие в приглашении читать лекции в Сорбонне Н. Бердяеву, Н. Лосскому, Л. Карсавину, И. Ильину, С. Франку^[4].

В размышлении вослед проведенным в юбилей Л.И. Шестова форумам можно было бы подчеркнуть встречи философа, его интеллектуальное соперничество и сотоварищество с Э. Гуссерлем и М. Хайдеггером, Л. Леви-Брюлем и М. Шелером. Философ состоял в переписке с крупнейшими европейскими интеллектуалами того времени, такими как Ж. Батай, А. Бергсон, М. Бубер, Э. Гуссерль, Э. Жильсон, М. Хайдеггер. В честь приездов в Париж Э. Гуссерля, Т. Манна, М. Шелера Л.И. Шестов устраивал приёмы. Он общался с Ш. дю Босом, Ж. де Готье, А. Жидом, О. Лакомбом, Г. Манном, Г. Марселем, Ж. Маритеном. Со многими европейскими мыслителями простое знакомство перерастало в товарищеские отношения. Показательна в этом смысле дружба Л. Шестова и Э. Гуссерля.

Философы расходились в путях философствования (религиозный экзистенциализм и феноменология), однако сближало их осознание необходимости пересмотра принципов трансцендентальной классической философии, признание границ философского рационализма, понимание неспособности этого типа «универсализма» преодолеть иррациональность человеческого самосознания. Только Гуссерль опирался на интуицию, показывая многообразие мира, которое отнюдь не задано «универсальным» трансцендентным разумом; он разрабатывал в оппозицию к культуре философского «модерна» эйдетическую феноменологию, метод феноменологической редукции, что открыло, безусловно, новые возможности развития философии в ХХ веке. Шестов же по-своему преодолевал ту же унификацию, осуществляемую якобы «всеобщим» разумом, прежде всего обращая внимание на сферу культуры.

Практически во всех своих работах Л.И. Шестов выказывал невозможность сведения действительно универсального бытия человека и человечества, многомерно развивающейся культуры к неким «неизменным» рациональным началам, игнорирующим иррациональные «остатки» человеческого самосознания: «Истины разума, – писал философ, – и предписываемые им законы, которые в своё время и на своём месте были полезными и нужными, когда они становятся автономными, когда они освобождаются от Бога (veritates emancipatae a Deo), когда они облекаются в ризы вечности и неизменности – перестают быть истинами. Они окаменевают сами и всех, кто на них глядит, превращают в камень. Обыкновенному сознанию это кажется безумием. Это, если хотите, и есть безумие: как можно променять свет на тьму?»^[5]. Как и его «метафизический» брат Кьеркегор Шестов приемлет только экзистенциально-личностное понимание философской истины, неотделимой от существования конкретного человека, находящегося всегда в некоторой ситуации – переживания заботы и вины, отчаяния и страха смерти, одиночества... Отсюда истина есть не то, что человек знает, а то, кем он становится, с-бывается, кто он есть. Иначе говоря, истина, идея – всегда только мои. Причём моими они становятся только при условии, когда я могу ради них жить и даже умирать, то есть, когда мера моих убеждений оплачивается всегда моей же собственной, а не чужой, жизнью.

Тем не менее, согласия и разногласия столь разных по стилю философствования мыслителей-современников неизменно сопровождались взаимным вниманием к интеллектуальному дискурсу друг друга, уважительным отношением к их всё больше расходящимся позициям. Так, Э. Гуссерль, ознакомившись по немецкому изданию международного журнала «Логос» с напечатанной в нём работой Шестова «Скованный Парменид», написал: «Ваши пути – не мои пути, но вашу проблематику я понимаю и ценю»^[6]. Именно Э. Гуссерль после первых диалогов с Л. Шестовым, прояснивших разность позиций философов, советует ему прочесть. С.. Кьеркегора, отметив близость поднимаемых ими экзистенциально-философских проблем. Шестов же ещё в 1917 г. печатает в «Вопросах психологии и философии» статью о Гуссерле «Memento mori. По поводу теории познания Эдмунда Гуссерля», позже переведенную на французский язык и опубликованную в журнале «Revue philosophique» (1926, № 1/2). Спустя десяток лет, уже после смерти и самого Л.И. Шестова, журнал «Русские записки» публикует его статью «Памяти великого философа. Эдмунд Гуссерль» (1938, № 12; 1939, № 13). Нельзя не отметить также, что именно Льву Исааковичу принадлежит инициатива пригласить в Париж для чтения лекций Э. Гуссерля, которые и были прочитаны 23 и 25 февраля 1929 г. в Сорбонне. К сожалению, об этом факте практически не упоминают философы-феноменологи, однако именно с этих лекций начинается работа Э. Гуссерля над текстом, ставшим основой его знаменитых «Картезианских медитаций»^[7].

Почему я говорю о, казалось бы, обыкновенных биографических фактах, свидетельствующих в первую очередь о личном внимании к позициям симпатизирующих друг другу мыслителей? Дело тут, конечно, не в этой личной симпатии, а в том, что сопоставление идей, метафизические отклики на работы Другого, критические оценки опредмеченной в тексте философской мысли, вызывающей отклик, – согласие или, напротив, неприятие, представляют собой живой философский процесс рождения идей, вне которого не может быть развития культуры философского мышления, не может быть сообщительности разных духовно-интеллектуальных традиций. Тогдашнее поколение мыслителей прекрасно это понимало и нуждалось в таком общении, живило себя, свою творческую деятельность этими встречами. Следует сказать, что не только Шестов, но и самого Шестова неоднократно приглашали для чтения лекций в Базель, Берн, Берлин, Цюрих, Фрейбург. Вокруг философа, таким образом, невольно создавался своеобразный интеллектуальный круг, служащий, по сути, «мостом», связывающим философские сообщества разных стран внутри европейского культурного мира. В этот «мир», безусловно, входили, через мыслителя проявляясь, и философские традиции его вынужденно покинутой Родины. В этом отношении Лев Исаакович Шестов был, безусловно, философом диалога, не столько теоретически культивирующим принцип общения с другими как интерсубъективное измерение жизненного мира, сколько утверждающим диалог как принцип бытия человека в культуре. В нынешний век скоростей и электронных технологий выстраивание диалогов, казалось бы, упростилось, но и, к сожалению, опростилось – том аспекте, что не все контакты и связи можно назвать диалогами. Тем не менее, именно нашему тревожно-неспокойному времени, возможно, как никогда раньше, особенно становятся нужными шестовского уровня диалоги, встречи, «приёмы в честь…», только и позволяющие утверждать в непосредственном общении интеллектуалов творимую философией человечность как принцип связи традиций, культур, личностей.

Таким образом, философ не только учил диалогу, он жил им, следуя открытому правилу: «… философия трагедии находится в принципиальной вражде с философией обыденности, – писал Л.И. Шестов. – Там, где обыденность произносит слово «конец» и отворачивается, там Нитше и Достоевский видят начало и ищут»^[8]. Шестов и сам, вопреки человеческому разуму, рассудочно устанавливающему запреты, невозможности, препятствия: «Человеческий разум, человеческая мудрость, человеческая нравственность, присвоившие себе право окончательного, последнего суда, говорили ему: ты раздавлен, ты погиб, тебе нет спасения, у тебя нет надежды. Повсюду, куда он ни обращался, он слышал эти холодные, безжалостные слова»^[9], начинал диалог и выход из безвыходности находился, хотя бы в том смысле, что находились основания, примиряющие человека с трагичностью его бытия.

Этот шестовский характер, жизненную и мировоззренческую позиции философа очень точно подметил Р.В. Иванов-Разумник, предложив название, к сожалению, так и ненаписанной им статьи – «Спящие и бодрствующие». Именно среди последних он находит место Шестову, отметив, что тот – не просто «бодрствующий», но никогда не спящий: «Оглянитесь кругом. Блок бодрствовал чуть ли не с младенческих лет. И Белый тоже (вчитайтесь в «Котика Летаева»!), и Толстой, и Чехов, и точно так же Лев Шестов. Не в писаниях его дело, а в их духе! Самое тихое, спокойное и мирное, казалось бы, у него насквозь пронизано грозой и бурей. Читаешь, читаешь и вдруг замрёшь в смятении. Так вот оно как! <…> Нет, что и говорить, Лев Исаакович Шестов из бодрствующих – бодрствующий» (курсив мой – Т.С.)^[10].

Это размышление о «спящих» и «бодрствующих» интеллектуалах, пожалуй, и до сих пор актуально. «Спящие» в этой своеобразной классификации Иванова-Разумника – те, кто видит, «не видя» того, что не надо видеть, и не чувствуя ответственности за то дело, в котором принимали участие. Ведь «участвовали» они, как оказалось, исключительно для того, чтобы о себе побеспокоиться, а вот результат «дела», сложившееся положение других, следствия содеянного их уже и не касаются. О такого рода «спящих» Иванов-Разумник (в изложении своего друга А.З. Штейнберга) высказывается так: «То, что уже при них готовилось в мире, в чём они, того не сознавая, сами участвовали, нисколько, ну ни единым краешком, их не задело; жизнь для них продолжает идти нормальным ходом, а они горько жалуются, что сквозит, что дверь сорвалась с петель; об урагане же, который сорвал дверь с петель, они не знают и знать не хотят»^[11]. То есть, «непроснувшиеся» интеллектуалы – это те, кто не желает видеть реальность: «Ну, разве не видно и не слышно сразу, что Мережковский, например, продолжает убаюкивать самого себя своей незатейливой колыбельной песенкой – бездна вверху и бездна внизу, две нити вместе свиты; колыбелька качнётся влево, колыбелька качнётся вправо, а Дмитрий Сергеевич Мережковский и ныне там...»^[12]. В этих размышлениях друга Шестова Р.В. Иванова-Разумника невольно слышится горечь от неусвоенных уроков, преподанных философией трагедии Льва Исааковича. Но кто же усваивал тогда и усваивает сейчас уроки минувшего или хотя бы пытается это делать? Всё сызнова, всё с «чистого листа», все ошибки «свои» – и неважно, какими жертвами они были или будут оплачены…

Вот в этих сложных социально-исторических обстоятельствах, требующих от личностей самостояния, философ Шестов находит точную «формулу» связи человеческих поколений, духовных традиций, но главное – универсальный способ личностного бытия – «странствование по душам»^[13]. Его часто называют шестовским «методом» историко-философского познания. Безусловно, это метод, но менее всего хочется именно так обозначать созданные философом «странствования» – уж слишком «холодное» и далёкое от чувственных переживаний собеседника в себе понятие – метод. Для меня «странствование по душам» – это в ы х о д, позволяющий жить в трагических обстоятельствах, находя при этом путь к Другим. Смысл этого «выхода» можно было бы описать так – «невыносимо «легко»» (воспользуюсь образом М. Кундеры) со-бытийствовать с далёкими «ближними»? – Найди близких дальних!

Иначе говоря, соседствуй в диалогах с Другими – с теми, кто дорог, без кого жизнь неполна и неинтересна. Неслучайно, Л.И. Шестов подчёркивал, что каждый философ должен был бы вменить себе «в священную обязанность» следующие допущения: «Первой его заповедью должно быть не то, что говорил Гегель, а другое: ты должен знать, что то или иное твоё слово может спасти или погубить твою душу, а может быть, и весь род человеческий»^[14].

Отсюда в этих «странствованиях», часто горьких, безнадежных, человек научается не только выдерживать экзистенциальные напряжения человеческого бытия, но и научается принимать трагедии: «Уважать, – как пишет философ, – великое безобразие, великое несчастье, великую неудачу! Это последнее слово ф и л о с о ф и и т р а г е д и и. Не переносить все ужасы жизни в область Ding an sich, за пределы синтетических суждений б priori, а уважать!»^[15]. Философ решается говорить с людьми о трагических ситуациях и возможности жить в них, не страшась неизвестности и отсутствия привычного порядка жизни: «Идея хаоса пугает людей, ибо почему-то предполагается, что при хаосе, при отсутствии порядка, нельзя жить»^[16]. Подчеркну, что этим шестовским «методом» странствования по душам позже воспользовался А. Камю, принимая в себя и разбирая смыслы высказывания, на сей раз, самого Льва Исааковича: ««Единственный выход там, где для человеческого ума нет выхода. Иначе к чему нам Бог? К Богу обращаются за невозможным. Для возможного и людей достаточно». Если у Шестова есть философия, то она резюмируется этими словами»^[17], – отметил французский философ-экзистенциалист.

В его же, шестовских, «странствованиях по душам» особое место занимали Л.Н. Толстой и Ф.М. Достоевский, А.П. Чехов и И.С. Тургенев, С. Кьеркегор и Ф. Ницше, Плотин и бл. Августин, Б. Паскаль и Б. Спиноза, а в последние годы жизни Лев Исаакович увлёкся Востоком (индийской философией, «Упанишадами», буддизмом). По сути, понятием – «странствование по душам» – Шестов обозначил духовный интерес человека к Другому, инаковому, значимому не менее тебя самого, поняв, что именно через это о б щ е н и е с другими только и формируется как пространство культуры человеческого мышления, размышления о жизни, а ещё точнее – вчувствования в жизнь, так и слитость (или слитность) экзистенциальных состояний, ментальностей, индивидуальных духовно-культурных идентичностей личностей, разделённых часто во времени да и в пространстве.

Наверное, в размышлении вослед… можно и нужно было бы ещё раз «перепеть» главную тему философа Шестова. Нет, речь не идёт ни о беспочвенности, адогматизме, антирационализме или асистемности его философии – всё это данности шестовского философского стиля мышления. Главную тему философа я бы обозначила иначе – последовательное, настойчиво проводимое утверждение необходимости укоренения в культуре и бытии (ибо не выжить! – как всем, так и каждому) трудной любви к отдельному человеку. В мире всё более агрессивно проявляющихся человеческих страстей и властных воль, массовых действий, не сдерживаемых никакими культурными скрепами, и потому легко приводящих к репрессивно реализующимся утопиям и историческим трагедиям, отдельный человек оказывается незащищённым ничем и никем. Эта ситуация заставляет переосмысливать и традиционное понимание философии.

Согласно философу, личностная человеческая уязвимость в новейшую эпоху всеобщих надежд на прогресс и отдельное (индивидуальное) «счастье» связана, по сути, с ложным, иллюзорным пониманием свободы, призыв к которой оборачивается лишь «новой» формой рабства: «Пока философия имеет своим началом удивление, она получает своё завершение в «понимании». Но когда к ней приходит со своими вопросами, сделанными из lugere et detestari^[18], отчаяние – что может дать человеку «понимание»? Все «дары», которыми похваляется обычно разум, – мудрость, справедливость, красноречие – бессильны против отчаяния, знаменующего собой конец всяких возможностей, последнюю безысходность. Мало того, обнаруживается, что эти дары – не союзники, а беспощадные враги – слуги «тирана, заставляющего человека служить дьяволу»»^[19]. Как видим, философ призывает к переосмыслению, критическому пересмотру традиционных и, казалось бы, устоявшихся понятий – разума, свободы, истины, субъективности, всеобщего, так как «У человека есть, должна быть неизмеримо большая, качественно иная свобода: не выбирать между добром и злом, а избавить мир от зла»^[20]. Отсюда рождается шестовская тема борьбы с «всемством».

Человек угнетаем «всемством» – и в этом главная его беда. Термин Ф.М. Достоевского «всемство» становится для Л.И. Шестова результирующим путь «классической» европейской философии понятием, заслуживающим критической оценки. «Всемство» исходит из трансцендентально понятой субъективности, не замечающей отдельность, личностность, неколлективность человеческого бытия: ««Зачем мрачная косность разбила то, что всего дороже? – пишет он (Достоевский – Т.С.) в «Кроткой». – Я отделяюсь. Косность! О природа! Люди на земле одни – вот беда». Достоевский, как и Киргегард, «выпал из общего» или, как он сам выражается, из «всемства». И вдруг почувствовал, что к всемству нельзя и не нужно возвращаться, что всемство – т.е. то, что все, всегда и везде считают за истину, есть обман, есть страшное наваждение, что от всемства, к которому нас призывает наш разум, пришли на земле все ужасы бытия»^[21].

В этой эмоционально насыщенной фразе Шестова читается практически вся его философия трагедии – это и оппозиция классическому рационализму, создающему теоретические условия «идеологизации» и «утопизации» мышления; это и анализ условий порабощения отдельных «умов» одномерно и унифицировано толкуемых «всеобщим» разумом; это и неприятие собственно разума как «единственного» средства познания и жизненной ориентации человека, вне учёта таких иррациональных начал самосознания как воля, вера, экзистенциалы одиночества, страха; это и поиск истины, которая всегда будет значима лично для меня и ради принятия которой человек готов пройти круги страдания и смертельных угроз. Сам философ ради открывающейся ему истины оказался готовым и к одиночеству (среди друзей), и к жизни в отдельности (или отделённости) от всех других, не принимающих его сомнения и критические оценки предшествующей философии.

«Модерная» философская культура, принципы «классического» дискурса становятся для Л.И. Шестова главными «объектами» интеллектуальных атак. И делает он это с таким интеллигентно-интеллигибельным изыском, с такой едва проглядывающейся в тексте горько-мягкой иронией, что теряешься в догадках – уж не «похвала» ли это перестающему напрягать себя мыслью и жаждущему покоя (как будто немыслие способно этот «покой» обеспечить…) типично «современному» для «эпохи масс» человеку? «Современный ум, – утверждает философ, – не выносит философии, предлагающей ему несколько основных принципов. Он стремится во что бы то ни стало к монизму – к объединяющему, как у нас говорят, вернее, – к единому началу. Он даже с трудом уже выносит дуализм: нести на себе два принципа уже ему кажется слишком большим бременем. И он всячески ищет себе облегчения, он готов даже в случае нужды принять на веру какую-нибудь тонкую нелепость, лишь бы не считаться со сложностью. Дух и материя – это так много: не лучше ли что-нибудь одно – либо дух, либо материя? Или, в крайнем случае, не лучше ли всего признать, что дух и материя суть разные стороны одной и той же сущности?»^[22]. Как разъясняет философ, теоретическое господство однозначно, односущностно толкующего бытие «монизма» подвело и к навязанной этим принципом одномерности человеческого самосознания, по сути – к «идеологичности» (власти «одной» идеи) в понимании человеком своего жизненного мира, обеднённого в этом случае индивидуально-личностными да и коллективными проявлениями, разнообразными культурными формами и практиками, говоря современным языком. То есть, идеологически обоснованный «монизм» породил «систему» незнания, по сути, невежественного отношения к идеям, что не могло не провоцировать как агрессию по отношению к другим, исповедующим иные идеи, так и общий принцип социальной репрессивности, идущий «от идей».

В целом же такого рода мыслительная культура создавала да и создаёт грандиозные утопические проекты преобразования человека и его традиционного мира, в оппозицию к которым в первую очередь и выступил современный философский постмодернизм. Следствием же этой тенденции стало воспроизведение превращённых (в этом смысле – не создающих человечность отношений) форм культуры. И вновь Л.И. Шестов горько ироничен в констатации «результатов» господствующего мировоззренческого «модернизма»: «История духовной жизни народов, история «культуры» говорит нам о таких проявлениях жестокости, – подчёркивает он, – сравнительно с которыми готовность казнить на эшафоте десяток или несколько десятков своих ближних начинает казаться пустяками. Я имею в виду отнюдь не бичей народов – Тамерланов, Аттил, Наполеонов, и даже не католическую инквизицию. До этих героев меча и костров нам нет дела – что общего у них с философией? Нет, здесь речь идёт о героях духа, о проповедниках добра, истины и всего прекрасного и высокого, о провозвестниках идеалов, людях, до сих пор считавшихся исключительно призванными к борьбе со всеми злобными, «дурными» проявлениями человеческой натуры. Имён я называть не буду, и у меня есть на то свои очень важные основания. Ибо если уже говорить, то пришлось бы сказать многое такое, о чём до времени не мешает и помолчать. Но ведь и не в именах дело, а в величайшем событии, происшедшем в моральной жизни народов – развившемся незаметно, исподволь, как будто без всяких усилий со стороны отдельных личностей – в нарождении идеализма»^[23].

Не принимая такой вариант философского размышления, который принято называть «модерным», Л.И. Шестов и выказывает иррациональность мышления, множество и иных возможных, содержащихся, сосуществующих в культуре голосов, а главное – пытается «раскрыть» классическую систему, то есть показать выходы из неё, указать на принципиальную не-закрытость философского знания. Шестов говорит как бы в противовес всему тому, что и как принято говорить, понимая «правильное» (как сложившееся и устоявшееся), но не принимая его: «Философы, естественно, ценят свои системы очень высоко: нелегко они им даются, на них ухлопывается целая жизнь. Да и спрос на мировоззрения велик. Человек, действительно, хочет «понять» мир – и иногда так сильно хочет, что желание заглушает в нём всякую способность критически относиться к представленным доводам, и он с восторгом приветствует даже слабую аргументацию»^[24].

Подводя итог, можно утверждать, что неординарный шестовский ум изменял и изменил культуру философствования. Философ спешил высказаться по-своему, вне утвердившихся «железобетонно» в сознании людей традиций – неслучайно многие почитатели и исследователи творчества Шестова отмечали, что его главная тема – заботы о человеке, о культуре человечности, как бы перетекала из книги в книгу, которые становились книгами вопросов, а не готовых, уже заданных кем-то ответов – поэтому-то произведения Льва Исааковича остаются для читателей и сейчас о т к р ы т ы м и...

Привнесённая же Шестовым новизна философствования состояла, прежде всего, в его мышлении без «всемства», искусственного «заединства», но обо всём, что значимо для отдельного человека само по себе, без каких-либо внешних подпорок и ложных идейных прельщений. Возможность такой личностной самостоятельности, а лучше скажем – стоятельности человека само – и есть, пожалуй, самая большая заслуга философа Льва Шестова.

 

…люди ніколи не перестануть читати літературні твори,

оскільки саме в них ми шукаємо формулу, здатну

надати сенс нашому існуванню.

Умберто Еко

 

Яка мета вивчення літератури в школі, як залучити до читання сучасних школярів і взагалі, чи залишається читання художніх творів таким вже важливим і необхідним у часи «суцільного інтернету», яку особистість формує школа… – ці та інші питання хвилюють сьогодні не тільки чиновників від освіти, загальну педагогічну спільноту, а, мабуть, й усіх небайдужих українців.

Спробуємо проаналізувати реальний стан викладання шкільних літературних дисциплін і наблизити відповіді на ці запитання…

Вивчення літератури в школах України сьогодні відбувається в особливих умовах… Якщо говорити про глобальні світові процеси, то це: війни, що розгортаються у різних куточках нашої планети, і світова економічна криза; інформаційна (технологічна) революція і зміна культурних канонів суспільства; тенденція до глобалізації у сучасному світі на тлі боротьби за збереження самоідентифікації окремих народів і етносів; загроза повернення тоталітарних режимів та відстоювання демократичних цінностей людства. Якщо ж говорити про окремі небезпеки, що відбуваються у культурній і освітянській сфері, то однієї із найбільших з них є загальна криза читання у світі.

На фоні цих викликів сучасного світу у школах України, яка продовжує боротьбу за свою НЕЗАЛЕЖНІСТЬ в умовах гібридної війни, паралельно викладаються курси української і зарубіжної літератури, що покликані відкрити учню шлях до ПРЕКРАСНОГО, через твори мистецтва наповнити його ДУХОМ СВОБОДИ та СИЛОЮ ЛЮБОВІ, переконати, що справжні ДОБРО та СВІТЛО завжди перемагають, навіть в найтяжчі часи, в період найважчих випробувань. І завданням учителя-словесника стає просвітити та збагатити культурою своїх учнів. А культура, згадаймо слова всесвітньо відомого Миколи Реріха, «є зброєю Світла. Культура є спасінням. (…) Тому і радісна нива культури. Радісна навіть в найважчих справах. Радісна навіть у напружених битвах з самим темним невіглаством».

Отже, сьогодні важливо визначити основну парадигму шкільного курсу літератури, відповідно, ЩО і з ЯКОЮ МЕТОЮ треба вивчати на уроках літератури.

«Українська література» і «зарубіжна література» як націєтворчі шкільні дисципліни

Зважаючи на процеси глобалізації, що відбуваються у сучасному світі, слід звернути увагу на необхідність збереження ідентичності кожної національної культури. Звернімо увагу на слова нашого співвітчизника Миколи Бердяєва про те, що «культура ніколи не була і не буде абстрактно-людською, вона завжди конкретно-людська, тобто національна, індивідуально-народна і лише у такій своїй якості йде до загальнолюдської… Національне і загальнолюдське у культурі не може бути протиставлене. Загальнолюдське значення мають саме вершини національної творчості».

Мультикультурний світ, розмитість культурних кордонів, самопроникнення різних культур – все це сприяє тому, що ваги набуває проблема збереження культурного коду нації, формування самоідентифікації особистості. Сьогодні, можливо, як ніколи важливо розібратися у тому, «Хто я є? Де мій дім? Кого я люблю?».

Виходячи із умов, у яких сьогодні знаходиться Україна, виховання молодого громадянина-патріота своєї держави стає одним із найголовніших завдань. І значення літературних курсів тут важко переоцінити, адже, як відомо, патріотизм не з’являється просто ні з чого, він зростає, насамперед, на рідному ґрунті.

Шкільні курси української (оригінальна) і зарубіжної (перекладна) літератури – це явища рідної культури. Обидві ці дисципліни вивчаються рідною українською мовою. Через художні твори, які читають учні за шкільною програмою, розширюються їхні обрії володіння рідною мовою. І якщо у курсі української літератури вони дізнаються про долі українських майстрів художнього слова і читають їх вершинні твори, то під час вивчення зарубіжної літератури завдяки чудовим україномовним художнім перекладам творів світового красного письменства у них є можливість через «інше» («чужу культуру») краще пізнати «своє» («рідну культуру»), побачити її світовий контекст, відчути зв’язки з усім цивілізованим світом, усвідомити власний внесок в його розбудову. Крім того, у такий спосіб створюються умови для усвідомлення ролі художнього перекладу для розвитку культури нації, унаочнення твердження М. Рильського про те, що «переклад … є фактом рідної культури».

А ще, читаючи твори зарубіжної літератури, школярі дізнаються про долі перекладачів, які за тоталітарних режимів почасти ціною власного спокою, добробуту, а подекуди і життя, відкривали українському читачеві справжнє «вікно у інший світ». Наведу лише два, як на мене, яскравих приклади. Так, читаючи твори Ф. Шиллера чи роман «Дон Кіхот» Мігеля де Сервантеса школярі дізнаються про «скромного генія» українського перекладу, як називали Миколу Олексійовича Лукаша (1919-1988), якому довелося пережити вимушений «позадрукований період», після того, як він 1973 року заступився за літературознавця Івана Дзюбу, засудженого за «антирадянську» працю «Інтернаціоналізм чи русифікація?». Справжній майстер українського перекладу Григорій Кочур наголошував: «Перекладацька діяльність Миколи Лукаша – це вершина української літератури. Одна з вершин, яку можемо представити цілому світові». І саме на уроках зарубіжної літератури учні дізнаються про цю «вершину».

Під час вивчення літератури епохи Античності або поезії О. Пушкіна учні відкривають для себе долю Миколи Костянтиновича Зерова (1890-1837), який 1935 року був засуджений за «антирадянську діяльність» до 10 років позбавлення волі, відбував незаслужене покарання на Соловках, а 1937 року розстріляний. М. Зеров, стверджуючи, що «ми повинні широко і ґрунтовно зазнайомитися з культурним набутком інших народів, з усім, що може поширити і запліднити наш власний досвід», по суті, сформулював одне із головних завдань вивчення зарубіжної літератури в школі, оскільки цей шкільний курс, поява якого стала можливою лише з набуттям Незалежності в Україні, сприяє формуванню полікультурної особистості, яка живе в цьому мультикультурному світі і має бути не просто толерантною до чужої культури, а і навчитися її поважати.

Тому сьогодні принцип діалогу культур має стати пріоритетним у процесі вивчення української і зарубіжної літератури в школі. Реалізація цього принципу, що передбачає взаємодію культур на основі визнання обопільної самоцінності, сприятиме вихованню полікультурної особистості, справжнього громадянина своєї держави і світу в цілому. Одним із головних завдань вивчення літератури в школах України має стати організація діалогу з представниками різних національних традицій, підкреслюючи світовий контекст певної національної літератури, твори якої вивчаються.

Оскільки однією із головних проблем будь-якого діалогу є проблема розуміння, звернімо увагу на фактори, які блокують успішний діалог культур:

наявність певних негативних стереотипів, упереджень етнічного характеру;

сприйняття чужої (іншої) культури з позицій її меншовартості;

наявність лакун під час сприйняття іншої культури (лакуни – елементи національної специфіки художнього твору, що ускладнюють розуміння деяких фрагментів твору інокультурним реціпієнтом);

розмитість кордонів близьких культур;

відсутність необхідних психолого-педагогічних умов створення діалогу (важливо наголосити, що діалог протистоїть авторитарності, одноманітності, будь-яким догматичним висловлюванням, заперечує авторитаризм, увиразнює необхідність чисельності особистісних позицій).

Сьогодні доцільно у доступній для учнів формі розкривати контактні, типологічні та генетичні міжлітературні зв’язки, виявляти роль українських письменників і перекладачів у творчості майстрів інших народів. Це буде сприяти, з одного боку, виявленню самоідентичності українського учня-читача, а, з іншого боку, формуванню відчуття полікультурності юної особистості.

Отже, і українська література, і зарубіжна несуть на собі націєтворчу функцію. Ці україноцентричні предмети безпосередньо формують світогляд людини, прищеплюють їй патріотичні почуття.

Про загрозу повернення тоталітарних режимів і роль шкільних курсів літератури

Замислимося, чому сучасна людина, що є представником так званої «цифрової епохи», все ж таки не відмовляється від читання, чому ми продовжуємо сприймати читання як вагомий аспект розвитку особистості?

Вочевидь, читання не зникає з кола наших інтересів тому, що воно формує читача-інтерпретатора, людину з розвинутим критичним мисленням. У цьому і полягає стратегічно важливе завдання вивчення літератури у школі.

Якщо ми дамо приблизну характеристику такому учню-інтерпретатору, то зазначимо, що він, зазвичай:

 – нічого не приймає на віру, все піддає сумнівам і аналізує;

 – вміє не погоджуватися і відстоювати свою позицію;

 – зіставляє різні факти і явища;

 – у нього розвинуто критичне мислення і уява.

Сьогодні, як ніколи, актуальними є слова про те, що люди, які читають, завжди будуть керувати тими, хто дивиться телебачення. На жаль, у сучасному світі ми стаємо свідками, як медіа можуть відігравати не тільки конструктивну, але й деструктивну роль, використовуючи засоби чорної риторики, тотальної маніпуляції свідомості. Тому роль вдумливого критичного читання важко переоцінити. І сучасне суспільство надає школі замовлення на формування вільної особистості з розвинутим критичним мисленням, здатної протидіяти масовій маніпуляції і психозу.

 Функції розвитку критичності мислення під час читання засвідчують і аналітики, і вчені, і письменники.

Так, англійський письменник Ніл Гейман в лекції «Чому наше майбутнє залежить від читання» наголошує: «Коли ви дивитеся телепередачу або фільм, ви бачите речі, які відбуваються з іншими людьми. Художня проза – це щось, що ви створюєте самі з 33 літер і кількох знаків пунктуації. І тільки ви, використовуючи свою уяву, створюєте світ, заселяєте його і дивитесь навколо чужими очима. Ви починаєте відчувати речі, відвідувати місця і світи, про які б і не дізналися. Ви усвідомлюєте, що зовнішній світ – це теж ви. Ви стаєте кимось іншим, і коли настає час повернутись у свою реальність, щось всередині у вас змінюється назавжди.

Література може показати вам інший світ. Вона може відвести вас туди, де ви ніколи не були. Один раз відвідавши ці дивовижні світи, ви ніколи не зможете бути повністю задоволені оточенням, в якому виросли. Невдоволення – це хороша річ. Невдоволені люди можуть змінювати і покращувати все навколо, робити світ кращим, робити його іншим» [2].

Перуанський письменник, лауреат Нобелівської премії Маріо Варгас Льоса під час зустрічі зі студентами у Київскому національному університеті імені Т. Шевченка підкреслив: «Література відкриває нам очі, показує, який складний цей світ. Дає інше життя. Тому вона є вічною. Хороші книжки породжують критичне ставлення до світу. Література також завжди була інструментом у боротьбі з диктатурою».

Сьогодні вивчення літератури покликане залучити школяра до процесу суб’єктивізації знань, пізнання оточуючого світу і самого себе у процесі навчання. Тому рівноправний діалог, плюралізм поглядів усіх учасників навчального процесу мають стати пріоритетними у школі. Це врешті решт має сприяти народженню у свідомості учнів «власного тексту», збагаченого особистісним «Я». Отже, мова йде про читання, яке формує самостійність думки, уміння інтерпретувати (перекладати на мову власних понять і вражень).

Тому під час вивчення літературних курсів важливо створити умови, коли школярі вчаться накопичувати свої спостереження над текстом, робити узагальнення, коли початкове сприйняття читачем художнього твору корегується та поглиблюється під час обговорення, пріоритетним стає обмін думок між усіма учасниками навчального процесу. Це буде спрямовувати учнів на корегування власної оцінки твору, вміння вести дискусію, робити аргументовані висновки, тобто розвивати ті навички, які незалежно від розвитку сучасних технологій, потрібні сучасній людині.

Отже, не історія літератури певного періоду, а художній світ цієї літератури, що сприймається і декодується учнем-читачем ХХI століття, має бути покладений в основу сучасного вивчення літератури в школі. Формування особитісного ціннісного ставлення до людини та оточуючого світу на основі прочитаних художніх творів – це одна із основних цілей вивчення літератури в школі.

Слід наголосити, що такий аспект читання зовсім не протирічить його природі, яка є поліфонічною, багатозначною, і школярам доцільно показати художній твір як «незавершену завершеність», яку наповнює смислом, а значить інтерпретує, сам читач.

Як наголошує сучасна російська письменниця і педагог, автор популярної сьогодні повісті «Коли відпочивають янголи», Марина Аромштам, «метою читання має бути особистісне сприйняття літературного тексту, що виявляється в здатності висловитися про прочитане, «… але не в форматі «письменник – геній/ворог народу/ наше все – відобразив прагнення народу/вузько-суб’єктивний погляд», а в стилістиці «мені це підходить/не підходить», «мене це хвилює/не хвилює», «мені від цього боляче/мені байдуже». Здається спрощення. Але воно потребує чесності і навіть самовідданості.

А наступний крок – уміння пояснити, чому тобі від цього боляче чи цьому тебе це так сильно хвилює. Не те, що хотів сказати письменник (письменник не завжди сам це розуміє, а іноді його бажання сказати щось протирічить тому, що він дійсно сказав), а що я, конкретний читач, зумів винести із висловленого» [1].

Отже, мова йде про читання, яке формує самостійність думки, уміння інтерпретувати (перекладати на мову власних понять і вражень).

І саме на уроках української і зарубіжної літератури учні вчаться виокремлювати смисли із прочитаного, формувати власні судження, давати аргументовану оцінку не тільки художньому твору, але й усьому, що його оточує.

Американський журналіст і письменник Джеймс Глік, автор бестселеру «Інформація. Історія. Теорія. Потік» наголошує: «Ми маємо усвідомлювати, що інформація і знання – різні речі. Уся інформація світу може бути у смартфоні у вашій кишені, але це не робить вас розумнішим. Ви маєте відкинути усе, що несуттєво, і виокремити те, що важливо, – це здатність, яку потрібну у собі розвивати. Перевтілення інформації у знання – робота, яку треба робити, знання не даються самі по собі. Велика спокуса задати запитання ГУГЛу і отримати на нього просту відповідь, але ніхто не дасть гарантії, що це правильна відповідь. Ми можемо віддати на аутсорсінг пам’ять, розрахунки, ще щось, але це не означає, що людське мислення стирається з інформаційної картини. Людині залишається найвідповідальніше завдання – виносити судження, вирішувати, у що можна вірити, а у що ні» (http://ru.krymr.com/content/article/27764125.html).

 Важко не погодитися з тим, що уміння виносити судження – це одна із головних вимог нашого інформаційно насиченого часу. Прослідкуємо, які уміння, що необхідні сучасній особистості, формуються під час вивчення літературних курсів у школі:

 – знайти потрібну інформацію;

 – виокремити смисли із прочитаного;

 – зіставити цю інформацію з вже отриманими знаннями;

 – порівняти прочитане з власними уявленнями про оточуючу дійсність;

 – зробити висновки щодо отриманих нових відомостей;

 – дати власну оцінку, вміти аргументувати свою позицію конкретними прикладами;

 – вести діалог і полілог про прочитане з різними його суб’єктами (автором, твором, перекладачем, літературним персонажем, іншими читачами);

 – вибудовувати власні судження.

Як бачимо, це уміння, які сьогодні потрібні сучасній людині у будь-якій діяльності (вони закладені і у завданнях ЗНО, і міжнародних екзаменах, наприклад, IELTS, TOEFL, міжнародних дослідженнях типу PISА та інших).

Тому сьогодні першочергове завдання вивчення літературних курсів полягає не в накопиченні певних літературних відомостей, а у пізнанні себе і світу через читання, отриманні естетичної насолоди від зустрічі з мистецтвом, вмінні самостійно інтерпретувати, а значить перекладати літературні явища, а згодом і все, що нас оточує, на мову власних вражень та понять.

І сьогодні в умовах гібридної війни, яка, на жаль, ще продовжується, коли йде битва, насамперед, за голови нації, дуже небезпечно інтегрувати (а значить, у будь-якому випадку, скорочувати, асимілювати) предмети, ті, які безпосередньо формують світогляд молодої особистості.

Яку особистість молодого українця ми хочемо сформувати?

Американський фізик японського походження Мітіо Каку, відомий як активний популяризатор науки, автор декількох бестселерів («Фізика майбутнього», «Фізика неможливого»), вважає, що у наближчому майбутньому навчання вже не буде базуватися на запам’ятовуванні. Викладач зі світовим ім’ям переконаний, що сьогодні потрібно розвивати ті здібності, які не доступні роботам: креативність, уява, ініціатива, лідерські якості [3].

Ми усвідомлюємо, що у нашу цифрову епоху у світі бракує таких особистостей, як Стів Джобс. Його гасло «Думай інакше!», а значить – не так, як усі, без догм і шаблонів, пропонуй різні варіанти рішення одного і того самого завдання, призвели до того, що С. Джобс був не тільки одним із найуспішніших особистостей ХХІ століття, а й зміг для багатьох сучасних молодих людей стати справжньою «іконою часу».

Таким чином, ми сьогодні має враховувати те, що головними завданнями освіти стають:

моделювання індивідуальної освітньої траєкторії учня, тобто мова йде про адаптивне навчання;

створення індивідуального бекграунду учня (тобто всього, що стосується його життя, інтелектуального рівня, культурної підготовки, ступеня освіченості, життєвого та професійного досвіду);

формування здатності learning to learn – навчання вчитися протягом усього життя;

розвиток дивергентного мислення, що означає можливість бачити велику кількість рішень одного і того самого завдання;

формування розвинутого критичного мислення, здатності створювати власні інтерпретації всьому, що його оточує.

Зважаючи на це, потрібно наголосити, що за останніми дослідженнями англійських неврологів і психологів, читання художніх творів діє на мозок, як ракетний прискорювач. Професор англійської літератури Філіпп Девіс зазначає: «Дослідження показують, що літературі під силу відкривати нові горизонти свідомості, формувати думки, їх грані і зв’язки як у молодих, так і у дорослих людей» [4]. Зокрема, невролог С’юзан Грінфілд доводить, що ніщо так не розвиває дитячий мозок, як художня книга, що є каталізатором розумових процесів (https://www.adme.ru/svoboda-psihologiya/chem-bolshe-chelovek-chitaet-v-detstve-tem-bolshe-zarabatyvaet-v-buduschem-1290715/) .

Тому, якщо ми не хочемо, щоб наші молоді українці ставали у майбутньому дешевою робочою силою на заході, якщо ми прагнемо того, щоб у нас зростали свої «джобси», то скорочувати або інтегрувати шкільні літературні курси не можна.

Отже, зважаючи на світоглядне, виховне, націєтворче значення шкільних літературних курсів, вважаю, що ці дисципліни в своїй державі, яка продовжує боротися за НЕЗАЛЕЖНІСТЬ, мають вивчатися повноцінно і автономно.

Що стосується освітніх реформ, то вони, безумовно, конче потрібні, але реформи справжні, виважені, сучасні, що будуть відбуватися у ході широкого професійного діалогу, без руйнації накопиченого роками позитивного досвіду шкільного вивчення літератури і руйнації власних національних інтересів.

ЛІТЕРАТУРА:

Аромштам М. Чтение как понимание [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://www.papmambook.ru/articles/638/

Гейман Н. Чому наше майбутнє залежить від читання. – [Електронний ресурс] – Режим доступу: http://uainfo.org/blognews/420599-chomu-nashe-maybutnye-zalezhit-vd-chitannya.html

Каку М. Учеба уже не будет базироваться на запоминании – [Електронний ресурс] – Режим доступа: http://22century.ru/docs/michio-kaku

Павперов А. Как меняется чтение в цифровую эпоху – [Електронний ресурс] – Режим доступа: http://www.michelino.ru/2015/09/blog-post_26.html

 

 

Семен Абрамович – поет, доктор філологічних наук, професор, визначний фахівець у галузі філології, богослов’я, культурознавства, українознавства, риторики, автор біля 370 наукових праць, керівник наукової школи «Літературний текст у контексті культури: проблеми рецепції та інтерпретації». Займається він також живописом і графікою. Автор низки мемуарно-сатиричних оповідань, вміщених у збірках «Consecutio temporum» («Узгодження часів») та «Fecit» («Зробив»).

Дмитрий Аверьянов родился в 1984 году. Проживает в Крыму. Публиковался на сайте «Полутона», в сетевом журнале «TextOnly», в региональной рубрике журнала «Воздух», в журнале «©П».

Анна Агнич – киевлянка, сейчас живет в Бостоне, работает бизнес-аналитиком. Ее рассказы и повести печатаются в журналах и альманахах Украины, Канады, Израиля, Германии, России и США. В Бостоне недавно вышел сборник новелл «Девочка в окне».

Татьяна Аинова родилась и живёт в Киеве. По образованию математик. Автор пяти книг стихов. Стихи и проза публиковались в журналах, альманахах Украины, России, США, Германии.

Олег Андрос – писатель-фантаст, журналист, участник и исследователь эко-движений. Кандидат политических наук. Автор сборника рассказов «Здесь побывали люди» (М.: LAT & K, 2009), повестей «Бездорожье» (2006), «Кошачье племя» (2006). Соавтор художественной книги «Территория Духа» (в соавторстве с А. Комаровой) и двух природоохранных пособий. Родился и живет в г. Киеве.

Соня (София) Атлантова. Родилась 14 декабря 1981 года в Киеве. Училась в Государственной художественной средней школе им. Т. Г. Шевченко и в Национальной Академии изобразительного искусства и архитектуры. Работает в области монументальной и станковой живописи, а также книжной графики. Участник ряда выставок в Украине и за рубежом.

Евгения Джен Баранова – поэт, прозаик, журналист. Родилась 26 марта 1987 года. Родной город – Ялта. Произведения публиковали «Юность», «Дальний Восток», «Плавучий мост», «Кольцо А», «Зинзивер», «Новая реальность», «Дети Ра», «Зарубежные задворки», «Лиterraтура», «Журнал Поэтов», «Южное сияние», «45-параллель» и другие издания. Участник 19-го Международного Форума издателей во Львове. Участник Совещания молодых писателей при Союзе писателей Москвы (2015). Член Союза писателей Москвы, Южнорусского Союза Писателей, Союза писателей XXI века. Проживает в Москве.

Наталя Бельченко – поетка, перекладачка. Народилася 1973 року в Києві. Працювала в Інституті мовознавства ім. О. О. Потебні НАН України. Закінчила філологічний факультет Київського університету ім. Тараса Шевченка. Авторка семи збірок віршів. Її поезії перекладалися німецькою, французькою, англійською, болгарською, корейською, голландською, польською мовами та друкувалися у виданнях відповідних країн. Лауреатка літературної премії Губерта Бурди (Німеччина, 2000), літературної премії ім. Миколи Ушакова (2006), премії ім. Леоніда Вишеславського «Планета Поета» (2013), перекладацької премії «Метафора» (2014). Брала участь у численних фестивалях, зокрема у фестивалі «Час поетів» (Люблін, 2014), здійснила проект «Поетична мапа Києва» у Кракові. Стала одним з переможців (3 місце, українська мова) Міжнародного конкурсу на найкращий переклад поезії Віслави Шимборської російською, білоруською та українською мовами (Вроцлав, 2015). Живе в Києві.

Татьяна Бонч-Осмоловская. Родилась в Симферополе. Глава Ассоциации «Антиподы. Русская литература в Австралии». Организатор Австралийских фестивалей русской литературы «Антиподы» (Сидней 2006, 2008, 2010 – 2011) и ряда культурных мероприятий. Член Союза российских писателей (2009), Международной Академии Зауми, Крымского геопоэтического клуба. Живёт в Сиднее (Австралия).

Оксана Боровець. Фотограф, дизайнер, арт-директор проекту розвитку бренду бандури «BanduraStyle». Співорганізатор міжнародного фестивалю «Каштановий дім» (2006-2013 рр.), редактор однойменного літературного альманаху, координатор Міжнародної премії імені Арсенія та Андрія Тарковських, конкурсу молодіжної поезії пам’яті Леоніда Кисельова, організатор мистецьких квартирників «ЗвиЧАЙні вірші». Член Національної спілки письменників України, автор поетичних збірок «Трамвайні коні» (2008), «Маршрутка 417, або Дерево будд» (2012), аудіокниги віршів «Хрестики-нулики» (2009). 

Елена Буевич живет в Черкассах. Журналист, литератор, переводчик. Родилась в г. Смела. Окончила Черкасское музыкальное училище (преподаватель фортепиано) и Московский литературный институт им. А.М. Горького (поэзия). Автор пяти поэтических книг. Стихотворения публиковались в журналах, альманахах и антологиях в России, Украине, Белоруссии, в переводах – в Сербии, Болгарии, США. Член Союза писателей России (СПР) и Ассоциации украинских писателей (АУП). Переводит поэзию с сербского, польского и украинского языков.

Надежда Бурова. Родилась в г. Киеве (1994). С 2013-го – участница творческой мастерской «Доска Ковчега» при кафедре языкознания, русской филологии, литературного и журналистского мастерства Пятигорского государственного лингвистического университета. Пишет на русском и украинском языках. Стихи и проза представлены в четырех изданных сборниках «Доска Ковчега». Переводила с украинского стихотворения Т. Г. Шевченко, с балкарского (по подстрочникам) стихотворения современного поэта Мурадина Ольмезова. В 2014 году в Пятигорске издан первый роман «Осколки иллюзорности». Второй роман «Логово Змиево» вышел в 2016 году в киевском издательстве «Издательский дом Дмитрия Бураго». 

Татьяна Вольтская родилась и живет в Петербурге. Поэт, эссеист, автор девяти сборников стихов. Лауреат Пушкинской стипендии (Германия) и премии журнала «Звезда» (Санкт-Петербург). Печатается в литературных журналах «Звезда», «Новый мир», «Дружба народов», «Интерпоэзия», «Этажи» и др. Работает корреспондентом радио «Свобода/Свободная Европа».

Сергей Главацкий родился в Одессе в 1983 году. С 2002-го г. – председатель Южнорусского союза писателей, с 2006-го г. – председатель Одесской областной организации Конгресса литераторов Украины, с 2009 по 2012 гг. – член руководства Конгресса литераторов Украины. Выпускающий редактор литературного журнала «Южное сияние», главный редактор литературного интернет-проекта «Авророполис», председатель оргкомитета международного арт-фестиваля «Провинция у моря», член жюри ряда литературных конкурсов и фестивалей. Автор более 600 публикаций в изданиях Украины, России и дальнего зарубежья, в т.ч. в журналах «Дети Ра», «День и ночь», «Октябрь» и др. Автор книг «Неоновые пожары» и «Апокалипсис Улыбки Джоконды». Живет в Одессе.

Екатерина Голубкова – поэтесса, член НСПУ. Живет в Николаеве. Автор сборников лирики «Акварели», «Звездный корабль», «По праву любви», «День летящий» и «Звезда в колодце», а также многочисленных публикаций в коллективных сборниках, альманахах, журналах.

Андрей Грязов родился в 1961 году в городе Мары Туркменской ССР в семье военнослужащего. Окончил Киевский медицинский институт в 1984 году. Живет в Киеве. Работает в институте нейрохирургии, в отделе радиохирургии и нейро­визуализационных исследований, заведующий отделением радио­нейрохирургии. Канди­дат медицинских наук. Старший научный сотрудник. Член НСПУ. Главный редактор альманаха «Каштановый Дом», организатор фестиваля «Каштановый Дом». Лауреат многих премий, в том числе Премии им. Юрия Долгорукого (за книгу стихов «Джаз», 2005), премии Национального союза писателей Украины имени Н. Ушакова (за книгу «Точка слуха», 2009), премии им.  Л. Н. Вышеславского (2015) и других. Публикации – в периодических изданиях Украины, России, США, Германии, Израиля. Стихи переведены на украинский, английский, французский и немецкий языки.

Елена Дербилова. Художник-график (по профессии). Автор книги «Дар шрифта» (Харьков: Консум, 2003), сборника стихотворений «ИМЯ» (Харьков: Ксилон, 2009). Свои стихи и статьи опубликовала в журналах «День и ночь» (Красноярск), «Новый коллегиум» (Харьков), «Невский альманах» (Санкт-Петербург), «Аргамак» (Набережные Челны). 

Майя Димерли. Родилась в Одессе (1973). Автор поэтического сборника «На грани» (Издательство ТЭС). Авторские подборки публиковались в различных литературно-художественных изданиях. Заняла 1-е место в Международном поэтическом конкурсе «Здесь можно жить, забыв про календарь…» в рамках арт-фестиваля «Провинция у моря»-2015.

Олег Духовный. Поэт, по профессии социолог, лауреат нескольких поэтических фестивалей, член Южнорусского союза писателей, автор поэтических книг «Осенний синдром» и «Императив», публиковался в различных литературных альманахах и журналах. Живёт в Николаеве.

Ирина Евса родилась в Харькове. В 1987 году окончила в Москве Литературный институт им. А.М. Горького. С 1979 года – член Национального союза писателей Украины. Член международного Пен-клуба. 

Юлія Ємець-Доброносова. Письменниця, есеїстка, художниця, кандидат філософських наук. Народилася у місті Слов’янську Донецької області, має філологічну освіту, нині живе і працює в Києві Автор книг «Відлуння самотності. Кнут Гамсун і контекст українського модернізму» (Київ: Факт, 2003), «Равлики тиші. Поезії» (Харків: Майдан, 2004), «Ця електронна адреса захищена від спам-ботів. вам потрібно увімкнути JavaScript, щоб побачити її.. Роман» (Львів: Піраміда, 2006), «UltraLight. Система дихання. Роман» (Київ: Наш час, 2011). Есеї публікувалися у журналах «Критика», «Сучасність», «Київська Русь», поезії – у часописах «Світовид», «Київська Русь».

Вадим Жук. Отец Вадима Жука киевлянин. Мать – из Симферополя. А сам он петербуржец, живущий в Москве. Известен своими капустниками, который играл созданный им Театр-студия «Четвёртая стена». Пишет для театра либретто музыкальных спектаклей с М. Дунаевским, В. Дашкевичем, С. Никитиным, А. Журбиным. Много работает в анимации. Публиковался в ряде российских и зарубежных журналов. Автор пяти книг.

Алексей Зарахович – поэт, художник. Родился в 1968 году в Киеве. Автор книг: «Машины и озера», «Табукатура», «Река весеннего завета», «Чехонь». Стихотворения публиковались в Украине, России, Белоруссии, Азербайджане, Германии, Сербии. Лауреат премии Планета Поэта им. Л.Н. Вышеславского, медаль «Н.В. Гоголь» (за гуманизм в творчестве). Работал учителем, тележурналистом, сценаристом. В данный момент – ведущий авторских программ на радио «Вести».

Семен Заславский – поэт, сценарист, переводчик, эссеист (Днепропетровск).

Ольга Иванова – педагог, поэт, писатель, публицист. Автор более пятнадцати поэтических книг. Лауреат литературной премии им. Н.С. Гумилева.

Ирина Иванченко. Поэт, журналист, автор шести поэтических книг. Родилась и живет в Киеве. Пишет на русском и украинском языках. Стихи публиковались в журналах, альманахах, антологиях Украины, России, Германии, Бельгии, Израиля, США и других стран. Лауреат Всеукраинской литературной премии НСПУ им. Николая Ушакова (2010), дипломант Международной литературной премии им. Юрия Долгорукого (2011), Международной премии им. Андрея и Арсения Тарковских (2012). Победитель Всемирного поэтического конкурса «Эмигрантская лира» в номинации «Неоставленная страна» (Бельгия, Франция, 2013). Член Национального союза писателей Украины. С 2013 года – член оргкомитета и жюри Всемирного поэтического конкурса «Эмигрантская лира». С апреля 2016 года – куратор поэтической рубрики в сетевом альманахе «Палисадник». 

Сергей Игнатов. Живет в г. Сосенский (Россия).

Володимир Ільїн. Народився в Чернігові (1939). Український науковець, поет, перекладач. Фізико-хімік, доктор хімічних наук (1992), професор (1997), Заслужений діяч науки і техніки України (1997). Завідувач відділу Інституту фізичної хімії ім. Л.В. Писаржевського НАН України. Співавтор більш як 230 наукових статей, 40 авторських свідоцтв і патентів. Отримав премію імені Л. Писаржевського НАНУ (1998). Ліквідатор аварії на Чорнобильській АЕС. Автор поетичних книг. Перекладач віршів Папи Іоанна Павла II українською мовою («Римський триптих»), Ігоря Римарука – російською мовою («Доброе время твоё…»). Член Національної спілки письменників України.

Ольга Ильницкая. Поэт, прозаик, журналист. Родилась в Одессе (1951). Окончила исторический факультет Одесского университета. В советские времена публиковалась в самиздате Подмосковья и Ленинграда. Первая публикация в Одессе состоялась в 1991 году, в коллективном поэтическом альманахе «Вольный город» (составитель – Юрий Михайлик). Член PEN International (русское отделение), Союза писателей Москвы, Южнорусского Союза Писателей, Национального союза журналистов Украины, Конгресса литераторов Украины. Член жюри Международного арт-фестиваля «Провинция у моря» (2014 – 2016). Зав. отделом прозы литературного журнала «Южное Сияние».

Данило Йоканович (Данило Јокановић). Родился в Подгорице (Черногория), учился в г. Нови Сад, живет в Белграде (Сербия). Автор книг: «Другие мотивы» (1981), «Возможность выбора» (1984), «Эрос на коленях» (1992), «Ноев Ворон» (1994), «Трамвай на Колхиду» (1997), «Мерой роз и ветров» (2004), «Ненаписанные рассказы» (2009), «Букв наших имена» (2014) и «Колокола Святой Софии» (2016).

Александр Кабанов. Родился в г. Херсон (1968). Украинский поэт, живущий и работающий в Киеве, пишущий на русском языке. Автор 10-ти книг стихотворений и многочисленных публикаций в журнальной и газетной периодике: «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Континент», «Дружба народов», «Арион», «Новая газета», «Литературная газета» и др. Лауреат «Русской премии», премии «Antologia» за высшие достижения в современной поэзии, премии журнала «Новый мир», Международной Волошинской премии и др. Главный редактор журнала о современной культуре «ШО», координатор Международного фестиваля поэзии «Киевские Лавры», один из основателей украинского слэма. 

Дмитрий Каратеев – поэт, родился в 1957 году в семье служащих. Окончил филологический факультет Киевского университета (1981). Автор книги стихов «Опыты» (Киев-Мюнхен, 1996). Печатался в журнале «Крещатик». Живет в Киеве.

Ирина Карпинос. Родилась и живет в Киеве. Закончила Литературный институт (Москва) в 1991 году. Член Союза театральных деятелей и Конгресса литераторов Украины. Написала и выпустила в свет три книги прозы: «Cinema, Парнас и джаз», «Красный плащ трубадурки» и «Из логова змиева», а также четыре книги стихотворений: «Круговорот», «Запретный праздник», «Музы и пушки», «Перевёрнутый мир». 

Ия Кива родилась в г. Донецке (1984). Закончила филологический факультет Донецкого национального университета. С 2014 г. живет в Киеве. Стихи и рецензии публиковались в журналах «Студия», «Слово\Word», «Нева», «Радуга», «Ковчег», «Плавучий мост», «Новая Юность», «Новый мир», «Крещатик» и др. Лауреат III и IV Международных молодежных поэтических конкурсов имени К.Р. (Санкт-Петербург, Россия). Лауреат Международного фестиваля литературы и культуры «Славянские традиции — 2013», литературной премии им. Юрия Каплана (2013), международного поэтического фестиваля «Эмигрантская лира – 2016», победитель Всеукраинского поэтического конкурса «Малахитовый носорог» (2014, Винница). Лонг-лист литературных премий «Белла» (2014) и «Дебют» в номинации «поэзия» (2015). Автор перевода романа Марии Галиной «Автохтоны» на украинский язык (2016, издательство «Фолио»).

Маріанна Кіяновська (1973) – українська письменниця, перекладач, дослідниця літератури. Випускниця філологічного факультету Львівського національного університету ім. І. Франка (1997). Лауреат багатьох українських поетичних і літературних конкурсів. Авторка поетичних збірок «Інкарнація» (1997), «Вінки сонетів» (1999), «Міфотворення» (2000), «Кохання і війна» (у співавторстві з Мар’яною Савкою; 2000), «Книга Адама» (2004), «Звичайна мова» (2005), «Дещо щоденне» (2008), «ДО ЕР» (2014), «373» (2014), «Листи з Литви/Листи зі Львова» (у співавторстві з Мар’яною Савкою; 2016). Авторка книжки оповідань «Стежка вздовж ріки» (2008). Член Національної спілки письменників України, українського ПЕН-у. Відзначена Почесним званням «За заслуги перед польською культурою» (Zasłużony dla kultury polskiej, листопад 2013).

Андрей Костюченко – поэт, писатель, киносценарист, журналист. Член Международной ассоциации писателей и Международной федерации журналистов. Родился и живет в Киеве. Публиковался в журналах «Радуга», «Соты», «Личности», «Ренессанс», «Отдохни!», «Натали» (все – Киев), «Фонтан» (Одесса), «Балаган» (Тель-Авив), «Вокруг смеха» (Санкт-Петербург), юмористических сборниках «Лужа смеха» и «Юморалка» (Киев).

Михаил Красиков – поэт, литературовед, культуролог, фольклорист, этнограф, культуртрегер. Член Национального союза писателей Украины, кандидат филологических наук. Автор пяти поэтических книг.

Феликс Кривин. Родился в г. Мариуполь (1928), умер в Беэр-Шева, Израиль (2016). Писатель, автор многочисленных книг лирико-иронического и философско-сатирического содержания. Жил в Одессе, Измаиле, Киеве, Мариуполе. Лауреат республиканской премии имени В.Г. Короленко (1990). В Тель-Авиве в 1999 г. вышла книга «Избранное». В 2001 г. была издана книга в серии «Антология сатиры и юмора России ХХ века». 

Леонид Кулаковский. Родился в с. Дальник Овидиопольского р-на Одесской области (1965). Автор двух персональных поэтических сборников: «Мои меридианы» (2008) и «Пространство многоточий» (2014). Член Украинской ассоциации писателей с 2012 г. Председатель Литературного объединения имени Владимира Домрина в г. Черноморске.

Валерий Куринский (13.07.1939 – 03.05.2015) – известный украинский поэт, философ, музыкант, автор нового научного направления «постпсихология», полиглот. Автор более 5000 сонетов, стихов и прозаических произведений, многочисленных текстов к песням, написанных совместно с такими выдающимися композиторами, как Игорь Шамо, Евгений Станкович, Валентин Сильвестров, Владимир Губа, Николай Полоз. В 2015-2016 годах посмертно вышли в свет книги Валерия Куринского «Прямую в близьку далечінь», «Із метушні вихоплюючи барви», «Постпсихологічна автодидактика. І том», «Autodidactics» (в переводе на английский).

Елена Лазарева. Родилась в г. Дружковка Донецкой области. Длительное время проживает и работает в Киеве. Авторские сборники: «Сезон охоты», «Молитва о счастье», «В полный голос». Публикации в альманахах «Окно», «Дорога» (Санкт-Петербург). Автор литературного портала «Графоманов.нет». Лауреат международного поэтического конкурса «Провинция у моря»– 2016.

Дмитро Лазуткін народився в 1978 р. Вірші друкувалися в антології «Звільнений Улісс», журналах «ШО», «Четвер», «Дніпро», «Континент», «Діти Ра», «Повітря», «Волга», «Videria», «Akcent» та ін. Автор восьми поетичних збірок українською мовою і книги «Паприка мрій» (НЛО, 2006) російською мовою. Лауреат літературних премій «Співдружність», «Смолоскип», «Благовіст», «Русской премии». На фестивалі «Порядок слів» у Мінську був удостоєний звання «Король поетів». Живе в Києві.

Игорь Лапинский – киевский поэт, журналист. Автор поэтических книг: «Огни Святого Эльма» (СПб., 1992 г.), «LUDI» (Киев, 2000 г.), «Утро бессонных крыш» (Киев, 2002 г.), «З невидимого космосу» (Київ, 2005 р.), «Избранное» (Киев, 2009 г.), книги для детей «Дотепно і незвично про інструмент музичний» (Київ, 2002 р.), а также многочисленных публикаций в отечественных и зарубежных антологиях, литературной периодике. Лауреат литературных премий: «Планета поэта» имени Леонида Вышеславского (Киев, 2007.), Международной премии имени Арсения и Андрея Тарковских (Киев, 2010 г.).

Анатолий Лемыш. Родился и живет в Киеве. Закончил Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова. Издал три сборника стихотворений, записал три диска песен. Печатался в журналах и альманахах «Радуга», «Юрьев день», Сталкер», «Соты», «Ковчег» и др. Ряд стихотворений опубликованы в антологиях современной русской поэзии. Лауреат литературных премий.

Милена Макарова – поэт, переводчик. Родилась в Риге. С 1998 года – член Союза писателей Латвии. Автор поэтического сборника «Амальгама» и пяти книг переводов латышской поэзии и прозы. Последняя книга «Вещество взгляда» (сборник переводов поэзии Лианы Ланги) вышла в 2013 г. в издательстве «Арт Хаус Медиа» (Москва). Неоднократный стипендиат Фонда культурного капитала Латвии. Член Балтийской Гильдии Поэтов.

Олег Максименко. Родился в 1964 году. Писать начал несколько лет назад, в основном поэзию, хотя есть и более ранние прозаические миниатюры. Всем, чего достиг, благодарен клубу «Киев ПОЭТажный». Всё остальное – в стихотворениях.

Саша Малый родился в 1958 г. в Киеве. С 1959 по 1975 жил на Тянь-Шане. В 1991 г. эмигрировал в Германию. Стихи и проза публиковались в Украине, России, Германии, США, Бельгии.

Антонина Медведчук – практикующий психолог, иллюстратор, поэтесса. Родом из-под Черкасс. Пишет на русском и украинском языке около 13 лет. Автор дебютного сборника «Ласточка» (2013) и ряда песен на свои стихи. Живет и работает в Киеве.

Станислав Минаков. Родился в г. Харькове (1959). Член Союза писателей России, Всемирной организации писателей International PEN Club. Лауреат Международной премии имени Арсения и Андрея Тарковских (Киев-Москва, 2008), Всероссийской премии имени братьев Киреевских «Отчий дом» (Москва-Калуга, 2009) и других литературных и журналистских премий России и Украины. Награжден Золотой медалью «Василий Шукшин» (2014).

Александр Моцар – украинский поэт, прозаик (пишет на русском языке). Автор сборника стихов «Александр Моцар, Бим и Бом и другие клоуны» (Днепропетровск: Лира, 2013 г.) и романа «Родченко (кошки-мышки)» (Киев: Каяла, 2016г.) Шорт-лист и победитель поэтического слэма Григорьевской премии 2015 г. 

Димитр Никифоров родился в 1968 году. С 1999 года живёт в Софии. Автор двух книг – «Колючки в сердце» (2013) и «Последняя пробоина» (2016).

Татьяна Орбатова – поэт, прозаик, одесситка. Публикуется в одесских журналах «Южное Сияние», «Дерибасовская – Ришельевская», а также в других периодических изданиях, таких как «45-я параллель», «Гостиная», «Ликбез» и др. В 2004 году была издана книга её рассказов «Пациенты планеты Земля», а в 2008-м – поэтический сборник «Ты видел рыб над головами?». Член Южнорусского союза писателей, многократный призёр сетевых литературных конкурсов.

Мария Панчехина. Родилась в г. Макеевка Донецкой области (1987). Публиковалась в литературных изданиях и альманахах «Семейка» (Вупперталь), «Соты» (Киев), «Крещатик» (Киев), «Дикое поле» (Донецк), «Четыре сантиметра луны» (Донецк).

Юлия Петрусевичюте. Поэт, режиссёр-постановщик, сценарист. Родилась в г. Одессе (1969). С 2002 года – член Южнорусского союза писателей. Руководитель театральной студии «Обочина». Работает помощником главного режиссёра одесского Театра юного зрителя. Автор книг стихотворений «Киммерийская Лета» (2006), «Археология перекрестка» (2014) и ряда самиздатовских сборников. Публиковалась в журналах и альманахах «Южное Сияние», «Дерибасовская – Ришельевская», «Октябрь», «День и ночь», «Меценат и мир», «Интерпоэзия», «Гостиная», «45-я параллель», «Ренессанс», «Ликбез» и др. Лауреат Литературной премии им. К. Паустовского (2014).

Евгений Пивень. Родился в г. Баштанка Николаевской области (1987). Поэт, инженер. Участник проектов в рамках «Форума издателей», «Книжного Арсенала», «Киевских лавров» и других литературных событий. Автор поэтических сборников «Первое приближение» («ПроLogos», 2014) и «Продолжение» («Лоция», 2016).Член поэтического объединения «Лига Эм» (г. Николаев). Администратор и редактор литературного портала Litcentr.

Антон Полунін. Організатор фестивалю «Kyiv Poetry Week», співзасновник видавництва «Лоція», модератор порталу «Український літературний центр». Твори публікувалися в журналах «Воздух», «День и Ночь», «Aesthetoscope», на порталі polutona.ru. Живе в м. Бровари Київської області.

Володимир Прилипко. Народився у с. Краскіно Приморського краю (Росія) (1947). Автор поетичних збірок «Лядова» (1995 р.), «Зелене сонце» (2003 р.), «Старий сад» (2006 р.). Лауреат Всеукраїнської літературної премії ім. М. Коцюбинського (2003 р.).

Анна Протасова родилась в Харькове, с начала 2000-х годов живёт в Киеве. Лауреат поэтических конкурсов «Здесь можно жить, забыв про календарь…» и «Бог сохраняет все, особенно – слова…» в рамках международного фестиваля «Провинция у моря» (Одесса, 2015, 2016). Лауреат поэтического конкурса «Неоставленная страна» в рамках 8-го всемирного поэтического фестиваля «Эмигрантская лира» (Бельгия, 2016). Дипломант всеукраинского конкурса для молодых авторов «Гранослов» (в номинации «Проза»). 

Владимир Пучков. Поэт и журналист, лауреат литературных премий им. Н. Ушакова, «Планета поэта» им. Л. Вышеславского, Международной премии им. Арсения и Андрея Тарковских, диплома Anderson House Foundation (США). Автор восьми поэтических книг, публикаций в антологиях, журналах, интернете. Заслуженный журналист Украины. Соорганизатор фестиваля поэзии «Ватерлиния». Живет и работает в Николаеве.

Елизавета Радванская. Родилась в г. Киеве (1990). Автор и соавтор нескольких сборников поэзии и прозы, печаталась в альманахах и журналах Киева, Одессы, Санкт-Петербурга, Читы и др. Лауреат и победитель международных конкурсов «Интереальность», «Провинция у моря» и др. Региональный представитель Союза писателей ЮРСП в г. Киеве. Руководитель киевской литературной студии. Переводчик.

Елена Раскина. Автор исторических романов «Час Елизаветы», «Под знаком Софии» (в соавторстве с Владимиром Никольским), «Красная валькирия» (в соавторстве с Михаилом Кожемякиным), «Жена Петра Великого» (в двух частях) (в соавторстве с Михаилом Кожемякиным), исторических путеводителей «Франция – страна королей и пяти республик», «Черногория: горы в зеркале Адриатики» (оба – в соавторстве с Михаилом Кожемякиным), сборника стихов «К земле обетованной», пьес – «Встречи в «Бродячей собаке» (в соавторстве с Михаилом Кожемякиным), «Елабуга, отдай Марину!». Художественный руководитель Молодежной театральной лаборатории «Блуждающие звезды».

Илья Рейдерман. По образованию филолог, профессиональный журналист, музыкальный критик, культуролог, философ, ведущий авторских программ на телерадиоканале «Глас». Автор пятнадцати книг. Живет в г. Одесса.

Елена Росовская. Поэт. Родилась в г. Одесса (1972). Стихотворения опубликованы в журналах «Южное Сияние», «День и ночь», коллективных сборниках «Лит-Ё», «Провинция у моря» (2014. 2015. 2016), интернет-порталах «45-я параллель», «Золотое руно», «Авророполис» и др. Победитель Основного поэтического конкурса и Анонимного конкурса одного стихотворения на IV Международном арт-фестивале «Провинция у моря» (Одесса, 2014). Победитель IV Международного литературного фестиваля «Шорох» (Симферополь, 2014, 1 место в номинации «поэзия»). Член Южнорусского союза писателей (2014).

Элина Свенцицкая – поэт, писатель, лауреат литературных премий, доктор филологических наук, профессор.

Александр Семыкин. Поэт. Родился в г. Одесса (1973). Живёт в г. Черноморск (Одесская область). Лауреат Третьего международного фестиваля литературы и культуры «Славянские традиции – 2011. Лауреат муниципальной литературной премии им. К. Паустовского (Одесса, 2013, 1-е место в номинации «поэзия»). Стихотворения публиковались в журналах «Дети Ра» (Москва), «Южное Сияние» (Одесса), «Дерибасовская – Ришельевская» (Одесса), «День и Ночь» (Красноярск), «Дон» (Ростов-на-Дону); в интернет-журналах «45-я Параллель» (Ставрополь), «Гостиная» (Филадельфия), в альманахах «Нам не дано предугадать…» (Нью-Йорк, 2014), «Меценат и Мир» (Москва, 2014), «ЛитЭра» (Симферополь, 2012) и др. Автор поэтического сборника «Кризис среднего во» (Одесса; Ильичевск, 2012). Член Южнорусского союза писателей (2011) и творческого объединения «Территория I».

Роман Скиба. Народився у м. Львові (1970). За освітою філолог (закінчив ЛДУ ім. І. Франка у 1992). Член НСПУ (від 1993). Вийшли друком збірки поезій: «Мене назвуть листопадом» («Укр. письменник», 1992); «Листопадом назвуть мене» та «Осінь на місяці, або Усміх дракона» («Відродження», 1993); «Тінь сови» («Відродження», 1994); «Хвороба росту» (зібрано-вибране; «Смолоскип», 1998); «Одіссея – 2000» («Сполом», 2002 та 2005); «П’ятизнак, або Життя і нежить» (зібране; «Апріорі», «Маузер», 2008); «Телефонний Будда» (зібране у двох томах, «Колесо», «Електрокнига», 2015). Нагороджений преміями «Міжнародного конкурсу “Гранослов”» (1991), конкурсу видавництва «Смолоскип» (1997), журналу для дітей «Соняшник» – «Найбільшій дитині 1998 року», «Благовіст» (1999), журналу «Кур’єр Кривбасу» (2000), арт-клубу «ОстаNNя барикада» та Чільної Української Молодіжної Мистецької Агенції «ЧУММА» – «Поету в Законі» (2002), фестивалю-конкурсу «Просто так» (2008), журналу для дітей «Ангелятко» – «Золота пір’їнка» (2011), конкурсу «Коронація слова», фестивалю-конкурсу «Ватерлінія» (2013).

Людмила Смоляр. Народилася в м. Полтаві (1994). Закінчила бакалаврат Києво-Могилянської академії, спеціальність – соціологія.

Сергей Соловьев. Родился в г. Киеве (1959). Автор 15 книг поэзии и прозы, в числе которых «Пир», «Крымский диван», «Книга», «В стороне», «Адамов мост» и др. Лауреат премии «Планета Поэта» и премии Давида Бурлюка, финалист премии Андрея Белого и Русского Гулливера. Живет в Мюнхене.

Александр Столяров. Родился в г. Львов (1959). Режиссёр, писатель, автор более 100 документальных и художественных фильмов. Номинирован на премию «НИКА» и «ТЭФИ» в 2010 году (фильм «Герман и Кармалита»). Наиболее известные фильмы – «Девочки-девочки» (2007), «Понять Человека» (2009), «Старец Паисий и я, стоящий вверх ногами» (2012). В сентябре 2015 года вышел сборник самых лучших рассказов писателя – «Неправильная сказка». Окончил Высшие курсы сценаристов и режиссёров в Москве. Основатель и художественный руководитель детского театра «Театр Андерсена». Лауреат литературной премии О. Генри (Нью-Йорк, 2016).

Євген Стрілецький. Народився у містечці Чернівці на Вінниччині (1946). У 1978 р. закінчив художній факультет Всесоюзного державного інституту кінематографії й багато років працював провідним художником-постановником кіностудії ім О. Довженка.

Майя Студзинская. Родилась в г. Киеве. Публиковалась в «Радуге», «Диком поле», «Сотах», «Арт-шуме», в «Новой прозе» и глянце.

Аркадий Суров. Поэт, член Союза писателей России, член Союза писателей Украины, наш современник. Живет в Николаеве. 

Диана Сушко. Родилась в 1986 г. Занимается психологией. Поэзию считает неотъемлемой частью жизни. Состоит в разных поэтических сообществах, принимала участие и была победителем различных поэтических фестивалей, Соавтор совместного с Юлией Холод поэтического сборника «Нічого більше». 

Андрей Танцырев. Родился в Свердловске, ныне Екатеринбург. Стихи публиковались в газетах «Молодежь Эстонии», «Вечерний Таллинн», «Уральский университет», в журналах «Урал», «Радуга/Викеркаар», советском «Таллине» (с напутствием Д. Самойлова), «Всемирное слово», альманахах «Истоки», «День и ночь», «Тула» (с предисловием В. Курбатова), в Антологии русского верлибра, Антологии современной уральской поэзии, Антологии «Русская поэзия ХХІ века» и др. Автор двух поэтических книг.

Вячеслав Теркулов. Нормальный, как мне кажется, человек. Думает, что он поэт, но это не точно… Говорят, что, скорее, бард. Любит Хлебникова и теорию семантических падежей Ч. Филлмора. Ну как бы и все…

Олексій Торхов. Поет, візуальний поет, прозаїк, публіцист. Поетичний псевдонім: «А.В. Тор...». Народився 28 лютого в селі Олінськ Нерчинського району Читинської області (РРФСР) (1961). Автор шести поетичних книжок: «Чайная пауза перед блюзом» (2002), «Языческий месяц Ересень» (2004), «Сь» (2007), «ЮкрейNзи» (2009), «Безвыдыханно» (2013), «Элюа» (2015); книжки короткої прози «Северные сказы про Максимку бога» (2012). Співавтор поетичної книжки «Частная жизнь почтовых ящиков» (спільно з Максимом Бородіним, 2015). Автор об’єктів бук-арта: «Отверстое», «Введение в кобуру», «Кот, исписанный лишь наполовину». Лауреат Міжнародної Відмітини імені Давида Бурлюка (Міжнародна академія мудрагельства, Німеччина, 2010); літературної премії «Слов’янські традиції» (2010). Співорганізатор відкритого Всеукраїнського фестивалю поезії «Ватерлінія». Член ВТС «Конгрес літераторів України» (КЛУ) (2006), голова Правління Миколаївської обласної організації КЛУ.

Леся Тышковская. Родилась в Киеве. Член Союза писателей Украины. Автор трех музыкальных альбомов, шести поэтических сборников, а также рассказов и статей, опубликованных в многочисленных альманахах и антологиях. Актриса театра и кино, автор-исполнитель моноспектаклей – onemanshow, объединивших пантомиму, книжную поэзию и театральную песню. В настоящее время живет во Франции.

Людмила  Усенко. Литературная студия «Третьи ворота» (с 2006), лауреат Литературной премии им. Юрия Каплана (2012). Стихи публиковала в поэтических антологиях, литературно-художественных сборниках, литературной газете и др. Член Конгресса литераторов Украины, дипломант поэтического фестиваля «Одна маленькая свеча» (2013), лауреат международного лит. конкурса «Каплантида» (2012).

Александр Филин. Писатель, поэт, публицист, журналист. С 1993 года – член Союза журналистов Украины, с 2009-го – член Ассоциации украинских писателей. Соавтор книг: «Серебряное мгновение» (вместе с Л. Кароевой и Л. Анхоиной, 1999 г.), «Украина – боль и быль» (вместе с В. Винничуком и В. Янушевским, 2016). Автор поэтических сборников: «Год собаки» (Винница 2000), «Город мой и немой» (поэзия и проза, Винница, 2006), «И уходят друзья» (Винница 2009). Лауреат литературной премии им. М. Стельмаха.

Борис Чичибабин (9 января 1923, г. Кременчуг – 15 декабря 1994, г. Харьков). Всю жизнь прожил на Харьковщине (Чугуев, Харьков). Поэт сложной и богатой стиховой культуры, в произведениях которого органично переплелись философская, гражданская, любовная и пейзажная лирика. С 1963 по 1968 гг. вышли четыре поэтических сборника, сильно изуродованные цензурой. С 1964 по 1966 гг. руководил литературной студией при ДК связи (ныне Центр культуры Киевского района, при котором в 2001г. организован «Чичибабин – центр»). В 1966 году принят в Союз писателей, а в 1973 исключен за «написання антирадянських віршів». Не печатался около 20 лет. Перестройка вызволила поэта из забвения. В 1987 восстановлен в СП. За книгу стихов «Колокол» Чичибабин в 1990 г. удостоен Государственной премии СССР. В последний период жизни поэта опубликованы книги: «Мои шестидесятые» (Киев: Дніпро, 1990), «Колокол» (Москва: Известия, 1989 и Советский писатель, 1991), «82 сонета и 28 стихотворений о любви» (М.,: PАN, 1994), «Цветение картошки» (М.: Московский рабочий, 1994). В 1993 стал лауреатом премии имени академика А.Д. Сахарова «За гражданское мужество писателя» литературно-общественного движения «Апрель».

Вячеслав Шаповалов. Русский поэт, переводчик тюркской и европейской поэзии. Народный поэт Киргизии, лауреат Государственной премии КР и Русской премии, заслуженный деятель культуры КР, профессор, доктор филологии, вице-президент Центрально-азиатского PEN-центра, член Русского PEN-центра, автор 12 книг стихотворений. Публикации в журналах «Арион», «Дружба народов», «Знамя», «Иерусалимский журнал», «Интерпоэзия», «Литературный Киргизстан», «Лиterraтура», «Новая Юность», «Новый берег», «Эмигрантская лира» и др. 

Сергей Шаталов. Родился в г. Донецке (1958). Редактор литературно-художественного альманаха «Четыре сантиметра Луны». Режиссёр «театра земной астрономии» и цикла историко-документальных фильмов «Донбасс – бесконечная история». Автор трех поэтических сборников, двух книг прозы.

Людмила Шарга. Поэт, прозаик, публицист. Родилась в 1963 году. Автор сборников прозы и поэзии «Адамово Ребро», «На проталинах памяти», «Билет в осенний день», «Рукой подать…», «Повесть о падающих яблоках», «Яблоневые сны». Лауреат международных литературных конкурсов и премий, автор многочисленных публикаций в печатных и электронных периодических изданиях, в т.ч. в журналах «День и Ночь» (Красноярск), «Дон» (Ростов-на-Дону), «45-параллель» (Ставрополь), «Гостиная» (Филадельфия), «Камертон» (Москва), «Что есть истина» (Лондон), в альманахе «Меценат и Мир» (Москва) и т.д. Зав. отделом поэзии литературного журнала «Южное Сияние». Член Южнорусского союза писателей (2007).

Елена Шелкова. Родилась в Киеве (1986). Лауреат премии имени К. Квитницкой, член Южнорусского союза писателей, член ЛИТО «Каштановый дом». Автор книги «Чайники» (2012).

Михаил Юдовский. Родился в г. Киеве (1966). С 1989 года – свободный художник. Поэзию и прозу автора опубликовали литературные журналы и альманахи в Украине, России, Германии, Великобритании, Финляндии, Израиле, Австралии и США. В 2013 году издательство АСТ (Москва) выпустило книгу прозы М. Юдовского «Воздушный шарик со свинцовым грузом». В 2014 году в издательстве «Петит» (Латвия) вышла книга стихов «Полусредние века». В августе 2016 года в харьковском издательстве «Фабула» вышли на русском и украинском языке две книги прозы автора: «Сволочь» и «Богиня». Перевод на украинский сделал автор.

Передо мной крошечная книжечка: Михаил Красиков, «Утро вечера». Издательство «Эксклюзив», 2014 год. Я держу ее и вспоминаю Леонида Вышеславского. Прочитав первый сборник моих стихов, он позвонил мне из Киева и сказал:

 – Я внимательно прочёл Вашу книгу. У неё один серьёзный недостаток.

 Я замерла.

 Мэтр продолжал:

 – В ней слишком много стихов.

 Я молча горько обиделась, но он уточнил: 

 – Если в сборнике много стихотворений, я считаю это неуважением к Стиху. Их не должно быть много. У меня есть сборничек Ушакова: там всего тридцать стихотворений – но зато каких!

 Миша Красиков, наверное, самостоятельно постиг эту истину: все известные мне сборники его совсем не велики. По размеру. Вот эти пятьдесят шесть страниц я перечитала трижды – и каждый раз нахожу в этих стихах что-то новое, даже в тех, в которых не насчитать и полутора лесятка слов.

 Вот – вдумайтесь:

 Как Гоголь в гробу,

 порой просыпается совесть –

 и умирает, не выйдя на свет.

 Или:

 Как две ледышки

 в детском кулачке –

 прошлое и будущее,

 превращаемые

 в   т е к у щ е е. 

 И:

 Как хочется

 и как страшно

 погладить

 стариковскую голову

 одуванчика…

 Казалось бы – ну какие это стихи! Ни рифмы, ни четкого ритмического рисунка – а ведь захлёбываешься ими! Нет,  о р г а н и з о в а н н ы е  стихи тут тоже есть – например, посвящённое Ольге Максимовне Оконевской:

 Прийти к старухе умирающей

 и вымыть окна у неё,

 чтоб мир, как шарик улетающий,

 хоть чистым канул в окоём.

 

 Слова бессильны. Только руки.

 Вода. И тряпка. И стекло

 поет совсем не о разлуке,

 а лишь: «О Боже, к а к  с в е т л о !»

 Вот вам и рифма, и строгая метрика, но и здесь – не это главное.

 Есть у нас безусловно талантливые, хорошо обученные поэты, которых читаешь – и поражаешься: до чего мастеровито сделано! И ритм безупречный, и рифма звонкая – здорово! Но при этом тебя почему-то не тянет их перечитывать. А Мишины стихи не СДЕЛАНЫ – они ВЫДОХНУТЫ. И, как капельная инфекция при выдохе, тебя заражают таящиеся в них чувство и мысль – иногда смутно, но настойчиво – что побуждает читать их снова и снова. И понимаешь, что за кажущейся простотой кроется тонкое и точное поэтическое виденье. Ведь когда смотришь волшебное па-де-де из «Щелкунчика» или «Лебединого озера», не ощущаешь запаха пота?

 Во многих стихотворениях сквозит нотка боли, и не случайно на последней странице обложки Михаил Красиков советует поэтам: «Нет силы боли – не пиши» – наверное, недаром древние римляне вывели: «Через страдание – к звёздам!» Можно и переставить – «К звёздам – через страдание». Не потому ли в дни жестоких испытаний Великой Отечественной в стране выплеснулось столько пронзительной поэзии – не парадной, не нарядной, а хватающей за душу высокой своей простотой?

 Доброе утро, «Утро вечера»! Спасибо, Миша!