* * *

Вот из дупла, как будто смола,
проистекают слова ствола;
 
молча, сосредоточась,
вглубь идет древоточец.
 
Сверху звенит, как котёл без дна,
дня раскаленная голубизна,
 
снизу ровной основой
стелется гул сосновый.
 
 

* * *

лыко прёт во строку, не спросясь,
без оглядки на смысел и связь,
самородным бахвалится звуком,
что возник, как из грязи – князь,
напеваем под нос и мяуком.
 
 

* * *

На дворе – пробуждение кнопочек-почек
и уборка сухой рукописной листвы.
Вот и почерк уже еле виден, как копчик:
недоотмершие хвосты.
 
Кто кому виноват, если век разучился
от руки закручивать вензеля,
на полях выцарапывать тайные числа,
самого себя веселя.
 
За ненадобностью, как несжатый колос,
на корню засыхает кудрявый пустяк,
отнимается почерк и глохнет голос
на безумных таких скоростях.
 
А в моей-то чернильнице вечно лилово,
что плеснули однажды, то и раздам:
вот, рисую по памяти длинное слово,
отсылаю Вам по складам.

* * *

Анне Глазовой
Сладок лета напоследок,
времени малинник;
стая лиственных соседок
накануне линек,
 
Лень, и воля, и истома,
свет после полудня.
Ноги просятся из дома:
в доме многолюдно.
 
И летишь себе, отпущен,
маковое семя,
по дворам, садовым пущам,
над шумами всеми.
 
Колобродит дачный Сидор
в шпорах петушиных.
Всюду дни стоят как сидр
во семи кувшинах.
 
 

* * *

Воздух – что время: то сжат, то раздут.
Контуры сна из него растут,
звука пружины ждут,
в шаге отсюда клубится мгла;
чтоб развернуться, ищет угла
случай, скрученный в жгут.
 
Воздух – ячейки ничейных сот,
сам он не знает, куда занесёт
беглую белку в прыжке,
сколько стоячих, сидячих мест
или: какой запечатан жест
в каждом его вершке.
 
 

* * *

Памяти стружки, сухие соцветья,
звуки оттаявшие из рожка:
что бы тогда изменилось, ответь я
как-то иначе, не дрогни строка?
 
Раз леденец у былого похитишь –
век перекатываешь во рту.
Памяти лёгкий, выцветший Китеж
глубже и глубже со мной на борту.
 
 

* * *

Вослед черепахе-телесности мчится словесность,
пытаясь догнать-перегнать эту мать-перемать,
премудрое имя спешит на предмете повиснуть,
чтоб мир сковородкой поймать.
Ан
нет.
 

Ахиллесова девочка

Леониду Борозенцеву

Его сердце приковано кентервильской цепью – порт
верен ему. Взгляд его – сталь. Взгляд его пристален.
Трубач баюкает футляр на пристани, а он – насвистывает.
Его грубые губы обветрены. Он – отчалил, отчаялся, но пока фьорд 
любит его, он уверен, упрям, уперт. 
 
Горе било его под дых, горе целилось в солнечное сплетенье, 
укрывали горы от грома, горы ночью скалились тиграми.
Игры с кинжалами остаются беззвучными играми, тихими играми.
Ахиллесова девочка, точка возврата, не ходи за ним тенью,
белой немой ускользающей тенью –
 
помни – солнце уходит вечером и забирает тени с собой.
Ахиллесова девочка, развяжи его сети и возвращайся к нему – 
танцуй для него на песке under a violet moon.
Слушай дыхание ветра и зверя. Слушай морской прибой,
заплети в волосах венок – пламя и зверобой.
 
Трогай раны его языком, ахиллесова девочка, девочка-медь.
Расширяй зрачки его, не диктуй правил, не ставь границ, 
уведи его из забытых снов, укради из пыльной клети страниц.
Девочка-медь, люби его. Люби его, девочка-плеть, 
он выпьет тебя до дна, не бойся дотла сгореть.
 
Только – не подавай виду,
что любишь ее… 
 

Тише

Боже, выходил из этих дверей – пьяный. Вернулся – седой.
 
Это яд мой.
Это боль моя, моя одичавшая, пугливая боль –
на потолке,
в уголке в паутине путается, как девчонка в чужой фате,
выпавшей из ветхого шкафа, вылетевшей на свет –
выцветшей, как горе, выгоревшей, как моль.
 
Я не знаю, как это – не слышать ночами вой.
Я не знаю, как это – любить детей.
Так ребенок заталкивает сломанный шпингалет
под кровать ногой,
так тряпичную куклу теряет в траве
(что щекочет колени, целует небо и пачкает белые шорты)
и считает одной из прочих.
И хохочет,
и хоронит загадки и сны в темнице, в тюрьме –
как афиши заклеивают друг друга на фонарном столбе,
так кружатся влюбленности в его голове –
все быстрее, и пальцы бегут по клавишам, forte!
 
И она забывает меня,
пока листает книгу, мучает пианино, отбивает мяч.
Остается лишь на себя пенять,
как ребенок заметит пропажу –
услышишь плач.
 
И прошепчешь:
ну, тише... тише...
 

Гумбрия

Мальчик, дальше!
Н. Гумилев

В черной и лиловой Гумбрии чахнут чопорные лилии.
Будто раненые волки, отступая в темноту,
стонут волны страшно, сдавленно, от бессмертья и бессилия,
и уходят мягким шагом в глубину твоих зрачков. 
 
Там, у пирса, коронован обреченный в принцы шут – 
пьет, углем рисует слезы, искривленный в плаче рот. 
Он поет под звон гитары, смех дурманящий русалок, 
он целует им запястья, губы, пальцы, снова пьет.
 
На закате ты увидишь: под высокий грозный купол
пламенем взовьются тени акробатов, слуг и шлюх.
Этот паж с глазами вора, эта дьявольская труппа – 
будут верной твоей свитой, шаг за шагом, вдох за вдох...
 
Ты войдешь – и все затихнет, онемеет. Только сердце –
мое сердце будет биться в самом небе, на самом дне. 
Ты войдешь бездумно, грубо, влажная, моя, живая,
приручишь и это море, и бескрайний дикий лес. 
Мед смешается и горечь, солнце с ночью, джазом, перцем.
В черной и лиловой Гумбрии, 
в дивном и кошмарном сне...
Summertime
 
Зови меня Джун, – говорит она. 
Зови же меня, зови… 
И я задыхаюсь словами и ветром. И слышу, и чувствую, как 
адреналин бьется жилкой ее виска, бежит у нее в крови, 
и дети кричат, и дети играют в мяч, течет по камням река. 
 
– Ты слышишь? 
звуки слились в поток, звуки слились в потоп. 
Висок ее – соль на моих губах. Висок ее так горяч, 
и шепот ее: 
одиночество, ночь, автостоп. 
И солнце спалило нам крышу, и дети играют в мяч… 
 
Теперь – стоит только закрыть глаза – я вижу ее следы. 
Я шел по ним слепо – на джаз и на запад, на запах ее волос. 
У берега пела труба, она шла босиком по кромке-каемке воды, 
плелась паутина в петлю обо мне, ловили сачками стрекоз. 
И шепот ее: 
забудь и беги, забудь и беги, беги. 
Забыть и бежать? не целясь – пустить в пустоту тетиву, 
идти за стрелой? Разбиты дороги. Овраги, пороги, враги… 
Я просто иду за ней. И – зову ее… и зову ее… и – зову… 
 
…Зови меня Джул, – говорит она, засыпая у меня на груди. 
И ночь пахнет медом. Над нами – лимон-луна. 
К ладоням прилип песок, разбитые пальцы саднит, 
и воздух звенит, и девчонка – сама струна. 
И мертвое море так ровно дышит, так тихо спит, 
и если мы сами умрем в этот жаркий и жадный июль 
от выпитых танцев и поцелуев до дна на одной из безумных street, 
нас отпоет Том Уэйтс под свист шин и пуль. 
 
И протекает сквозь пальцы время. Мимо плывут теплоходы. 
Спи, моя милая Джул. Никто не найдет наших тел, 
не вспомнит наших имен. Это не счастье ли, это ли не свобода? 
Бог улыбается, глядя на нас, словно так и хотел. 
 
...Бесшумно пришли дожди. Она отрезает пряди моим ножом. 
Она еще больше похожа на мальчика, не отличишь – 
с этой ее упрямой улыбкой и взглядом, от которого у меня ожог, 
к нам прилетают дикие птицы, и приручилась белая мышь. 
 
Здравствуй, мой милый Август, 
лето почти прошло.
 

МУЗЫКА

Откроет свои америки нам золотая судьба.
Веки прикрыв ладонями, как мотылька сачком,
Ляжем ничком, где берега искусанная губа.
Пусть нас поднимет музыка, которую подберём.

Ю. Броварная

Дочь капитана Блада уходит в блуд,
В Гумбольдта вырос Гамлет – пиши «Прощай!»,
Веря в себя, Иуда, как в Высший Суд,
Капелек петли видя, плывет за край.
 
Жить на Руси вольготно лишь главврачу – 
Хуже главреду: не чтут его травных глав.
Жалко его, я и сам перетечь хочу
В книжки на полках, как муха, в янтарный сплав.
 
Если сосед не выдаст – медбрат не съест:
Каждая дверь больницы – моя сестра,
Я им целую ручки, как лобный крест,
Чтобы вдохнуть прогулочный ромб двора.
 
Эх, развязать бы крылья больничных стен,
Выйти осколком Кая из сердца крыш,
Чтобы не спать на вырост, не жить взамен
И не сбегать при свете в себя, как мышь.
 
Если однажды все же от всех тайком
Перегрызу решетку, как лапу волк, – 
Я не покину этот печальный дом,
Как покидает рощу засадный полк.
 
Нет, не смогу я в ближних ворот ушке
Нотой из гаммы выпасть, сорваться в лёт –
Мимо могил больничных пойду к реке –
Лягу ничком – пусть музыка подберет. 

2012
 

* * *

Вот поезд из утлого «А» – в беспросветное «Б»,
Где стрелочник Анна готовит из дома побег.
По жизни идя, как на рельсы, как в водную гладь,
Она его помнит, и это – увы, не отнять.
 
Она ему верит, а поезд отчаянно мчит,
И это уже невозможно никем залечить,
Как будто земные стихии все разом впряглись
Стянуть в один узел все беды. О, Анна, молись!
 
По-лисьи молись, изощренно. Я – Каин – твой брат, 
Который предчувствию встречи смертельно не рад,
Который не знает ни Яго, ни Герды-сестры,
Который вторым на алтарь присылает дары,
 
Манкурт своей страсти, пророчества книжного раб,
Заложник Шекспира, стишат неизбывный арап.
Бегущие строчки табло, полыхая огнем,
В воронках глазниц просочились в ночной окоем –
 
Читай и молись, и хотя бы в молитвах не лги. 
По смерти моей император оплатит долги.
Я – Каменный Гость твой сегодня, кричи не кричи… 
Я встречу тот поезд запретный сегодня в ночи.

2011

* * *

Из сияющих бездн, говорят, изречен, 
Тот пророк умолчаний над левым плечом, 
Что сидит и тасует в глухой тишине
Откровений поток, приходящий извне.
 
Он – кальяновый призрак – в рассветном бреду 
Зажимает губами мундштук, как дуду,
И играет, смеясь, мириадами слов,
В дымных кольцах качая случайный улов.
 
Так во сне дорастаешь до чудных высот, 
Над которыми ветер обрывки несет
Недосмотренных фраз, не разверзшейся тьмы
Из Монголии внутренней и Колымы.
 
Говорят, говоришь? Говорю, не уснуть, 
Тем, кто пробовал огненный воздух вдохнуть, 
Кто вжимался меж слов в упоительный стыд, 
Где надежды глоток с безысходностью слит,
 
Где безвременный зритель – бесплотный сквозняк
Ослепительной ложью, как водкой, набряк, 
Где в себя возвращаешься, как в кинозал, 
Как в нору, из которой ты не вылезал,
 
Так кричишь: «Белый кролик, эй, там, впереди, 
Не тащи в мое зеркало лет – пощади, 
Пусть из памяти вытрут мой голос дожди – 
Я останусь с Алисой, как с пулей в груди».

2013

* * *

«Гагарин в космос летал – Бога не видел...»
(из советской агитки)
«Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» 
(Матфея 5:8)
 
Пригубим пятьдесят... Отлегло, отлетело
Столько призрачных лет после выхода в космос.
Достучаться до неба казалось так просто:
Нужно быть лишь правдивым, открытым и смелым.
 
Даже пульс различим там, на главном радаре,
Там нас любят – звони, чтоб почувствовать зуммер.
……………………………………………..
Я звоню, но как будто внутри кто-то умер:
Тишина. 
  …лишь в мобилке смеётся Гагарин. 

12.04.2011
 

ПЕСНЯ ОБ УТРАЧЕННОЙ РОДИНЕ

Новый мир бестелесных Контактов выгружает из жизни и быта,
Притупляет на кончиках пальцев ощущенье обид и вины. 
Окунешься – и как не бывало ни Ремарка, ни Хэма, ни Свифта,
Ни знакомых по лестничной клетке, ни вчерашней привычной страны.
 
Сядешь в поезд, откликнешься в аське – и дорога под клавиши ляжет,
Накренится озябшее небо, замедляя бессмысленный бег. 
Вдруг очнешься… а в пасмурной Риге больше яркого нет трикотажа,
И под вяленым питерским солнцем – каждый третий прохожий узбек. 
 
Что за бред? Возвращаешься в Google, теребишь поисковые службы,
Бесполезные ищешь ответы на «что делать?» и «кто виноват?»,
Но страницы ответствуют: Error. Вот и там никому ты не нужен. 
Все, что мог, ты, дружище, прощелкал – обращайся к Йцукен в приват.

2011

МП-320

Такое небо над Шулявкой – оферзеть! 
Окоролеть и вмиг опешить – по макушку. 
Не то Ярило пролил хереса чекушку, 
не то у Зевса коротнула теплосеть. 
А может, ты огни вечернего Канзаса 
на мост Патона спроецировал лучом – 
и, снизив яркость, детский возраст мой учёл, 
чтоб райским знаменем орнамент не казался. 
 
И в каждом отблеске хромированных туч 
свой трансформатор, свой диод и прерыватель. 
Инопланетный фильм был виден мне с кровати, 
а ветер дул. Он был разгулен и певуч. 
А интонации мои – ох, дармовщинка! 
Филе донешты, семислойный мармелад... 
Но сахар вреден – и досрочно пролегла 
от губ к виску дугообразная морщинка. 
 
А это пение обкуренных зарниц – 
хоть жри виагру и закусывай кардурой! 
Владельцы «фордов» с их педальной субкультурой 
забили площадь – ни пролезь, ни развернись. 
И туча-пума вдаль гналась за тучей-лосем, 
и перепрыгивать костры взывал рожок... 
Зачем открещиваться? Помнится свежо: 
я впрямь ферзел, задев носком квадрат е8. 
 
Тихонько гаснет однодневный парадиз. 
Завязка празднична, развязка лапидарна. 
Ты тяготеешь к посвящениям бездарным 
и поздравлениям от вдов и директрис. 
Нимфетка с Бортничей – уже не Капулетти; 
как мальчуган ты в этом мире упразднён... 
Возврата нет – я ждал тебя сегодня днём. 
А завтра... завтра будет очень сильный ветер.

 
МП-449

Противный норд-ост в это утро работал на совесть, 
а мальчик в ветровке и джинсах при минус семи 
встречал своего побратима – не то из Перми, 
не то из Читы, где живут, с языком не освоясь. 
 
Дождался – и пять еле тёплых костлявых сосисок 
растроганно сжали котлету из козьих хрящей. 
Они были оба готовы свариться в борще – 
но только без швей, без доярок и без финансисток. 
 
Уже по закрайкам стремнин зацветала капуста, 
томатная паста сочилась из сопочных жерл – 
и скудный ландшафт от морковного жмыха рыжел, 
и разве что важенки практиковали распутство. 
 
Когда мурманчанина духом святым попустило, 
читинец ему приоткрыл захламлённый канал, 
моря закружились в глазах, паренёк застонал – 
и дальше их в вечность несла центробежная сила. 
 
Ах, если бы мальчики сгинули вместе с телами! 
Паноптикум сирой планеты на женщин богат. 
От нечего делать они разнимали ребят, 
да так, что смешались цвета на морской гистограмме. 
 
Подкравшись к зелёной ветровке по-заячьи хрупко, 
«Мочи голубых!» – заорала вощёная вошь. 
И въехал в худющую спину карбовочный нож, 
которым вчера вырезались узоры на фруктах... 
 
В горячей крови, ощутив, как гетеры плюются, 
оставшись без брата, пацан сиганул со скалы. 
«При чём тут пастух, – скажет поп, – если дохнут козлы?» 
А им ещё год оставался до первых поллюций. 
 
Пытались полярники внюхаться в красную дымку 
над мысом, где в вечных снегах закипает окроп. 
Нашли, приоткрыли двухспальный надтреснутый гроб – 
и чуть не упали: скелеты лежали в обнимку.

 
МП-577

А принцесса Микоки, согласно ранжиру, – 
как-никак, продолжение знатного рода. 
 
Пашет кроткий король. С ним когда-то дружила 
половина князей (вроде даже до гроба). 
Трансформация жизни по матричной схеме 
понесёт короля метеором сквозь склоки... 
Весь налог адресован родившейся в шлеме 
и кевларовых брюках принцессе Микоки. 
 
Едут крыши у глав арбитражных судилищ: 
дилетант в конституцию вносит поправки, 
да такие, что бычьим умом не осилишь, 
а писательским – только при помощи травки. 
Подрастает принцесса Микоки на фоне 
снизошедших до статуса хиппи соседей – 
одиноких мальков коматозной чехони 
во франчайзинге вяленной заживо сельди. 
 
Короля, что давно перестал быть козырным, 
заедает инфляция видимой гранью. 
Даже сетует местная пресса зазывно, 
что искусственно доллар привязан к юаню. 
Королева красива. Шесть версий инцеста 
в репортёрской среде уже стали сквозными. 
Протестантские регенты славят принцессу, 
повторяя её неудобное имя. 
 
...Отскандалившей маме седая Микоки 
ставит в банку четыре дешёвых нарцисса. 
У детей венеричка, у внуков – заскоки; 
напилась бы, да водка не стоит акциза. 
Этот фарс королю – словно медная сдача 
при покупке овечьих кишок и сычуга. 
 
Не мешайте величеству: он только начал 
ферментировать чувства забытого друга.

МП-597

Пенной Адриатики азарт. 
Заглушая хохот истукана, 
режется сквозь кобальт и базальт 
пионерский голос Костюгана. 
 
Песен прошлых лет винтажный вид, 
град из перезрелых мандаринов... 
Друг меня уже не прогневит, 
давнюю романтику отринув. 
 
Отыскал географ за стеклом 
жёлтый остров без капитализма, 
где мальчишка, музами влеком, 
не бывал ничьим копытолизом. 
 
Здесь неузнаваемый ноябрь, 
роз напаковавший в макроноздри, 
подгоняет дохленький корабль 
к берегу близ пристани Га-Ноцри. 
 
Он ещё выдерживает двух 
девственников с сахарной планеты; 
при прорыве третьей будет звук 
рвущейся бумаги разогретой. 
 
Коська... Это ж надо псу под хвост 
кинуть нам дарованное свыше – 
только для того, чтобы компост 
в виде школьной нравственности выжил! 
 
Не растут рубины на кусте, 
в рай тебя плодами поманившем. 
Горизонты, видимо, не те, 
что у заигравшихся парнишек. 
 
Если и заблудится волан, 
с неба приземлившись в цикламены, – 
можешь плыть. Но там – уже Милан 
и Лоретти слишком современный.

 
МП-643

Что ж вы, детские кубики в спальне, 
подрасти мне никак не даёте? 
Тут задержишься – станешь опальней, 
чем кусок... пластилина в компоте. 
Отсырели от потных подтёков 
шестигранные олигофрены... 
Так бывает: кому-то путёвка, 
а кому-то – всё Барби да Кены. 
 
На вторую от космоса букву, 
за шедевр выдавая подделку, 
предпочли составители булку, 
но душа ударяется в белку. 
Карнавал септаккордов и тоник 
завлекал в эти рёбра и грани: 
сложишь правильно – вот тебе домик, 
ну, а вот и дорога с буграми. 
 
Арестантская боль от подтяжек 
лезет в новое тело сырое, 
но вполне инженерный гаражик 
я из кубиков всё же построил. 
Накануне этнических чисток, 
блиц-ревизий и рейдов по штольням 
стебельком пусть учует любисток, 
где объект неизвестный и что в нём. 
 
Так и эдак верти свой рисунок – 
юг ли, север – всё белый Малевич. 
Непосредственно клинит рассудок: 
не захочешь сомлеть, а сомлеешь. 
И мечты моего празднолетья, 
несмотря на запущенный люэс, 
сконденсировались на френд-ленте... 
Я и вправду, стервозы, люблю вас! 
 
Торжествуй, диссидентская рожа, 
что сосед – всего-навсего брокер. 
Бороздить небеса можно лёжа 
в скрытой камере хитрой коробки. 
Гаражом для кобылки незримой 
не отпугивай акселерата: 
каково ему с шинной дрезиной 
разобраться в сетях тессеракта?

МП-900

Разве это репрессии – пихтовый край, 
прыгунцы, гомонливая Шуша? 
Там хоть карму свою в хвойной жиже стирай, 
где чертей свежепойманных сушат. 
 
Из лишайного города я бы умчал 
в ежевичник, лишённый контроля 
и, возможно, одним поворотом ключа 
свет на главный свой промысел пролил. 
 
Ни одной надзирательницы – ты сечёшь? 
Мандельштам бы не понял сюжета. 
Я б хотел быть единственным зверем, кто вхож 
в эту церковь нежаркого лета. 
 
А репрессии – это когда и петух, 
и гусыня с обкусанной лапой 
говорят тебе, как ублажать потаскух – 
но душа остаётся крылатой. 
 
Это если задёшево чинят зонты 
и пекут филигранную пиццу, 
а твоя измочаленность ждёт быстроты 
за полдня до решения спиться. 
 
Закупил, помню, брюки – кажись, восемь пар 
до прогресса буржуйской болезни. 
Моль не тронула их, но просрочен товар: 
ни одни на меня не налезли. 
 
Вам самим-то смешно, если хочет кума 
запихнуть в майонезную банку 
Барабека, Крылова, обоих Дюма 
и успеть в туалет спозаранку… 
 
Этапируйте пленника в снежный июнь 
к прыгунцам и брусничной диете! 
Ну, а ты, милый друг, на колбаску не клюнь: 
не простят тебе этого дети.
 

МХ-81

Песня зарянки стала иной –
даже без шума магнитных бурь.
Принципиально другое кино
давит экраны – бери да халтурь
в грязных массовках вороньих стай,
нюхай разнёсшийся ветром бром,
пой, называй это «Бибер-стайл»
и перестань козырять добром.
 
После семи распахнёшь окно –
небо, как смесь десяти пластмасс,
и не укладываются в канон
новые рождество и намаз.
Ёжики густо обсели мой
позеленевший трамвайный тупик –
с пшиком ресурса попробуй взмой
в чернь круглых дыр, не сломав кадык…
 
Всё. Тишина. Дружбаны, ку-ку!
Знаю, взросление – не порок.
Я вас прощаю. А дань клыку –
пращур любил валить кабарог.
Чем бы ни полнился красный том
в буквах тиснёных и галуне –
буду есть фрукты с закрытым ртом,
если в нектар не нагадят мне.
 
Жди иль втыкай – всё равно придёт
старость – бесшумная, как сегвей.
Долго казалось, что антидот
непобедимых седин сильней.
Ну, а как только толпе обезьян
карстовый свет проберётся в тыл, –
пусть рапортуют своим князьям,
что за Персей над Угандой проплыл.
 

Памяти эпохи рыб

Воды отходят, чтоб новой земле родиться.
Выловить эту тайну деревья стонут.
Рыбкину песню в клюве уносит птица.
Рыбы в воде летают, а птицы тонут.
 
Горное озеро выше костра в долине.
Ветры воды постоянней ветров воздушных.
Но не живут под водой – ни огонь, ни клинья
птиц перелетных, забывших о рыбьих душах.
 
То-то и грезится рыбам большим и малым
о металлической птице, акуле неба:
вот бы она в их родной водоем упала,
вместе с мальками-людьми распласталась немо.
 
Не потому, что навек утолится голод,
что фюзеляж хорошеет, рачками вышит,
а потому, что с тех пор это будет город –
город священный, посланный рыбам свыше.
 
Из потаенных времен прилетят потомки
молча молиться памятникам-скелетам –
чтоб миновали сети, чтоб лед был тонким,
чтоб небеса не отняли воду летом…
 
Все бы летать и мечтать, да тесны полеты
в речке отмеренной, сдавшейся в плен бетону.
Младшая рыба в тотемном созвездье, кто ты?
Рыбы в воде летают, а в небе тонут.
 
А на земле все равно наступает лето,
щедрое – всем достается, не всем хватает.
Солнце смеется над миром, желавшим света,
смертью смеется, и птицы в огне летают.

Февраль 2013
 

* * *

Этому городу угрожает инсульт.
Или инфаркт – все равно ему только снится,
что он сердце и мозг Державы. Но сосуды его несут
металлических тромбов растущие вереницы
 
наяву. И все медленнее. И все трудней
виагристыми вечерами ему напяливать гордо
ритуальную маску пространства, сплетенного из огней,
крашеных в звездную жизнь. Он стар – суперстар – этот город.
 
Вонью и матерщиной веет холодная пасть –
метропасть внутренних массовых перемещений.
Если бы он был мужчиной, я бы не стала с ним спать.
Но я не с ним, я в нем. Такая любовь пещерней.
 
Это любовь паразита. Взгляд мой охотно ест
клумбы, фонтаны, фронтоны, церковные главы –
здесь не найти свободных, но много съедобных мест.
Зато я не размножаюсь, хотя могла бы.
 
А кто посмелей – размножаются, клонируя шустрое зло,
протезами небоскребными подменяя
живое усталое тело – пока их родное село,
покинутое, звереет от пышной истомы мая.
 
Я чувствую: этот город придется покинуть мне.
Когда его вольная кровь прорвет, наконец, плотину,
и сгинут – в заветной волне, во всеядном огне –
все те и не те… вряд ли мне суждено во плоти, но
 
можно, расставшись с судьбой, воспитать фантом –
антонимом этажей, антиподом Прокруста –
зализывать раны времен и пророчить о том,
что это святое место не будет пусто.

Киев, Май 2011
 

Запретный плод

Будто праздничней, разгульней, горячее,
чем манит оттенком крови и пожара.
Если Божий, значит – лучший и ничейный…
Не вкусила,
но в ладонях подержала.
 
Нет, не солнцем, лишь луной, но в полнолунье,
но так ярко, будто все уже проснулось
неразбуженным, за миг до поцелуя…
Не вкусила,
но губами прикоснулась.
 
…Прежде жала отравляющая жалость,
прежде знанья окрыляющая сила…
Не вкусила,
но щекою прижималась –
кожа к коже, нежно-нежно…
Не вкусила!
 
Оттого, что все вмещаемое в разум –
все заразы истребленья и позора,
преступленья, войны, прочие оргазмы
в нем сокрыты, точно в ящике Пандоры.
 
Но пока висит он прочно и высоко,
невредим, – вообразить еще возможно,
что в сравненье с этим вкусом, этим соком
все несчастья неизбежны.
И ничтожны.
 
Так любуйся им, пока он плод незнанья,
не печалями – мечтаньями расцвечен!
Оттого, что рай недолог – 
до изгнанья.
Оттого, что тишина.
И боль.
И вечность…
 

HOMO ABSURDUS

Утоляющий жажду начнет с воды.
Даже если придется кончать цикутой.
Так блаженно, так истово пьют сады,
сколько их ни трави и во льды ни кутай.
 
Утоливший захочет чайку, пивка,
замечать, что природа полна инсталляций,
дегустировать запахи, звуки… пока
жажде чуда не время ещё утоляться.
 
Прежде чуда снисходит до нас чудесант,
закомпьютерный гений, прокуренный профи,
человек, вместо сада растящий сайт,
превращающий воду в крепчайший кофе.
 
Он уже прописался в таких мирах,
где веб-хостинг сильней болевых фиксаций.
И в дрожании рук неповинен страх:
а чего ему, собственно, опасаться?
 
Даже вырубив (начисто) все сады,
всех людей, прозябающих столь затратно,
и застывшие в ужасе их следы –
электричество можно врубить обратно.
 
Потому – вне делений на пух и прах,
не от смерти, так смертью – но все спасутся.
Да, я верю, я знаю, что в Божьих руках.
Но я чувствую: руки Его трясутся.

2013
 

Поветрие-2014

Где расчет верховодил и оберегал,
разгулялся на воле угар-перегар.
От голодной зари, от элитных сигар,
от скупого огня обелиска
перезрелая тьма разжигает костры.
Чем свирепей чума, тем живее пиры.
С торной тропки ума не сойти до поры.
Но пора уже, кажется, близко.
 

Банальность боль

«Для меня она – боль…» – 
нечто подобное поэты 
нередко говорят о поэзии

– Ау! дитория! Дитя!…
Я не готова, будто к бою.
Они пришли. Они хотят,
чтоб их кормили свежей болью.
 
Они сейчас – одно дитя…
Дитя, не знаешь, чем заняться?
А вот пустышка для тебя
из звуков и агглютинаций –
 
галлюцинаций языка –
симплоки, эллипсы, хиазмы,
густых метафор облака,
старинных символов миазмы –
 
нетрезвый строй увечных строк,
чьи раны рифм исходят гноем.
И ты высасываешь сок
блаженной боли. Остальное
 
ты только хохотом сблюешь,
клочками памяти растащишь…
Но если слез прольется дождь –
о, это всех оргазмов слаще!
 
Вода темнее в глубине,
будь океан ты или лужа.
А ниже, там, на самом дне –
отчаяние. Боль. И ужас.
 
Твои. Я лишь источник слов,
ловец, удачливый не слишком,
рыбак, русалка, крысолов…
Ты помнишь? Я дала пустышку –
 
стихи. Молчание и вой.
Стихи – предвестники несчастий.
Души застенчиво-живой
отмершие в экстазе части.
 
Но мне ли корчиться внутри
словесной клетки? Боль конечна,
ее предел – предсмертный крик.
А дальше – беспределье. Вечность…

* * *

Не человек – кто в наши дни живет
Марина Цветаева (1918)

Я больше не хочу быть человеком.
 
Я больше не могу быть диким зверем.
Домашним и подавно – вмиг зарежут.
 
Я больше не вольна быть вольной птицей.
 
Мне слишком больно плавать томной рыбой,
молчащей на крючке кривого крика.
 
Я бабочкой прелестной отпорхала
еще году в две тысячи четвертом
заветных незабвенных две недели,
а дольше не позволено природой.
 
Другими насекомыми не стану,
у нас вражда: они меня кусают –
я их давлю. И сходства никакого.
 
Заманчиво быть вещью: им не больно
и у вещей есть шансы на бессмертье.
Но из вещей гожусь я только в книги,
а книги – пыльный хлам былых столетий.
 
И вот сейчас я чувствую: я ветер.
Невидимый, неведомый, но вестник,
неуловимый суетной судьбой.
 
Наверно, так становятся собой.

2015

* * *

мне бы слово, чтоб за него зацепился слух,
чтоб ребенок в тебе зажал в кулаке испуг
и ответил мне правду, а взрослый в тебе молчал
 
...деревянная лодка стукнулась о причал,
деревянная лодка с мальчиком на носу,
и у мальчика пляшут локоны на весу,
и на коже солнце плещется и горит.
он хохочет, да только правды не говорит...
 
счастье щурится, усмехается в стороне,
что мне делать с тобой, не пойманным на вранье?
 
 

* * *

получается, мы друг друга перерастаем.
я не лягу в кровать прокрустову, не проси
 
...дом далек и непрочен – раковина пустая
в черноморском песке, вдали от земной оси.
возвращаюсь в него за ласковым пониманьем,
когда воздух от жара делается тугим...
 
оставаться как есть – китайское бинтование,
неестественно глупо мучить себя таким.
 
 

* * *

разбираться будем потом. сейчас
в доме включен свет, в доме включен газ,
в бессловесном воздухе резонанс 
от любого звука.
 
хоть смотрюсь я этаким гордецом,
ко мне ходят люди с твоим лицом.
и на кухне время брюзгой-жильцом
потирает руки,
 
и слюнявит пальцы, считая дни.
избегая вынужденной возни,
выхожу из дома. поди смекни,
отчего же струсил.
отчего все гладко, но чую слом,
отчего прямые большим числом
неизбежно сходятся под углом,
образуя узел.
 
 

* * *

я бы лучше стояла в роще, чем гадать на кофейной гуще,
дух лесной как орехи лущит несмешных городских детей:
 
тишиной забивает горло, тишиной затыкает уши,
я бы лучше, намного лучше...
но на деле, я лишь честней.
 
 

* * *

Это было мое решение: говорить
о тебе не с тобой – неправильное решение.
 
пес мой в марте простыл, и, кажется, был бронхит,
но неделю назад наметилось улучшение...
 
я не еду домой на майские, ходит слух,
проверяются поезда на границе с Крымом,
да и ехать туда теперь – это слушать двух
соломоновских матерей о правах на сына.
 
я не знаю, зачем мне память, когда она,
как история государства: при каждом новом
государе переписывается, и вскоре – 
принимает любую форму, в какой ценна.
 
но без памяти, кем стану, и кем я есть?
человек потерявший дом, не обретший дома…
гость, который не помнит, у чьих он сейчас знакомых,
но проходит к столу… и ему предлагают сесть
 
 

Зарисовка 

все что могло смешаться во мне смешалось
круг замыкается, в нем замыкаюсь я.
женщина плачет, не вызывая жалость,
«голая» в свете узкого фонаря.
я подавлю желанье остановиться
и попросить ее промолчать беду.
 
город брезглив. прохожие кривят лица.
я поднимаю голову и иду.
 
 

* * *

кто покинет меня, тому – нет пути назад.
вот стою: под ногами степь, в голове – царь град,
бьются косноязычные колокола, гудят.
 
от затылка до лба расходится этот гул.
 
и, казалось бы, слово выплюни, догони...
но пока в этом мире, объевшемся белены,
есть четыре спины – моих крепостных стены,
 
я стою на своем и сдвинуться не могу.
 
 

* * *

Если к тебе прибьется моя зима,
жди ее с теплым хлебом и молоком…
 
дети, ростки дающие от ума,
держатся от сердечных особняком.
я не имею ножниц, но садовод
очень умел – комар не подточит нос.
дайся макушку срезать – и в рост пойдет
корень сердечный, известь и купорос
вместо манжетов белых по рукавам.
будешь теперь смеяться и горевать.
 
можешь, конечно, не верить моим словам
я тебе не любовница и не мать.

* * *

Я ночую в доме простых людей,
для которых бог – это свойство быта – 
он в жаре вечерней, в муке из сита
и ему не надобно быть сложней
 
и такого бога легко любить,
он привычен, выражен, осязаем.
и мы с ним не то что друг друга знаем,
но могли бы, в общем, заговорить
 
при других обстоятельствах. там, где я
родилась – он холоден и двуличен
где росла – почти не входил в обычай,
где училась – был сложен, но пояснен
 
и на двадцать третьем своем году,
все что я могу – стать спиною к свету
и смотреть, как бог, которого нету,
заполняет щели... печет еду...