* * *

И жалею, и зову, и плачу. 
Горек мир отброшенных вперед.
Подарили – крестик на удачу.
Говорят – до свадьбы заживет.
 
Дым пройдет. И яблоки проснутся.
Редкой птицей вылечу на свет.
Наступает время революций, 
как избитый вовремя сюжет.
 
Наступает.
Солнышко алеет.
Почему-то Ливию бомбят.
И зову, и плачу, и жалею.
Жизнь моя!
Приснись ко мне назад!
 

1913

Мне нравится глагол «выпрастывать».
Он жил во времени, когда
неделю шли из Химок в Астрахань
передовые поезда.
 
Скоромные сменялись постными.
Крестьяне выбирали квас.
– В Америке, ну право Господи,
не то что, батенька, у нас.
 
– Ты глянь, Егорий, там искусники...
– Сережка, к гильдии гони...
– А Маркс я говорю вам...
– Мусенька!
Как вы прелестны, монами!
 
– У Елисеева собрание...
– Париж несносен, entrenous.
 
И сумерки сгорали ранние,
почуяв, кажется, войну.
 
И, поддаваясь аллегориям,
грустил на столике Вольтер,
что все закончится историей
в четыре миллиона тел.
 

Посвящение Крыму

Воспоминай меня, отрава,
насмешник, ухарь, птичий крик
(и нежный говор Донузлава,
и караимский запах книг).
 
Воспоминай меня, живую,
с корнями-пальцами волос,
в соленых капельках лазури
и в босоножках на износ.
 
Я – только дерево, я – слово,
произносимое в горах.
Какая разница с какого
мы переводимся как «прах».
 
Как порох-пламя. Мед-гречиха.
Как вой бездомных Аонид.
Креманка Крыма. Очень тихо.
И чувство Родины саднит.
 

О любви

Мой первый муж 
(он трудный самый) 
мне говорил – умрём 
вдвоём. 
А я его любила, мама, 
как старенький аккордеон. 
Как вечера на кухне общей. 
Как чая благородный чад. 
А я его любила… 
Больше 
об этом вряд ли говорят. 
 
И так легко, 
светло, 
упрямо 
цвела под ребрами свирель. 
 
Я так его любила, мама, 
как не люблю его теперь.
 

* * *

внутри себя спокойнее, там лес.
и попугая розовые перья
и поцелуй в 2007-ом
(какая малость, а хотелось плакать).
 
внутри себя есть порт, аэропорт
и кукол приснопамятные кельи
и аромат смородины во рту
и туфельки, подернутые лаком.
 
внутри себя уютно, хорошо,
коробкой спичек управляет лоцман
и пахнет утро «Красною Москвой»
и снегопад, и санок торжество.
 
какая глупость – локоть ободрать.
идет бычок, качается, смеется.
идет, уходит, мало ли – вернется.
чего там только не было
чего.
 
 

* * *

Один уехал на Чукотку,
другой в израильской глуши
вгоняет теги-блоги- сводки
в репатриацию души.
 
Знакомый в Риме,
друг в Бангкоке
(но ждет билетов в Хошимин).
Как рыбу, глушат нас дороги,
не приводящие в один
 
из тех краев, где солнца муха
гуляет в чашке голубой…
Ползет История на брюхе,
переминая под собой.
 
Вожди сияют перламутром,
у подданных – стальная грудь.
Боюсь, боюсь однажды утром
на пражском кладбище уснуть.
 

* * *

Не смотрись в зеркальных карпов.
Не желай себе лисенка,
вкус крапивы, стук черешен,
солнце – море – каравай.
 
Потому что память – снится,
потому что память – пленка,
под которой остывает,
облетает голова.
 
Не играй с героем в шашки.
Не купи себе журнальчик.
Не кривляйся,
не ломайся,
спи спокойно, как Бальзак.
 
Вырастает даже репка,
папа, мама, одуванчик.
Вырастает даже кожа,
из которой шьют рюкзак.
 
Не смотрись в зеркальных карпов!
Не проспи. Не будь занудой.
Не приглядывайся чаще
к отражениям простым.
 
А иначе сам увидишь
полколоды, четверть чуда,
треть коробки, часть рисунка
и разбитые часы.
 
 

* * *

Когда власть изменяется чаще, чем расписание,
когда в центре столицы бесплатные дарят гробы,
моя Родина – женщина с пепельными глазами –
устает оттирать от крови отвердевшие лбы.
 
Они могут быть глупыми, злыми, смешными, жестокими.
Все равно они люди – что в нео-, что в палеолит.
Моя Родина – женщина в доме с разбитыми стеклами.
Она плачет и плачет и, кажется, даже скулит.
 
Ни любви, ни тепла, ни пощады, ни позднего знания.
Только гром, только горн, согревающий всех до костей.
Моя Родина – женщина.
«Женщину, женщину ранили!
Пропустите кого-то! Хотя бы кого-нибудь к ней!»
 

Цветаевой

И сверху дно, и снизу дно,
и жар теплушкой волоокой.
«Мне совершенно все равно,
где совершенно одинокой».
 
В какую даль, каким быльем,
в какие стены дольше биться.
Над умерщвленным журавлем
танцуют хищные синицы.
 
И всяк герой неуловим.
И тесен мир, как русский дольник.
Запомни, друг мой, на крови,
лишь на крови растет шиповник.
 

* * *

И вдруг я поняла, что не нужна.
Не нужен Даль, раз существует wiki.
Не нужен:
Пруст,
и хруст,
и крест зерна.
Не нужен вкус и запах ежевики.
 
Не знать необходимости во всём,
во всех, ко всем –
на паперти склонений.
Офелии не нужен водоем.
Чукотка не нуждается в оленях.
 
Молись,
лукавь,
сходи от суеты,
возглавь восстание – хотя бы для игрушек.
Мой славный, 
слабый,
кропотливый,
ты,
однажды ты не будешь больше нужен.

* * *

Говори обо мне, гори.
От колибри возьми калибр
и забейся гвоздем в тисках.
Говори обо мне,
строка!
 
Говори обо мне, играй
Черным морем о руки свай,
черным небом о нёбо дня.
Находи у меня меня.
 
Были очи – осталась ночь.
Выпал голос – остался глас.
Говори обо мне, морочь.
Говори обо мне – сейчас.
 
Говори обо мне! Не жаль
ни чужих, ни своих углов.
Говори обо мне, печаль.
Говори обо мне, любовь.
 

Посвящение поэзии

Не покидай меня! Не пробуй!
Не пей, не ройся, не взыщи.
Метафизический Чернобыль
необитаемой души.
 
Моя поэзия! 
Хотя бы
не проходи. Не привечай
дороги-дроги, мысли-крабы,
и городов чужих печаль.
 
И лица лишние, и скатерть
в слезах от кофе с эскимо.
Любимец музы, певчий катет!
Смотреть и больно, и смешно.
 
Моя поэзия! Трамвай ли,
от солнышка ли ржавый пес.
Ты-дух_ты-дым. И осень валит.
И жизнь летит из-под колес.

* * * 

Планету назови мою Печалье.
А на планете этой, как цветы,
Растут голубоглазые молчанья,
И пляшут, пляшут лунные коты.
 
Меня учила нежность быть спокойней
И провожать моё и не моё.
Счастливых поездов тебе, перонье,
Желает разбитное вороньё.
 
Езжайте, поезда, не очень шибко.
Кондукторша, не будь в пути лиха.
Ты совершила грубую ошибку, 
Богатого оставив жениха.
 
Пусть не заманят к морю крики чаек,
Не завлечёт прогулкой свет Венер.
Но если, вправду, золото – молчанье,
То я давно уже миллионер.
 

Если ты моё стихотворение

Мы с тобой ходили в сновидения,
Я ловил сачком снега зимой.
И не знал, что ты – стихотворение,
Всё ещё не созданное мной.
 
Уносил снега под солнце, в рощицу,
Чтобы снег не подхватил бронхит.
Ты смеялась:
Если вдруг не сложится,
Сложатся прекрасные стихи!
 
Как я злился!
Хочешь – будь неверною,
Можешь чашки и меня побить.
Но просил я до стихотворения
Никогда меня не доводить!
Довела.
 
И вот однажды в мир немой
Цвета снега стих упал в тетрадь.
Просто стать строкой незабываемой:
Нужно научиться забывать.
 
Поделись талантами забвения.
Как сбежать,
Найти другую грусть,
Если ты – моё стихотворение,
А стихи я помню наизусть?!!
 

История одного сумасшествия

Чтоб серым не ходить по белу свету,
Я объяснял прохожим невезучим,
Что паровозы, как стихи поэты,
Из труб для неба сочиняют тучи.
 
Я толковал в их деловые лица,
Зелёные от гонки и прогресса,
Что листья в октябре – самоубийцы:
Срываются с дубов под мерседесы.
 
Что яблоку бывает очень страшно,
Когда всё ближе, ближе чьи-то зубы…
У яблони от горя сносит башню
И замирают даже лесорубы!
 
Не наступай на корабли, прохожий!
Припомни, как пускал ты их по луже…
 
Меня прервали. Врезали по роже.
Я только начинал о самом нужном!
 
Меня поймали, повели конвоем,
Я брёл в кашне, наручниках, печали. 
И понимал, что ни стихом, ни воем
Не докажу, что все мы одичали.
 
Я вырывался, я просил ответа,
Душа хотела ввысь, туда, где боги!
 
…Какая-то ужасная планета
Всё время попадалась мне под ноги.
 

* * *

У маленьких принцев – большие ресницы.
Закроешь – и ты на одной из планет.
Исчезли кареты, ушли колесницы
И даже трамваев почти больше нет.
 
Бегут по границам железные птицы
От Марса до Солнца за десять минут.
Но у самолётов печальные лица.
Что это за птицы, когда не поют?
 
Всему есть граница – везде проводница
Проводит, посадит и чаю нальёт.
А мне бы от скорости этой укрыться
И ехать в трамвае всю ночь напролёт.
 
От рельсов и станций беги, мой Гораций
К деревьям, деревням, да хоть – к праотцам!
Кому это снилось и как могло статься,
Что отдан мой город ТАКИМ мудрецам?
 
…а я всё стою и прохожих пугаю.
И «кто ты такая?» кричат они вслед.
А кто я такая?
А я не такая.
Я всё жду трамвая,
Которого нет.
 

* * *

Куда идём мы с Пятачком?
Винни Пух
Брось монету в море, чтобы вернуться сюда.
Примета
 
Ты подарил мне пятачок 
На память, просто так.
Я был когда-то дурачок,
Теперь – большой дурак.
 
Пятак, зажатый кулачком
Живёт в моём дому.
Куда идём мы с пятачком,
Не скажем никому.
 
На свете много есть примет,
Но верю я лишь ей:
Забросишь горсточку монет –
Вернёшься поскорей.
 
Летят монеты вглубь реки,
В колодец и фонтан.
А я кидаю пятаки 
За твой большой диван.
 

* * *

Это глупо и нелепо,
Я с ума сойти готов:
Васильки – осколки неба,
Слишком много васильков!
Словно ангел от печали
Стал крушить стекло небес.
И осколки опадали,
И врастали в поле, в лес.
Никогда спокойным не был.
Вижу синие поля.
Значит, поле – это небо?
Значит, был на небе я?
Значит, рвал я не цветочки,
Мастер васильковых дел,
А, дойдя до крайней точки,
Небо вновь собрать хотел?..
 

* * *

От неба убежали капли 
И небо стало горевать. 
Я, кажется, влюбился в грабли,
И наступаю я на грабли,
И наступаю я на грабли,
Чтоб целовать их, целовать…
 
 

ЛОПУХ

От жары завяли все стихи,
От жары расплавились печали.
Я хожу, срываю лопухи,
Чтоб их джипы не переезжали.

Сколько предстоит ещё стихов
Поздней ночью или ранней ранью?
Я хожу с букетом лопухов,
Чтоб лечить тех, кто меня поранит.
 
И бежит на свет девчонка-жизнь…
Свет в конце тоннеля – это поезд.
Ты лопух на сердце приложи,
Приложи, пока ещё не поздно!
 
Я один, но знаю – стою двух,
А быть может, даже целой роты.
Ведь таких, как я, зовут Лопух,
Нас срывают, чтоб лечить кого-то…
 

ПОЕЗД

Странники со странностями. В страны
Чёрт их и кондуктор вновь понёс.
Поезда, я знаю – наркоманы.
Поезда не могут без колёс.
 
В знойный день и в лютые морозы
Мчится поезд – в город, в море, в лес.
И живут под кайфом паровозы,
От того так часто сходят с рельс.
 
Скорость увеличивая, дозы
Поезд по дороге всё сметал.
От чего так любят эти розы
Расцветать на рельсах, между шпал?
 
Он тебя проехал, не заметив,
Он тебе ни стука не сказал.
Но о чём ты думал, семицветик
Поезду глядя во все глаза?
 
Что мы ищем, сердце рвя на части?
Мы найдём покой, нам повезёт.
Только не меняет адрес счастье,
Счастье там, где нынче горизонт.
 
Я лечу, вовек не успокоюсь,
Здесь не те, а там не то, не то…
Я прекрасный сумасшедший поезд

…за которым не бежит никто.

ТЕЛЕФОННЫЙ МОНОЛОГ

Я – телефон. Я слышу голоса. 
Я знаю, это признак паранойи. 
И снова обострение – весна. 
В меня поют, смеются, плачут, воют. 
 
Звонки для встреч легки и коротки, 
И на свидания потом летят ракетой. 
Но есть на свете длинные гудки – 
Они для тех, кто любит без ответа. 
 
Но, наплевав на мудрость и на быт
В хрущёвке синеглазая Мадонна 
Звонит ему, звонит ему, звонит, 
Не зная даже номер телефона… 

И говорит: «Мне Бог шепнул: рискуй! 
Я к Вам звоню, гудки рыдают где-то. 
Как страшно трубку подносить к виску – 
Как будто это дуло пистолета!» 
 
…я – телефон. Без денег и без виз 
Я сокращал немыслимые дали. 
Но сколько раз меня бросали вниз
За то, что их любимые бросали!
 
Я телефон, я слышу голоса...
 

ПОБЕГ АРБУЗОВ

…а грузовик разбился вместе с грузом.
И выпало их чуть ли не две тонны.
Катились трассой смелые арбузы,
Как головы романтиков казнённых.
 
Побег арбузов! Тысячи по лужам…
Глядел на них и удивлялся кустик.
А тот арбуз – кривой и неуклюжий –
Моя башка, слетевшая от грусти!
 
Какая нас вперёд толкала сила?
И поняли не только липы – кедры,
Что, даже став арбузом, я катилась
К твоим ногам, к твоим промокшим кедам.
 
Друзья-арбузы, нас потом поймают
И повезут на казнь в огромной клети.
А люди ничего не понимают!
И покупают нас на радость детям.
 
Романтики в неравном поединке…
 
Хоть так меня узнай по всем повадкам.
Купи меня за семь рублей на рынке,
Разрежь меня. Я буду очень сладкой…
 

Страна Солирующего Саксофона

Оркестры, повсюду оркестры, оркестры.
По струнам идёшь, понимаешь: труба.
И дружбе нет места, и нежности места,
Но всё же страну сочиню для тебя
 
Страну Солирующего Саксофона.
 
Нет тихого слова – всё чаще и чаще
От звуков и звяков гудит голова.
Здесь галстук, и тот подбирают кричащий,
А я всем назло подбираю слова
 
К Стране Солирующего Саксофона.
 
Я их подбирал, как девчонка помаду,
Которая знает что встреча – финал.
А всё оттого, что когда сам я падал,
Никто никогда меня не подбирал
 
В Страну Солирующего Саксофона
 
И пусть одному мне кружиться трамваем,
И пусть одному возвращаться домой.
Я – неповторим. 
Или неповторяем?
Я – не подбираем к тебе
и тобой.
 
Я – буква.
Я – слово.
Я – фраза, которой
однажды взорваться – затихнут миры.
Среди оркестрантов, играющих горе 
Услышь меня
И подбери,
подбери
 
В Страну Солирующего Саксофона. 

Не жизнь, а сказка

Жил-был старый сказочник. 

И, как все старые, и сказочники, он слыл в округе маразматиком.

Его дочь стеснялась профессии отца – у её подружек родители если и были сказочниками, то сказки рассказывали исключительно своим жёнам, как все приличные люди.

– И, к тому же, ты норовишь сочинять сказки со счастливым концом, а это уже никуда не годиться! Хоть бы ты написал сказочку на современный манер, а? Хоть пару трупиков! А то в доме уже продавать нечего! Все твои сказки заложены-перезаложены! От твоих светлых сказок у нас бесконечные чёрные дни!

Но старик был упрям и, сдавая бутылки по утрам, на ходу сочинял светлые сказки.

От обилия сюжетов в голове у Сказочника в последнее время начались видения, и, сколько бы холодной воды он ни выпивал по утрам, видения не прекращались.

Но, если он бросит таскать бутылки в дом, то нечего будет сдавать, и тогда они с дочкой совсем помрут с голоду…

И старик беспечно отмахивался от видений, списывая их на буйную писательскую фантазию.

В Союзе Сказочников сказочников не любили.

А «этого» и подавно.

Уж очень он был правдив, и искренне верил, что его сказки могут кому-то помочь.

А всех нормальных людей такая ненормальность бесила. Многие его просто боялись.

– Больной человек! – вздыхали коллеги и бежали воплощать на бумаге задуманные юмористические миниатюры, необъятный размер которых внушал авторам уважение к себе, а читателям кладбищенскую скуку.

А Сказочник блаженно улыбался, и сочинял, сочинял, сочинял…

Но однажды его дочь заболела.

Смертельно.

Перестала ругать отца и тайком взяла с полки томик Шекспира.

Как-то в троллейбусе, на сидениях, предназначенных, согласно инструкции, для беременных и инвалидов («и» было перечёркнуто) она увидела Принца и полюбила его.

Дочь бледнела, худела, не спала по всем законам любовной лихорадки. А когда она, презирающая поэтов и стихи, робко протянула отцу свежеиспечённый сонет, отец не на шутку испугался за своё чадо.

Он хотел соврать ей, что никакой любви нет, что это гормоны, что после всего останутся лишь тягучие, как сопли, дни с надоевшим мужем и кучей ребятишек, на которых уж наверняка природа отдохнёт… (Правда, глядя на дочурку можно было предположить, что дети у неё будут гениальными). Но Сказочник был слишком добр для этого.

Ах, много, много мог бы поведать старик дочке, но он и сам верил в любовь, несмотря на седины и предсолидный возраст.

Может быть, отговорить дочь могла бы мать, но та давно скончалась, разумно решив, что умирать в один день с таким мужем, как старый Сказочник, слишком большая жертва искусству.

Но дочь ей, конечно, не поверила бы. Потому что человек не только не учится на чужих ошибках, он ещё, гад, умудряется не учиться на своих.

В общем, на свадьбу срочно требовались деньги, потому что Принц упорно не желал идти в ЗАГС без полцарства в придачу, а Сказочник мог ему предложить разве что полбутылки.

И вот, возвращаясь с очередного бутылочного променада, и нервно оборачиваясь, как шпион в отставке на свидании, Сказочник добрёл до своей халупы, и дрожащей от стыда и напитков рукой вывел заглавие новой сказки: «Смерть в утробе или…». Что «или» Сказочник так и не мог придумать, ведь он всю жизнь писал только добрые, лопоухие сказки.

Но отцовская любовь творит чудеса, и Сказочник с непривычки выдал такой неприкрытый шедевр детективно-постмодернистского искусства, что в Союзе Сказочников только диву давались. И шёпотом говорили, что старик откопал в своих бутылках литературного негра, и он творит за него по ночам.

В шедевре было всё – и захват Земли инопланетными божьими коровками, и постельно-батальные сцены с летальным исходом, в которых, не размениваясь на мелочи, участвовала целая рота солдат, и ещё что-то такое, не подпадающее ни под один диагноз, сиречь – литературный жанр.

Сказочник был уверен, что он явно пал жертвой чужого вдохновения, потому что на утро не мог поверить в написанное. Походы в Союз Сказочников и издательства с рукописью казались дорогами на эшафот – длинными и не предвещающими ничего хорошего. Правда, он утешал себя тем, что эшафот – это всегда возвышение. Правда, ненадолго. 

Ловя заинтересованные взгляды сестёр по перу, прочитавших повесть, Сказочник чувствовал себя неловко.

Он покрывался бурым румянцем с синюшным оттенком в самых неожиданных местах, а вслед ему шепталось: «Да, были люди в их время. И какой это дурак придумал, что раньше секса не было?» Сказочник набирал ход, но, удирая от одного шёпота, попадал в другой.

И не было этому конца. Даже дочь стала смотреть на него с уважением.

Сказка вышла бешеным тиражом, автора стали узнавать на улицах, брать автографы и занимать червонцы без возврата.

Сказочник, привыкший к дешёвой отечественной горилке, чувствовал себя ужасно, распивая дорогущие коньяки, присланные заводами с рекламными целями в угрожающе – оптовых количествах.

Двое соседей набились к звезде в охранники.

Он был в отчаянии.

Сказочник так привык к своей бедности, сроднился с ней, что решительно не знал, что делать с такой кучей денег.

К тому же дочь, почувствовав всю приятность тяжкого бремени славы отца, послала своего Принца и пустилась во все тяжкие.

Стайки местных прынцев увивались за ней, и ей это льстило.

Для Сказочника наступили чёрные дни.

Днём он прятался от поклонников, а ночью пил и плакал над своими сказками, которые он издавал за свой счёт, но подарить никому не решался, чтобы не испортить детективно-могильного имиджа.

После ночных возлияний ему казалось, что сказки оживают и ползают по нему, как тараканы.

Из последних сил он пошёл к врачу.

Врач посоветовал ему поменьше думать, не писательское это дело, а пить только с собутыльниками, чтобы те могли сфотографировать его ползающие сказки. После чего потребовал автограф и тысячу гривен на покупку подопытных слонов для лаборатории.

Сказочник сломя голову бежал по улицам, где километровые бил-борды триумфально провозглашали о премьере нового боевика по мотивам книги Сказочника.

– Никому, никому не нужны мои сказки! – кричал старик, пугая нервных ларёчных алкоголиков и сумеречных поэтесс.

От распития рекламных коньяков видения стали глянцевыми, но приходить не перестали.

Между видениями в квартиру к Сказочнику ворвалась молоденькая сказочница с уверениями в вечной любви и желанием остаться с гением навсегда, после чего улучила момент, когда Сказочник налёг на рекламные коньяки так, что уже не мог стоять, и привезла его в ЗАГС.

Наутро «Гений» махнул дрожащей рукой:

– Делайте что хотите, только не трогайте меня и оставьте в покое!

Но, несмотря на то, что пылкая сказочница вовсе не пылала желанием трогать старичка, теперь в квартире покоя не было ни секунды. Молодая жена и дочь сутками ругались из-за наследства,нимало не смущаясь присутствием пока ещё живого отца и мужа. Охранники хихикали и страстно играли в шашки, опуская фигурки с таким грохотом, что казалось, кто-то постоянно роняет рояль.

В соседней комнате орали дети молодой жены от предыдущих вечных любовей, извлекая из себя такие душевынимающие децибелы, от которых поплохело бы человеку с куда более устойчивой нервной системой, не говоря о старике. 

Сказочнику стало не до сказок.

Целыми днями он носился по судам, куда его непонятно откуда взявшиеся родственники подавали иски о наследстве, и доказывал, что он пока ещё жив, так что наследовать нечего. Вид Сказочника начисто опровергал его слова, и он понимал это сам. 

На премьере боевика по мотивам его бестселлера он с горя затянул такую масштабную речь, что логически завершил её только на второй день, очутившись в элитной психлечебнице, куда его запихнули жена и дочь.

Элитная психушка отличалась от обыкновенной надписями на английском языке (для иностранных психов) и ватными смирительными рубашками с термоподогревом, которые надевались, несмотря на тридцатиградусный июнь. Медсёстры с уважением глазели на знаменитость и называли его гордостью психушки.

Плохо, плохо было Сказочнику.

Соседом по палате оказался безумный инженер, который соорудил у себя в хрущёвке складную переносную Эйфелеву башню, а когда та сломалась, решил сжечь своё творение, как Гоголь свои «Мёртвые Души». Мёртвых душ в результате этого действа оказалось 30 человек, а единственный выживший в катаклизме местный оперный певец на радостях, что остался жив, свихнулся, и теперь лежал в соседней палате на полном пансионе у благодарных слушателей, которые тоже чуть не свихнулись от радости, узнав, что больше не услышат пения Орфея. Теперь его талантом наслаждался медперсонал, но позволял себе эту роскошь только в поминальные дни. А в остальное время лечил Орфея волосатой тряпочкой, в простонародье – кляпом.

Естественно, такое соседство не могло вернуть Сказочнику душевного спокойствия, но он на это и не рассчитывал.

Инженер и в психбольнице остался верен своему призванию, и с чисто шизофренической сосредоточенностью конструировал из койки гробики для насекомых.

Его затея навивала уныние, и пролетающие мимо мухи злобно жужжали.

Меркантильно сдружившись с инженером, Сказочник уговорил его отложить бессмертное дело создания мушиных гробов и сделать им ключи от дверей палаты. Инженер с чисто шизофренической нормальностью удивился, как это ему самому не пришло в голову, но просьбу выполнил.

Тёмной, как рояль, ночью выбирались друзья из сумасшедшего дома. Мёртвую тишину нарушало лишь жалобное пенье всеми забытого певца, от которого застывала кровь в жилах, и даже главврачу хотелось бежать без оглядки, но он был связан клятвой Гиппократа и белыми простынями, предусмотрительно захваченными из палаты нашими беглецами.

Жутко, жутко было в сумасшедшем доме и за его пределами. Километровые дубы шуршали столетней листвой, возвышаясь на фоне тёмного неба как… километровые дубы со столетней листвой на фоне тёмного неба. Старик испугался. Он потерял дар сравнения.

Сказочник бежал по чёрному городу, забыв про своего безумного напарника, забыв про врачей, славу, неблагодарную дочь и ещё тысячи грустей, из которых складывалась его непутёвая жизнь. Он набирал уже совсем нечеловеческую скорость, пролетая мосты, дома, витрины, бил-борды с собственными изображениями, и его седые волосы развивались на ветру как старый веник.

Он бежал, бежал, бежал, пока Кому-то не надоело смотреть на страдания старика, и этот Кто-то не разрешил ему разорваться на тысячи сказок, светлых, как светлячки.

Сказочник исчезал, казалось, навсегда. Но это только казалось.

Пройдёт совсем немного времени, и он появится опять – может быть не здесь, не в этом городе, не на этой планете, и его будут звать по-другому.

Но это будет он.

Он всегда возвращается.

Переклад з російської Лариси Андрієвської

* * *

Коли посуне музика по трупах,
дірявлячи виски, мов дробовик,
ми вийдем у фойє нічного клубу
й минуле враз мене повалить з ніг.
 
Це й є життя – воно зійшло з екрана
і нам права урізало тоді ж.
Жива вода в роти тече з-під крана
й холодних кахлів найбілішу з тиш
 
цілує в лоб мелодія усяка,
і знаючи, – не вшиється – кранти,
спливе, мов кровотеча, і просякне
пальта демісезонного борти.
 
Та в парку божім кожну хвіртку видко,
під каблуком земля співа з листа,
оскільки на живу – ще й досі! – нитку
намертво зшито вистиглі вуста
 
рядком, убивчим, наче п’ятитонка,
тому блідим фантомом, хіть-не-хіть,
розкисла від горілки оболонка
над прірвою ошатною стоїть,
 
і на наступний крок шукає звагу,
допоки денне світло плеще з ламп,
й мені над тім’ям ампулу, мов шпагу,
розламує сонливий ескулап.
 
 

ВІРШ ПРО МАЛЮКА ТА КАРЛСОНА 

 …Карлсон харкнув мимо смітника 
й полетів геть.
Данила Давидов

задля застуджених голосів у нічних магазинах
задля гарячих сердець під капотами легковиків
опівніч у середмістя злітаються душі красивих
розумних і помірно вгодованих чоловіків
 
захоплюють кафе і бензоколонки
вояжери у найглухіші кути
пострах вітчизняної оборонки
один із них я а можливо й ти
 
на видиху із зірками діляться хмелем
у скверах розлякують зграї ворон
і від’їжджає твоя стокгольмська стеля
у загарбаний бур’янами мікрорайон
 
ти ждеш допоки фінгал під оком погасне
прокидаєшся мертвим і більше ніколи не спиш
і якось гарного дня читаєш на кухні гасло:
«ти не станеш дорослим Малюче надію облиш»
 
життя розправляється з нами одним ударом
коли осінь долає горлянки ламкий рубікон
а те що горить це просто місяць над баром
подібний до монети у п’ять шведських крон
 
і ми п’яніємо тільки нюхнувши корок
погибаємо з грацією підбитого корабля
але кнопку на пузі шукаємо до упору
якщо раптом з-під ніг утікає земля
 

ОСТАННЄ ТАНГО У ВАРШАВІ

нас обох розвозить від слів розлуки а ще тому
що збиває з ніг вогненна вода фрі-джазу
перепрошую паньство я футболку з тебе зніму
це усі проблеми знімає зразу
 
все що взято у музики повернемо їй сповна
і вона погодиться нам залишити
тільки нервові клітини де окублилася звірина
і самокрутку до смерті не добиту
чи то краплини дощу чи то лак у волоссі – дарма

так чи так на порядок поближчали хмар дивовижі
наші короткі життя вмить проковтне пітьма
наче відеомагнітофон – касету
з «Останнім танго в Парижі»
 
бог мого сновидіння він ні хіра не простий
там де кружляє нон-стоп і гаражі темнаві
у повен зріст виробляє він музику не для товстих
значить буде іще у нас бейбі
останнє танго в Варшаві
 
хай шастають за тобою невиспані вартові
кожен хто різною мірою взнав тебе зблизу
і прикордонник поляк перегортує паспорт твій
як донжуанський список
 
заіржавлена магнітола грає на дні ріки
в кінозалі вмикають світло й забутий голос
лоскоче нерви:
вставай тут Марлон Брандо поліг за твої гріхи
а ти спиш наче мертвий
 

ЛИСТІВКА ІЗ ВІЛЬНЮСА

картонний метелик випурхнув із руки
і розтавши в повітрі дверима хряснув
нержавіюча злива мовчки стоїть навкруги
й не жалкує часу
 
я ніколи не взнаю – бо почерк розмок укінець
де тепер тебе носить мовби у пляшці цидулу
і в якому кафе цепеліна гучний свинець
виделка з ножем розітнули
 
під якими сузір’ями затамувавши дух
за тобою пильнує уже пів-вокзалу
а з динаміків ллється почерез пруг
перший весняний грім зі смаком металу
 
я тебе пам’ятатиму навіть коли помру
отак вони і звучать на вулиці й у квартирі
слова що не перепали чайкам здмуханим за виднокруг
і не збагнеш що у запису а не в прямому ефірі

пісню про два світи на кордоні крутять котра
затикає пельки морю та антициклону
це віленський швидкий мчить на усіх парах
жемайтійського самогону
 

ДОННА АННА

Сніг у жовтні – те саме, що удар нижче пояса.
Підмосков’я хворіє світанком
і розріджується туман.
Усе, що тобі залишилося – вісім годин
до поїзда,
сюжет для повісті та пластиковий стакан.
 
У твому рідному місті півроку стояла жара,
на вокзалі квітла черемха і плакав акордеон,
але надходять приморозки, печалиться дітвора,
безнадійний окуповуючи стадіон.
 
Твої кавалери бритоголові місяться день за днем,
проклинають буржуїв і не жалують алкашів.
А розмова довкола політики та інших серйозних тем
пропахла смертю, як доза афганської анаші.
 
Анно, минуле не вернеш, мляво збігає ніч.
Ти прийдеш на працю, надягнеш білий халат
сестри милосердя, знов у твоєму вікні
просмерділий мікстурами листопад.
 
А все решта забуто – пережито, точніш.
Тільки згадуються часом померлі від ран
подільники чоловіка, що поліг у Чечні,
та застрелений бандитами Дон Жуан.
 

МОЄ ЧОРНЕ ЗНАМЕНО

Cтолиця лаштує довгі ножі,
сонце відчалює у офсайд.
Райдуга в люках калюж лежить,
начеб її закатали в асфальт.
І, мов обдовбашений санітар,
манячить у дверях нічний бульвар.
 
По горло вогнями він нас заллє
й потягне туди, де гримить Колтрейн,
де мама-анархія в дезабільє
мовчки зціджує свій портвейн.
Тут на гостині – котрий то вже рік? –
усі ночі поспіль я жду зорі.
 
Сірник, догорівши, летить із вікна.
В легенях солодкого диму сувій.
Примарний голос – портрет Махна,
що був чорно-білий, тепер живий.
Я сторожко відповідаю стіні:
«Здрастуйте, Несторе, ви це мені?»
 
Він мовить: «Амба, весни не чекай!
Ви просрали завіти батьків, як один.
На вбитій карті заліг твій край
суцільною пасткою зі свердловин.
А у віскі хитається, мов пароплав,
скривавлена крига кронштадтських розправ.
 
Вам, хлопці, з вождями не повезло.
Роздув силікон їхні м’язи круті.
Ось де всесвітнє чаїться зло
з газовим вентилем напоготів.
Ще й флот Чорноморський забімбав усіх –
сталевим коліном нас лупить під дих.
 
Де твої милі? І днем із вогнем.
Я всі усмішки їхні назавжди зітру
із газетних шпальт, що пропахли свинцем,
а відтак з «однокласників. крапка. ру».
Витопчи офісний свій планктон
і слідом за мною – с’mon!
 
Рви пельку системи, допоки життя.
За борт її шавок усяких мастей.
Хай совість спаковує коркотяг
у чвальні походи потьмяних смертей.
Спершу без крові беремо вокзал.
Словом, вирішуй. Я все сказав.
 
І під гуркіт епох він відходить ген,
Судьба учиняє похабний рух.
Штори шерегом чорних знамен
Шепіт нестямний сіють навкруг.
І врешті вир чорних постелей мене,
мовби у бочку з мазутом, макне.

Поміняло паролі все в світі всуціль,
ось тому й по-дорослому крутить нас
наш персональний підскроневий біль,
уже непохитний, немов спецназ.
І неждано доля, колись легка,
в кухлі пива втаїть удар клинка.
 
І об’явить нам обрій вогненну грозьбу.
Наші джунглі камінні понищив напалм.
І з бубновим тузом на кожнім горбу
Кінна армія суне назустріч нам.
Ось король, далі дам і валетів ряди.
А за ними на всьому скаку – кінь блідий.
 
І нам замінить повітря повіки-віків
позолочена музика їхніх підків.

* * *

Каждый пишет в будущее,  
А думает – навсегда.  
Кровью набухшее – 
«нет» и «да»,  
 
Точно под ногтем ссадина,  
Потемнеет. Ноготь сойдет.  
Ничего нам не дадено.  
Все нарастет.  

19.05.13, Севастополь
 

* * *

Эта внутренняя Монголия,  
Степь души и бесснежный мороз. 
Солнце слепит синевою горнею. 
С кого спрос?       
 
У дверных петель кожа старая 
Держит холод, но тянет щель. 
Здесь зажился задаром я. 
Синь что Гжель.   
 
И по капле тепло выветривает 
В небо, голосом, в дверь. 
А еще в Монголии время из тверди 
Бывает, поверь.   

30.12.12
 

* * *

Передали мне от матери посылку,  
Сапоги да бушлат, 
Чтобы долго их носил я  
Без заплат.   
 
Чтобы не студился,  
Не мок,  
Чтоб, когда сносился,  
Кончился срок.   

19.05.13, Ялта

* * *

– Нету сладу! Нету сладу!..  
День как день. Чуть поближе к аду.  
Сохнут кроссовки, промокшие в слякоти. 
Неужели и мы подростками блякали,  
Бабки пороли нас, матери плакали,  
А отцы натирали на бляхах якори?  
Ерунда какая-то. Быть не может.  
День как день. Только ад моложе.   

23.02.13, Сиануквиль
 

* * *

И мы с тобой из те(к)ста одного.  
Прочитан день и вылеплена форма. 
И ночь стоит огромною стеной  
В полмира, раздирая птицам горло.     
 
И речь постичь, и выучить язык  
Не в силах тьма. Так предок наш томился 
На ощупь и на слух примеривать слова  
И верещать, как птица.   
 
Там где-то за стеной у времени и тьмы 
И ты вжимаешься в родную половину,  
Но знаем точку мы, 
Где хрип гортани, выпрямивший спину.   

14.04.13, Пхукет
 

AAA

Жизнь прошла непроглядная  
От тюрьмы до сумы,  
С Дон Жуаном и Анною  
У Демьяна-Косьмы.  
 
На Ордынке шесть метров  
И пустая кровать,  
И от детства «зупинка» –  
Вспоминать, вспоминать...  

23.03.13, Пхукет

* * *

Дети редко читают стихи отцов.  
Когда ребенок рисует,  
родители думают, 
видят его лицо.  
А дети думают, 
что сами они по себе.  
Когда оборачиваются,
поздно и не по себе.  
И уже не надо читать, 
прочли уже мудрецов 
Больше, чем заподлицо. 
Детям осталось понять 
в их взрослой судьбе  
Их детей самих по себе.   

19.05.13, Алупка
 

* * *

Дрожит под потолком от лампы круг нездешний
И дуновеньем уст касается лица
Парящий ореол божественной скворешни,
Невидимых садов летучая пыльца.
 
А штору отогнёшь – там день давно в разгаре.
Струением своим к зениту взор увлёк,
Где лучезарный пар сладкоголосых арий
И призрачных миров неуловимый ток.
 
То слабая душа бессмертия взалкала
И облачка мазок на глади голубой –
Инверсионный след небесного вокала –
Звучит музыкой сфер и манит за собой.
 
Но досыта снабдив надеждой бестолковой,
Внезапно снизойдя и вновь покинув вдруг,
Оставит там тебя беспомощного снова,
Где лампы над столом дрожит нездешний круг.
 
 

* * *

Родина моя – Евбаз! 
Вот ответ на ваш вопрос, 
почему я Жидкоглаз. 
Жидконос. Жидковолос. 
 
Говорят, что был Исход. 
Кажется, ещё Завет. 
Всё давно прошло, и вот 
нынче и в помине нет. 
 
Наш Отец настолько дряхл, 
что не может ничего. 
Время обратилось в прах. 
На престол взошёл И.о. 
 
В глубине священных книг 
то ли сказка, то ли быль. 
Но, когда вникаешь в них, 
то глотаешь только пыль. 

И от нестерпимых уз, 
и от бесконечных дум 
помутился и обрюзг 
мой не больно крепкий ум. 
 
Как мечтал один Арап – 
дескать, «тленья убежит»! 
Но судьбою смерть поправ, 
Вечен в мире только Жид! 
 
Жизнь несущий на весу. 
В душу тесно облачён. 
Что скитается вовсю. 
Проклят. Этим и прощён. 
 
Ну, а я уйду туда. 
В царство призрачных теней. 
Понимая, никогда 
больше не увижусь с Ней. 
 
В рай довольно узок лаз. 
Но, похоже, кончен рейс. 
Как ты там, родной Евбаз? 
Я уже на месте. Хвейс!
 
 

* * *

Я сегодня не попал в дождь.
Почему-то не попал в дождь.
Я по-разному старался попасть.
Я его подстерегал за углом.
Я сквозь струи ливня шёл напрямик.
Только он всё ускользал от меня.
И опять я не попал в дождь.
 
Столько лет не попадаю в стихи.
Много слов есть и больная душа.
Знаю как и понимаю зачем.
Начинаю хорошо. Тон держу.
Даже слёзы вызываю иногда.
Только это… только это – не то.
Столько лет не попадаю в стихи.
 
Я давно не попадаю в любовь.
В свет и мрак. Полёт, паденье, провал.
И неважно, что умею летать.
И мой сон летит рядом со мной.
Обгоняя, возносясь к небесам.
Возвращаясь, раскрывая глаза.
Я давно не попадаю в любовь.
 
Я всегда не попадал в жизнь.
А теперь? А что уж теперь.
Жизнь кончается, проходит. Она
не глядит ни в упор, и никак.
Лишь бросает через плечо –
Никогда тебе в меня не попасть!
Я всегда не попадал в жизнь
 
Вот и снова в дождь не попал.
 

Я был на родине любви …

Я был на родине любви.
 
То, что я там увидел,
могу только перечислить.
Описать не смогу.
Не сумею.
Там нужно ходить босиком.
Но суровые служители на входе
всем выдают белые тапочки.
И предусмотрительно
наглухо застегивают души.
Это безжалостно, но милосердно.
Иначе они могут просто
не выдержать и разорваться.
Ещё там заставляют
надевать защитные очки.
Они сильно искажают,
а помогают слабо.
Но спасибо и за это.
За частично работающее зрение.
Это единственное
доступное там чувство.
В остальном
ты глух и безгласен...
 
Я был на родине любви.
 
Там очень умелые гиды.
Нашего брата туриста
они повидали всякого и немало.
Никто не хочет возвращаться оттуда.
Но никому не удается остаться.
Некоторые поддаются увещеваниям,
внимают голосу разума.
Цепляющихся не слишком деликатно
выпроваживают пинками.
Ничего не поделаешь –
время сеанса ограничено...
 
Я был на родине любви.
 
Визу туда выдают только один раз.
Не пытайтесь утерять паспорт.
Или подделать документы.
Отпечатки глаз хранятся вечно.
Вас больше туда не пустят...
 
Я был на родине любви.
 
У меня была хорошая группа.
Редкая группа крови.
Мы и сейчас иногда встречаемся,
хотя это и против всех правил.
Долго говорим по телефону.
Говорим о другом,
но каждый из нас помнит –
мы вместе были на родине любви.
Но они уходят. Уже уходят.
Скоро я останусь один.
Или их оставлю одних...
Я был на родине любви.
 
Я смотрю в окно.
Ласточки спустились совсем низко.
Такая понятная примета.
Я становлюсь назойливым и однообразным.
Как дождь.
Но пока он не пошел.
Пока я могу повторять это.
Я говорю снова и снова...
 
Я был на родине любви.
 

Коктебельская осень

В созвездье впечатлительных гостей
руины поэтических страстей
воздать согласны каждому по вере.
Естественное сопряженье скал
собою представляет пьедестал,
где профиль будет не один примерян.
 
Пролог, переходящий в эпилог,
Возвышенно высокопарный слог,
Созвучия, богатые фонемы.
И сквознячок уносит легкий пар,
Отходы снов, подкорки вялый жар
Оскомины навязчивые темы.
 
Вещать посредством чистого листа,
смежив глаза, не разомкнув уста,
лишь изредка душою – чаще чревом.
А в промежутках оседлав кровать,
перебиваться, как перебивать,
и знать – тебе всегда внимает Ева.
 
Но всё-таки тащиться по следам,
что оставлял стреноженный Адам,
и загребать веслом по сонной глади,
попутно занося себе в актив
недопрочтенной жизни детектив,
и так и не решив – чего же ради.
 
Да, многолики здешние места,
куда я возвращаюсь неспроста
по прихоти души. Но, в самом деле,
их снова обходя за пядью пядь,
не понимаю – что могу понять
в истоптанном словами Коктебеле.
 

Больничное

Где-то так влачатся дроги.
За стеклом развозки
серый краешек дороги.
Беглые берёзки.
 
Фары. Встречные маршрутки.
Ранняя кафешка.
Предпоследние минутки.
Медленная спешка.
 
Так. Приехали. Достигли,
наконец, предела.
Это вам не фигли-мигли,
а серьёзней дело.
 
Кто последний? Я за Вами, –
болтовня пустая.
Вот и я сюда вливаюсь.
В данный быт врастаю.
 
Не вода, что точит камень,
а смена регистра.
Отвыканье-привыканье
происходит быстро.
 
На своём халате рваном
туже стянешь пояс.
И на стуле прикроватном –
роковая повесть.
 
Разрежаясь, свет истает
в приглушенном лае.
Я сочувственно читаю.
И сопоставляю.

С тем, что в отдаленье мнилось, –
здесь соприкасаюсь.
Ничего не изменилось,
Александр Исаич.
 
Не особенно надеюсь –
осень в зимней хмури.
Тот же корпус, так как дело –
не в архитектуре.
 
Та же сцена Мельпомене –
базис и основа.
Та же вкрадчивая бренность
бытия земного.
 
Здесь, в преддверье многоточья
темноты острожной,
вместе – врач, водила, летчик,
признанный художник.

От тоски ночной капризной
задвигаем шторы.
И о жизни – только жизни –
водим разговоры.
 
Опасения, что ныне
вдруг протянешь ноги,
отгоняя прикладными
мыслями о Боге.
 
Канцлер выставит оценки –
с крючка не сорваться.
Скорбный лист на бледной стенке –
график операций.
 
Ну а что душа больная
пока не на тризне,
грубо так напоминают
плановые клизмы.
 
Сладострастия отмычка,
тихая отрада –
чтоб поласковей сестричка
выбрила, где надо.
 
Память – яркой вспышкой блица.
А на крайний случай
можно молча помолиться,
жалко поканючить.
 
Ночь. Над миром воет ветер
фронтально и тыльно.
И звезда на небе светит
жадно и обильно.
 
Что от сотворенья длилось –
пребудет до века.
Ничего не изменилось
в смертном человеке.
 
То, к чему душа стремилась,
то, о чём писалось.
Ничего не изменилось,
Александр Исаич.
 
Страшный суд, конечно, страшен,
но в запасе вера,
подпитавшаяся Вашим
сумрачным примером.
 
Что грядущее пророчит,
что всего дороже...
Стоп. О впечатленьях прочих
напишу чуть позже.
 
Час настал. Нет места страху.
И себя не жалко.
Все. Пора снимать рубаху.
Подана каталка.
 
 

* * *

«Ветреный летний день».
Так же как и всегда.
Я посижу в тень,
вспоминая себя.
Я посмотрю взгляд,
брошенный на вчера.
Я прошепчу – Брат!
Я промолчу – Сестра…
По ногам холодок
тянет из-под двери.
Я похожу без ног
по росе у зари.
Давнего лепета бред.
Хроноса чёткий щелчок.
Я не хочу – Нет!
Я ещё новичок.
За потом разберусь,
страх разжаловав в грусть.
Пусть и не повторюсь.
Не повторюсь. Пусть.
 
 
* * * 

Неба звездная крона. 
Сердца смертная рана. 
Трубы Иерихона. 
Берега Иордана. 
Не разорвать оковы. 
Извечна времени смута. 
Но главное – это слово, 
его бы не перепутать. 
В предвкушенье покоя, 
подведенья итога – 
любви поклониться в пояс, 
оглянуться с порога. 
Эхом дальнего зова, 
вожделением яви 
в ночи пришедшее слово – 
утром прошепелявить. 
 
Да, отсутствие толка, 
цели, смысла, резона. 
Так же рвется, где тонко, 
как и во время оно. 
Жизнь не начнется снова. 
Даже в посмертной славе. 
И все-таки – хоть бы слово 
после себя оставить.
 

Sagrada Familia*

Собор из каменного пуха 
и вьющихся кирпичных нитей. 
Стяжание святого духа 
здесь опредмечено в граните.
 
Времен свидетель скоротечных 
стал знаменитым долгостроем. 
Путеводитель к жизни вечной,
он будет вечно недостроен.
 
Явление людского гения – 
как шоковая терапия, 
когда обрушится сомнением: 
не к той нас жизни торопили. 
 
Не те заложены критерии, 
увы, в житейские законы. 
Не в тех богов не то чтоб верили, 
на всякий случай бьем поклоны.
 
А может, в тех! Мир так устроен – 
где добродетель, где злодейство… 
И, может, верно недостроен 
собор Святейшего Семейства.
 
Январь 2015 г., Барселона

______

* Собор Святейшего Семейства в Барселоне, который строил гениальный архитектор Антонио Гауди.
 

Свидетель

Я был свидетель потрясённый
вполне космических явлений: 
как в океане полусонном 
играли звездами тюлени. 
 
Как мотобот сорвало с талей, 
полярный день ответил эхом, 
и ткань созвездий расплескали, 
пока мешали мат со смехом.
 
Я был свидетель изумленный 
таких тропических закатов, 
где солнце с карри и лимоном, 
муссон с ванилью и мускатом. 
 
Где солнце медлило с уходом 
и, исчерпав все аргументы.
из-под воды, под теплоходом 
струило золотые ленты.
 
А море было синим-синим. 
Пронзительный волшебный цвет. 
С той синью непереносимой, 
что ведома одним любимым, 
когда нас нет. 
 
В проливе Дрейка брызги соли 
принес с собой туман летучий. 
Я видел, как вулкан Стромболи 
дымами наполняет тучи. 
 
А море Чёрное явило 
с кефалью запахи полыни. 
Поверьте, это правда было. 
О том свидетельствую ныне.
 
Январь 2015 г., Касабланка
 

Гринвич

Кто бы как бы не был строг, 
если только в Гринвич зван, 
пропускает между ног 
нулевой меридиан.
 
Впрямь захватывает дух, 
только ноги развели, 
пребыванье сразу в двух 
полушариях Земли.
 
Фотокамеры щелчок. 
Не один такой дурак. 
Вот вам Запад, вот – Восток.
Правда, хорошо-то как!
 
Эх, закаты да рассветы – 
орбитальная краса. 
Вся планета разодета 
в часовые пояса.
 
Лихо во Вселенной кружит, 
восхищая Млечный путь. 
А кому-то будет хуже, 
если пояс расстегнуть?
 
Январь 2015 г., Фуншал
 

Тайна вклада

Всё, что нажил, то и прожил 
по тавернам, по музеям. 
Разбросал по миру гроши, 
стал смешливым ротозеем.
 
Я во все концы планеты, 
где был счастлив улыбнуться, 
инвестировал монеты, 
чтобы вновь туда вернуться. 
 
Инвестировал с размахом: 
где с моста в стремнину Дарро, 
где с причала в воды Тахо, 
где с кормы у Гибралтара.
 
Мои смайлики-монеты…
Кто-то спросит, где здесь профит, 
утопить, как кануть в лету, 
королей чеканный профиль?
 
Просто мне вернуться надо 
в те места, что сердце грели, 
где следят за тайной вкладов
и лягушки, и макрели.
 
И опять лечу по свету. 
Нет минуты оглянуться. 
Я ещё не всю планету 
обогнул, чтобы вернуться.
 
Сколько чудных мест в Китае,
как прекрасна Кумбре Вьеха…
Только жизни не хватает 
ни вернуться, ни доехать.

А планета – как монета.
Инвестиция – что надо. 
Знает кто-нибудь об этом? 
Но хранится тайна вклада.
 
Май 2015 г., Дублин
 

* * *

Мне свобода безверия ближе, 
чем грузила церковных вериг. 
Но в структуре мышления вижу 
и абсиды, и алтари. 
 
Это просто не очень заметно, 
как в привычных конструкциях фраз 
потаенная ветхозаветность 
каждый раз формулирует нас.
 
Всё пространство житейской дороги 
так же купольно, как небосвод. 
Кто на выход – слабеют ноги, 
а душа тренирует взлёт.
 
Тут и церковка на вершине, 
где, пространство собрав в щепоть, 
высотой, глубиной и ширью 
осенит вдруг тебя Господь.
 
Май 2015 г., Корк
 

По кругу

Хоть утром навсегда простились, 
но вечером опять свиданье.
Вся жизнь – как тест на совместимость
с побегами, любовью, бранью.
 
Но этот бег уже по кругу, 
где раздражения терпимы,
и прорастание друг другом 
становится необратимым. 
 
Ты ратуешь за перемены, 
в родные стены возвращаясь.
А я со всей своей вселенной
в твоей ладошке умещаюсь.
 
Июль 2015 г., Котор

Счастье

Был, и есть и буду счастлив 
до конца, пока живой. 
И не важно – день ли, час ли. 
Это принцип и настрой. 
 
У изгнанников из рая 
впереди лишь терпежи.
Но себя превозмогая,
можно осчастливить жизнь.
 
И происхожденье чуда –
в этом росте над собой.
Чтоб сказать: «Я есть и буду. 
До конца, пока живой…»
 
Июль – август 2015 г., Пераст – Одесса
 

Слизни

Листок переползают слизни,
а селезни утюжат пруд.
Я в подетальный список жизни, 
конечно, внес бы их маршрут. 
 
Но списка нет. И сад осенний 
наполнен запахами прели.
Он лишь нарезка из мгновений,
что выжить в памяти сумели.
 
А в памяти тускнеют лица, 
с дымком костров уйдут детали.
Увы, желанье сохраниться
реализуется едва ли.
 
Тропинка вьётся луговая, 
через мгновенье дождик брызнет,
и жизнь, как листья, подгнивает 
в предчувствии скольженья слизней.
 
Сентябрь 2015 г., Одесса