* * *

Дрожит под потолком от лампы круг нездешний
И дуновеньем уст касается лица
Парящий ореол божественной скворешни,
Невидимых садов летучая пыльца.
 
А штору отогнёшь – там день давно в разгаре.
Струением своим к зениту взор увлёк,
Где лучезарный пар сладкоголосых арий
И призрачных миров неуловимый ток.
 
То слабая душа бессмертия взалкала
И облачка мазок на глади голубой –
Инверсионный след небесного вокала –
Звучит музыкой сфер и манит за собой.
 
Но досыта снабдив надеждой бестолковой,
Внезапно снизойдя и вновь покинув вдруг,
Оставит там тебя беспомощного снова,
Где лампы над столом дрожит нездешний круг.
 
 

* * *

Родина моя – Евбаз! 
Вот ответ на ваш вопрос, 
почему я Жидкоглаз. 
Жидконос. Жидковолос. 
 
Говорят, что был Исход. 
Кажется, ещё Завет. 
Всё давно прошло, и вот 
нынче и в помине нет. 
 
Наш Отец настолько дряхл, 
что не может ничего. 
Время обратилось в прах. 
На престол взошёл И.о. 
 
В глубине священных книг 
то ли сказка, то ли быль. 
Но, когда вникаешь в них, 
то глотаешь только пыль. 

И от нестерпимых уз, 
и от бесконечных дум 
помутился и обрюзг 
мой не больно крепкий ум. 
 
Как мечтал один Арап – 
дескать, «тленья убежит»! 
Но судьбою смерть поправ, 
Вечен в мире только Жид! 
 
Жизнь несущий на весу. 
В душу тесно облачён. 
Что скитается вовсю. 
Проклят. Этим и прощён. 
 
Ну, а я уйду туда. 
В царство призрачных теней. 
Понимая, никогда 
больше не увижусь с Ней. 
 
В рай довольно узок лаз. 
Но, похоже, кончен рейс. 
Как ты там, родной Евбаз? 
Я уже на месте. Хвейс!
 
 

* * *

Я сегодня не попал в дождь.
Почему-то не попал в дождь.
Я по-разному старался попасть.
Я его подстерегал за углом.
Я сквозь струи ливня шёл напрямик.
Только он всё ускользал от меня.
И опять я не попал в дождь.
 
Столько лет не попадаю в стихи.
Много слов есть и больная душа.
Знаю как и понимаю зачем.
Начинаю хорошо. Тон держу.
Даже слёзы вызываю иногда.
Только это… только это – не то.
Столько лет не попадаю в стихи.
 
Я давно не попадаю в любовь.
В свет и мрак. Полёт, паденье, провал.
И неважно, что умею летать.
И мой сон летит рядом со мной.
Обгоняя, возносясь к небесам.
Возвращаясь, раскрывая глаза.
Я давно не попадаю в любовь.
 
Я всегда не попадал в жизнь.
А теперь? А что уж теперь.
Жизнь кончается, проходит. Она
не глядит ни в упор, и никак.
Лишь бросает через плечо –
Никогда тебе в меня не попасть!
Я всегда не попадал в жизнь
 
Вот и снова в дождь не попал.
 

Я был на родине любви …

Я был на родине любви.
 
То, что я там увидел,
могу только перечислить.
Описать не смогу.
Не сумею.
Там нужно ходить босиком.
Но суровые служители на входе
всем выдают белые тапочки.
И предусмотрительно
наглухо застегивают души.
Это безжалостно, но милосердно.
Иначе они могут просто
не выдержать и разорваться.
Ещё там заставляют
надевать защитные очки.
Они сильно искажают,
а помогают слабо.
Но спасибо и за это.
За частично работающее зрение.
Это единственное
доступное там чувство.
В остальном
ты глух и безгласен...
 
Я был на родине любви.
 
Там очень умелые гиды.
Нашего брата туриста
они повидали всякого и немало.
Никто не хочет возвращаться оттуда.
Но никому не удается остаться.
Некоторые поддаются увещеваниям,
внимают голосу разума.
Цепляющихся не слишком деликатно
выпроваживают пинками.
Ничего не поделаешь –
время сеанса ограничено...
 
Я был на родине любви.
 
Визу туда выдают только один раз.
Не пытайтесь утерять паспорт.
Или подделать документы.
Отпечатки глаз хранятся вечно.
Вас больше туда не пустят...
 
Я был на родине любви.
 
У меня была хорошая группа.
Редкая группа крови.
Мы и сейчас иногда встречаемся,
хотя это и против всех правил.
Долго говорим по телефону.
Говорим о другом,
но каждый из нас помнит –
мы вместе были на родине любви.
Но они уходят. Уже уходят.
Скоро я останусь один.
Или их оставлю одних...
Я был на родине любви.
 
Я смотрю в окно.
Ласточки спустились совсем низко.
Такая понятная примета.
Я становлюсь назойливым и однообразным.
Как дождь.
Но пока он не пошел.
Пока я могу повторять это.
Я говорю снова и снова...
 
Я был на родине любви.
 

Коктебельская осень

В созвездье впечатлительных гостей
руины поэтических страстей
воздать согласны каждому по вере.
Естественное сопряженье скал
собою представляет пьедестал,
где профиль будет не один примерян.
 
Пролог, переходящий в эпилог,
Возвышенно высокопарный слог,
Созвучия, богатые фонемы.
И сквознячок уносит легкий пар,
Отходы снов, подкорки вялый жар
Оскомины навязчивые темы.
 
Вещать посредством чистого листа,
смежив глаза, не разомкнув уста,
лишь изредка душою – чаще чревом.
А в промежутках оседлав кровать,
перебиваться, как перебивать,
и знать – тебе всегда внимает Ева.
 
Но всё-таки тащиться по следам,
что оставлял стреноженный Адам,
и загребать веслом по сонной глади,
попутно занося себе в актив
недопрочтенной жизни детектив,
и так и не решив – чего же ради.
 
Да, многолики здешние места,
куда я возвращаюсь неспроста
по прихоти души. Но, в самом деле,
их снова обходя за пядью пядь,
не понимаю – что могу понять
в истоптанном словами Коктебеле.
 

Больничное

Где-то так влачатся дроги.
За стеклом развозки
серый краешек дороги.
Беглые берёзки.
 
Фары. Встречные маршрутки.
Ранняя кафешка.
Предпоследние минутки.
Медленная спешка.
 
Так. Приехали. Достигли,
наконец, предела.
Это вам не фигли-мигли,
а серьёзней дело.
 
Кто последний? Я за Вами, –
болтовня пустая.
Вот и я сюда вливаюсь.
В данный быт врастаю.
 
Не вода, что точит камень,
а смена регистра.
Отвыканье-привыканье
происходит быстро.
 
На своём халате рваном
туже стянешь пояс.
И на стуле прикроватном –
роковая повесть.
 
Разрежаясь, свет истает
в приглушенном лае.
Я сочувственно читаю.
И сопоставляю.

С тем, что в отдаленье мнилось, –
здесь соприкасаюсь.
Ничего не изменилось,
Александр Исаич.
 
Не особенно надеюсь –
осень в зимней хмури.
Тот же корпус, так как дело –
не в архитектуре.
 
Та же сцена Мельпомене –
базис и основа.
Та же вкрадчивая бренность
бытия земного.
 
Здесь, в преддверье многоточья
темноты острожной,
вместе – врач, водила, летчик,
признанный художник.

От тоски ночной капризной
задвигаем шторы.
И о жизни – только жизни –
водим разговоры.
 
Опасения, что ныне
вдруг протянешь ноги,
отгоняя прикладными
мыслями о Боге.
 
Канцлер выставит оценки –
с крючка не сорваться.
Скорбный лист на бледной стенке –
график операций.
 
Ну а что душа больная
пока не на тризне,
грубо так напоминают
плановые клизмы.
 
Сладострастия отмычка,
тихая отрада –
чтоб поласковей сестричка
выбрила, где надо.
 
Память – яркой вспышкой блица.
А на крайний случай
можно молча помолиться,
жалко поканючить.
 
Ночь. Над миром воет ветер
фронтально и тыльно.
И звезда на небе светит
жадно и обильно.
 
Что от сотворенья длилось –
пребудет до века.
Ничего не изменилось
в смертном человеке.
 
То, к чему душа стремилась,
то, о чём писалось.
Ничего не изменилось,
Александр Исаич.
 
Страшный суд, конечно, страшен,
но в запасе вера,
подпитавшаяся Вашим
сумрачным примером.
 
Что грядущее пророчит,
что всего дороже...
Стоп. О впечатленьях прочих
напишу чуть позже.
 
Час настал. Нет места страху.
И себя не жалко.
Все. Пора снимать рубаху.
Подана каталка.
 
 

* * *

«Ветреный летний день».
Так же как и всегда.
Я посижу в тень,
вспоминая себя.
Я посмотрю взгляд,
брошенный на вчера.
Я прошепчу – Брат!
Я промолчу – Сестра…
По ногам холодок
тянет из-под двери.
Я похожу без ног
по росе у зари.
Давнего лепета бред.
Хроноса чёткий щелчок.
Я не хочу – Нет!
Я ещё новичок.
За потом разберусь,
страх разжаловав в грусть.
Пусть и не повторюсь.
Не повторюсь. Пусть.
 
 
* * * 

Неба звездная крона. 
Сердца смертная рана. 
Трубы Иерихона. 
Берега Иордана. 
Не разорвать оковы. 
Извечна времени смута. 
Но главное – это слово, 
его бы не перепутать. 
В предвкушенье покоя, 
подведенья итога – 
любви поклониться в пояс, 
оглянуться с порога. 
Эхом дальнего зова, 
вожделением яви 
в ночи пришедшее слово – 
утром прошепелявить. 
 
Да, отсутствие толка, 
цели, смысла, резона. 
Так же рвется, где тонко, 
как и во время оно. 
Жизнь не начнется снова. 
Даже в посмертной славе. 
И все-таки – хоть бы слово 
после себя оставить.
 

Sagrada Familia*

Собор из каменного пуха 
и вьющихся кирпичных нитей. 
Стяжание святого духа 
здесь опредмечено в граните.
 
Времен свидетель скоротечных 
стал знаменитым долгостроем. 
Путеводитель к жизни вечной,
он будет вечно недостроен.
 
Явление людского гения – 
как шоковая терапия, 
когда обрушится сомнением: 
не к той нас жизни торопили. 
 
Не те заложены критерии, 
увы, в житейские законы. 
Не в тех богов не то чтоб верили, 
на всякий случай бьем поклоны.
 
А может, в тех! Мир так устроен – 
где добродетель, где злодейство… 
И, может, верно недостроен 
собор Святейшего Семейства.
 
Январь 2015 г., Барселона

______

* Собор Святейшего Семейства в Барселоне, который строил гениальный архитектор Антонио Гауди.
 

Свидетель

Я был свидетель потрясённый
вполне космических явлений: 
как в океане полусонном 
играли звездами тюлени. 
 
Как мотобот сорвало с талей, 
полярный день ответил эхом, 
и ткань созвездий расплескали, 
пока мешали мат со смехом.
 
Я был свидетель изумленный 
таких тропических закатов, 
где солнце с карри и лимоном, 
муссон с ванилью и мускатом. 
 
Где солнце медлило с уходом 
и, исчерпав все аргументы.
из-под воды, под теплоходом 
струило золотые ленты.
 
А море было синим-синим. 
Пронзительный волшебный цвет. 
С той синью непереносимой, 
что ведома одним любимым, 
когда нас нет. 
 
В проливе Дрейка брызги соли 
принес с собой туман летучий. 
Я видел, как вулкан Стромболи 
дымами наполняет тучи. 
 
А море Чёрное явило 
с кефалью запахи полыни. 
Поверьте, это правда было. 
О том свидетельствую ныне.
 
Январь 2015 г., Касабланка
 

Гринвич

Кто бы как бы не был строг, 
если только в Гринвич зван, 
пропускает между ног 
нулевой меридиан.
 
Впрямь захватывает дух, 
только ноги развели, 
пребыванье сразу в двух 
полушариях Земли.
 
Фотокамеры щелчок. 
Не один такой дурак. 
Вот вам Запад, вот – Восток.
Правда, хорошо-то как!
 
Эх, закаты да рассветы – 
орбитальная краса. 
Вся планета разодета 
в часовые пояса.
 
Лихо во Вселенной кружит, 
восхищая Млечный путь. 
А кому-то будет хуже, 
если пояс расстегнуть?
 
Январь 2015 г., Фуншал
 

Тайна вклада

Всё, что нажил, то и прожил 
по тавернам, по музеям. 
Разбросал по миру гроши, 
стал смешливым ротозеем.
 
Я во все концы планеты, 
где был счастлив улыбнуться, 
инвестировал монеты, 
чтобы вновь туда вернуться. 
 
Инвестировал с размахом: 
где с моста в стремнину Дарро, 
где с причала в воды Тахо, 
где с кормы у Гибралтара.
 
Мои смайлики-монеты…
Кто-то спросит, где здесь профит, 
утопить, как кануть в лету, 
королей чеканный профиль?
 
Просто мне вернуться надо 
в те места, что сердце грели, 
где следят за тайной вкладов
и лягушки, и макрели.
 
И опять лечу по свету. 
Нет минуты оглянуться. 
Я ещё не всю планету 
обогнул, чтобы вернуться.
 
Сколько чудных мест в Китае,
как прекрасна Кумбре Вьеха…
Только жизни не хватает 
ни вернуться, ни доехать.

А планета – как монета.
Инвестиция – что надо. 
Знает кто-нибудь об этом? 
Но хранится тайна вклада.
 
Май 2015 г., Дублин
 

* * *

Мне свобода безверия ближе, 
чем грузила церковных вериг. 
Но в структуре мышления вижу 
и абсиды, и алтари. 
 
Это просто не очень заметно, 
как в привычных конструкциях фраз 
потаенная ветхозаветность 
каждый раз формулирует нас.
 
Всё пространство житейской дороги 
так же купольно, как небосвод. 
Кто на выход – слабеют ноги, 
а душа тренирует взлёт.
 
Тут и церковка на вершине, 
где, пространство собрав в щепоть, 
высотой, глубиной и ширью 
осенит вдруг тебя Господь.
 
Май 2015 г., Корк
 

По кругу

Хоть утром навсегда простились, 
но вечером опять свиданье.
Вся жизнь – как тест на совместимость
с побегами, любовью, бранью.
 
Но этот бег уже по кругу, 
где раздражения терпимы,
и прорастание друг другом 
становится необратимым. 
 
Ты ратуешь за перемены, 
в родные стены возвращаясь.
А я со всей своей вселенной
в твоей ладошке умещаюсь.
 
Июль 2015 г., Котор

Счастье

Был, и есть и буду счастлив 
до конца, пока живой. 
И не важно – день ли, час ли. 
Это принцип и настрой. 
 
У изгнанников из рая 
впереди лишь терпежи.
Но себя превозмогая,
можно осчастливить жизнь.
 
И происхожденье чуда –
в этом росте над собой.
Чтоб сказать: «Я есть и буду. 
До конца, пока живой…»
 
Июль – август 2015 г., Пераст – Одесса
 

Слизни

Листок переползают слизни,
а селезни утюжат пруд.
Я в подетальный список жизни, 
конечно, внес бы их маршрут. 
 
Но списка нет. И сад осенний 
наполнен запахами прели.
Он лишь нарезка из мгновений,
что выжить в памяти сумели.
 
А в памяти тускнеют лица, 
с дымком костров уйдут детали.
Увы, желанье сохраниться
реализуется едва ли.
 
Тропинка вьётся луговая, 
через мгновенье дождик брызнет,
и жизнь, как листья, подгнивает 
в предчувствии скольженья слизней.
 
Сентябрь 2015 г., Одесса

* * *

Вернемся в прошлое столетье…
Где детством пахнут поезда, 
Где жизнь пока что – междометья,
Но жадно дышит первым «да»!
Как свежевыпеченным хлебом,
И первым холодом в груди,
Чем вопросительнее небо,
Тем восклицательней дожди!
 

ФОРМУЛА РОСТА

Вячеславу Амирханяну

Я вспять иду к зерну от браги – 
Отец, который прежде – сын, 
Я прорастаю из бумаги, 
Ростком засохших древесин. 
Из бересты гудящей пущи, 
Зажатый в цепкий клюв клеста, 
Не умерший и не живущий
В прожилках клейкого листа. 
Побегом старого набега, 
Хазарских стрел, копыт, огня, 
Я – из земли, куда телега, 
Как пресс впечатала меня. 
Я – корешок в глухом овраге, 
И до рождения продрог. 
Я – из густой полынной влаги, 
Архивной пыли всех дорог. 
Из неоформленного где-то, 
Я – тот, кого пока что нет, 
И не тянусь к теплу и свету, 
Но чувствую, как тянет свет. 
 
Расту сквозь сон слепой дворняги, 
Пронизан болью сквозняка, 
Я прорастаю на бумаге 
Забытого черновика
Поэтом, лекарем, прохожим, 
А может, пьяненьким дьячком, 
Я – буква с тонкой нежной кожей, 
И непослушным языком. 
Я – слово первое до срока, 
Начальных букв случайный стык, 
Пока ещё не видит око, 
И зуб неймет – молчит язык. 
Не понимая назначенья, 
До взмаха старенькой косы, 
Я наклоняюсь как растенье
Под светлой тяжестью росы.
 

* * *

Малютка жизнь, дыши…
А.А.Тарковский

Малютка – жизнь, скажи, зачем, скажи,
Ещё в пеленках точишь ты ножи?..
В чужую жизнь вгрызаешься легко
И на губах и кровь, и молоко…
Ещё до жизни, как в черновике,
Что жжется в материнском молоке?
Чертополох, крапива, белена,
Прыщавая вселенская вина…
 
Подружка-жизнь, смотрю в глаза твои –
Слезой твоей стекает яд любви…
И линии читаю по руке,
И вижу их прощальное пике…
И, замирая, слышу голос твой,
Как он становится молчаньем и травой.
 
Старушка-жизнь, нелепая судьба
Горбатишься, горбатишься, горба…
Ты запоешь, а после замолчишь,
Мой крематорий, сплин мой, ранний чиж…
Кто спутник твой? Кто? Вечный жид и жлоб?
Все наши стрелки загоняет в гроб.
А ты твердишь – держись! Кричишь – держи!
Я жизнь твоя! Я – жизнь, я жи… я жи…
 

* * *

Что происходит? В самый тихий омут
Уносит жизнь волнением волны,
И если кто-то точку слуха помнит, –
Как в детстве – ставят в угол тишины.
Что разделило нас, как Стрелку с Белкой?
По ходу звездно-вакуумной войны,
Мой ангел в сердце забивает стрелку,
Чтоб был прямее – угол тишины.
Ты повторяешь слово многократно,
Как повторяет псих или дитя,
Ты говоришь: возьми меня обратно,
Туда, где тихо плачут и молчат.
Молчат светло, тепло, исповедально,
И грех – всего лишь свойство стороны,
И где целуют дерзко и нахально…
Возьми меня за угол тишины…
Там детство пахнет спичкой, нафталином,
И плачет кровь на кончике пилы…
И, поднимаясь, улетают клином
Южнее сердца острые углы…
 
 

* * *

Небо желтое от света, 
Солнца лопнувший желток
Освещают два предмета, 
Две судьбы на посошок. 
И витые закоулки 
Тихи, гулки, как шаги, 
Две судьбы играют в жмурки
И расходятся круги 
Как от брошенного камня, 
Как от брошенной жены, 
В луже мутного сознанья 
Чистой правды и вины… 
Все вернется, обернется, 
Пепел-Феникс – все одно. 
Ослепляет блеском солнце, 
Щуря черное пятно.
 

Сверхновая

В кармане сада черная дыра.
Звезды падучей след, или костра.
И ты моя залетная сестра,
Щелчком луну гасившая, как бра…
Я рядом сяду и с волос стряхну
Застывший пепел и дерев труху.
Жучка и первобытный ночи страх,
И чью-то ласку в жестких волосах.
Я разбужу и мы пойдем с тобой
Туда, где Чингачгук и Зверобой
Заваривают чай из чабреца,
И ждут звезды сверхнового гонца.
Раскуривают мир в своей трубе…
Но я не расскажу им о тебе. 
 

* * *

Зови меня по имени – когда
Ворвутся в Киев призраки Чапая,
Кипит во мне не кровушка – вода,
В какой-то мир высокий выкипая.
Зови меня собачьей кличкой – где
Я просто жил едиными хлебами,
Припав к ослепшей солнечной воде
Сухими от неверия губами. 
 

* * *

Февраль не сторож февралю,
На месяц вешают в петлю
Свой высокостный мозг,
А март снимает капюшон,
Пьет из подснежников крюшон
И гладит сизый нос.
А я шатаюсь без пальто,
За что купил, продал за что?
Не важно, тает снег.
И я ещё к тебе вернусь,
В духовке ждёт хрустальный гусь.
И наш медовый век. 
 

* * *

Скажи ему по самое скажи.
Чтоб в наковальню стукнул молоточек.
И степлером осенние дожди,
Чечеткой, прошивали толщу ночи.
Я знаю, здесь напросится пробел,
Не потому, что рифма – полукровка,
А потому, что между наших тел.
Вползет зачем-то божия коровка.
Взгляни в неё, по самое взгляни,
Ты знаешь, как кастет стихотворенье?
По линии петляющей жизни,
Из точки слуха в многоточье зренья.

Утро

Я на скале с улыбкой горца.
Мигает море сотней век.
В одной руке родится солнце,
В другой – счастливый человек.
 

Дегтяри

На Дегтярёвской всюду дегтяри,
Здесь ложкой меда август застывает,
Разбавив утро каплями зари
И каплей ртутной красного трамвая.
Здесь старый враг почти что старый друг,
Он, раздобрев, предстанет в лунном свете,
И, безусловно, лучше новых двух,
Хотя бы тем, что был когда-то третьим…
Здесь старый друг уже и тем поэт,
Что состоит из плюша и из пуха,
Пусть сочинил за десять долгих лет
Пяток стихов для внутреннего слуха.
Спрошу: «Как жизнь?» Ответит: «Без пяти…»
И убредёт за призраком трамвая,
Строфой тяжелой на своем пути
В потемках душных искры высекая.
 

РОЗА, НЕСУЩАЯ КАМЕНЬ

В самом начале 90-х в один из книжных магазинчиков одного из провинциальных русских городов запорхнула совсем еще юная девушка… потому что там, на другой стороне планеты «аннушка разлила масло». Девушку звали Людмилой и это, пожалуй, было единственным, что Вселенная знала об этом создании в тот теперь очень далекий миг. Аннушка снова разлила масло, и взгляд любопытной девушки столкнулся с «Прикосновением» – книгой моих верлибров. Так началось Соитие. Планеты «Еще» с планетой «Уже». Сознания редкостной птицы с сознанием неба для тех, кто случайно выжил…. Души, восходящей к Солнцу, с душой, созерцающей смерть Заката. Сердечка, стучащего о Бесконечность, с Камнем, ломающим стены в Иное… От каждого соития что-то всегда рождается. В случае с нашей девушкой началось Возвращение. (Много позднее Людмила Коструб неоднократно мне говорила: «Такое странное чувство, будто я, наконец, вернулась домой…»). К тому, что лежало с ней в колыбели и что постепенно стиралось 
реальностью по мере ее нарастания. А оно – «Прикосновение» – безусловно, лежало под носиком этой малышки (в колыбели и до колыбели), еще не ставшее книгой, но существующее изначально, которое мне на исходе 20-го века выпало обнаружить.
 
Проходят годы, где-то опять разливается масло, и в августе 2008-го Людмила становится моей ученицей. Становится одной из многих, занесенных ветрами в мои леса… Леса, расположенные высоко в горах, отчего частенько их обитателям элементарно не хватало воздуха. Как следствие, в этих горных зарослях умирали многие. А тем, кому удавалось остаться, еще предстояло перейти этот мир хотя бы на одно мгновение. То есть, Видеть и Слышать то, что за пределами всех дистанций и, стало быть, есть Везде. И, стало быть, просто Есть. Ибо все, что Есть – Есть Везде, а все, что Отсутствует, бушует в местах сиюминутного назначения. И, как показала практика, Перейти Мир – оказалось много сложнее, нежели просто выжить высоко в горах. В полном объеме удалось это только одной, со всеми «тяжелыми» для нее последствиями, главное из которых – Приговорённость к Слову, как к высшей мере существования.
 
За 7 лет, проведенных в моем измерении, многому я научил Людмилу, ещё от большего отучил, но… Всё это техника постановки верлибра (и, частично, техника Ловли Сущего), или другими словами – техника огранки тех самых камешков, которые вместе с «Прикосновением» почивали в её самой первой кроватке. Не было бы этих уникальных осколочков, данных ей милостью Божьей, техника так и осталась бы техникой, как не более чем инструмент механической сборки текста. И не было бы сегодня великолепной книги верлибров, с которыми читатель ознакомится ниже и в которых поэза… Звенит родниками в ущельях Незримого… Ранними птахами начинает Утро… Высокой травой прорастает сквозь Вечность… Завершается розой, несущей Камень… И все остальное из этой же «редкой оперы», что и подобает делать поэзе, раз уж она – Поэза. Причём каждым представленным текстом, каждой строкой и буквой. Ни единого «рядом», «около», «близко»… «Пуля ложится в пулю». Что и позволяет мне утверждать, что это лучшая книга верлибров, сотворенная женщиной за все его времена. И потому сегодня я делаю то, что должен был сделать давно, ибо давно уже видел, что так долго и грустно пустующий Трон, наконец-то, нашел свою госпожу. И я говорю – Королева! Королева Русского Верлибра! Она – Людмила Коструб.

Президент «Ассоциации Русского Верлибра»
Карен Джангиров
 
 

* * *

Поэзия – это 
кувшинные крики 
дельфинов, сорвавшихся 
в небо, железо 
в крыльях, пустоты 
мурлычущих в коже 
кошек, бутоны 
цветущих в долине 
точек, шары 
тюленей из лунного 
сахара… и 
океан, испаряющий 
птиц  
 

* * *

Как странно вращаться 
в зеленой мерцающей 
лошади, слушать 
волны, цветущие 
в камне, хранить 
сломанный дождь 
в бутылке 
 

* * *

Слегка передвинуть 
пирамиду Хуфу. 
 
Чуть-чуть поменять 
направление Нила. 
 
Немного поправить 
оттенки зеленого… 
 
И опять оказаться 
там же  
 

* * *

 Карену Джангирову
 
Слезы... 
Слезы уставшему от 
спазма сухих зрачков... 
Руки с мороза в воду холодную, в воду... 
Огромным стихам твоим: «Аллилуйя!» 
Зеркало с трещиной величиной 
в слово «Однажды», куда 
можно войти и увидеть 
реки обнаженной лирический бег, 
имя которой – 
«Рядом»  
 

* * *

Слоны 
раздвигают 
пространство ушами, 
чтобы вместиться 
в реальность тропических 
бабочек  
 

* * *

Чуть промедлишь, и вот – 
пустая река громыхает 
ребрами мертвых рыб 

* * *

Краешком Африки 
чувствую, как 
океан закипает 
в капле  
 

* * *

Научи меня двигаться 
степью вокруг 
стрелы  
 

* * *

Рисуя границы у рек, 
мальчик становится воином  
 

* * *

Сжимая в ладони вселенную, 
можно услышать, как в трещинах солнца 
поют золотые ракушки  
 

* * *

У рыб очень тонкие 
стенки – они 
подплывают друг к другу, 
чтобы послушать, 
как в них собирается 
дождь  
 

* * *

Чешуей 
самых изящно 
скользящих змей 
покрывается ночью 
нежная кожа 
невест  
 

* * *

Когда на земле 
умирают фиалки, 
время меняет 
цвет  
 

* * *

Океан выгибает 
спину, устав 
прыгать за чайками  
 

* * *

Из трещин гор 
весной сочатся 
ласточки  
 

* * *

Сочиняя пространство, 
художник становится 
точкой 
 

* * *

Тяжела твоя ноша –
две половинки
яблока 
 

* * *

Сердце вселенной
там, где летит
стрела 
 

* * *

За спиной апельсина 
качается о- 
кеан 
 

* * *

Жизнь – это Вдруг, 
а все остальное – 
время 
 

* * *

Человек – это тайна,
в уголке которой
плачет большое
животное 
 

* * *

Те, кто искали 
Еву, нашли 
осколки разбитых 
женщин
 

* * *

В 
каждой 
ложечке солнца 
толпы идущих 
в рай 
 

* * *

Как громко чирикает 
ранняя осень 
в капельке во- 
робья 
 

* * *

Дожив до весны, 
небо ложится 
на бок 
 

* * *

В 
воде 
тонет 
река, века – 
в секунде 
 

* * *

С годами осколки 
снарядов, застрявших 
в теле, сливаются 
в колокол 
 

* * *

Многое можно 
простить, созерцая, 
как нежно букашки 
спинками трутся 
о солнце

* * *

Так и живем – 
тишиной называя 
все, что не в силах 
услышать 
 

* * *

Рисуя границы, 
думаем, что 
идем 
 

* * *

Как много дорога 
прячет от глаз 
идущего, чтобы 
идущий дошел 
до конца 
 

* * *

В каждом убитом 
желании плачут 
травы, цветы 
и звери 
 

* * *

Море всегда
в одном миллиметре
от сердца

* * *

Мы возвращаемся из странствий.
Но возвращаемся не мы 
 

* * *

Рассвет – на лапы ягуара 
с полей густых стекает лань
 

* * *

Роза раздевшись, 
оказалась монахиней 
 

* * *

Слеза стучится головой 
о камень 
 

* * *

Ищет гора
к кому хоть на миг
прислониться 
 

* * *

Забывая 
самые яркие 
самые чудные 
самые-самые 
звезды – становишься 
незаметно становишься 
нищим 
 

* * *

Пока ты рисуешь 
далекие дали, 
рядом стареют 
бабочки 
 

* * *

Доверяя кому-то,
доверяешь отрезку
времени 
 

* * *

Не строй ничего 
на птицах – они 
улетают 
 

* * *

Не думай о том, 
куда уплывают 
твои корабли – 
это плывет 
вода 
 

* * *

Отпусти
все, что еще
не явилось 
 

* * *

Искал тебя
в каждом уголке осени…
А ты была там,
где цветет снег 
 

* * *

В этом городе у меня никого не осталось. 
В этом городе у меня никого и не было. 
В этом городе я никогда не жил. 
Так почему же с такой нестерпимой тоской 
я вспоминаю об этом городе? 
 

* * *

Возвращаясь осенними вечерами, 
она любила раскладывать тонкими пальцами 
удивительно тонкие камни, которым 
я придумывал странные имена. 
А когда они таяли и близилось утро, 
мы тайком убегали из этого времени 
туда, где торговцы веселым воздухом 
за девять угаданных правильно птиц 
продают золотые шары

* * *

Она любила ловить на рассвете детей 
и сдувать с них губами солнечный пух, 
который, сбиваясь в веселые стайки, 
поднимался все выше и выше, пока… 
А когда, удивляясь, я спрашивал… Тихо 
она обнимала меня и шептала: 
«Посмотри в небеса, разве это не чудо – 
золотистые облака!» 
 

* * *

«Твое море пустынно, – шептала она – 
потому твои дни так похожи на дюны, 
по которым лишь ветер и волны…», потом 
подходила к окну и водила руками 
по стеклам, откуда счастливые рыбы, 
выплывая тяжелыми длинными стаями, 
падали шумно… О, как мы любили, 
стоять у обрыва, столкнувшись губами, 
и слушать, как бьется в ожившей воде 
мое осторожное сердце
 

ЗОЛОТАЯ ТЕРРАСА ПРОВАНСА

Я сегодня спрошу у Винсента:
Как ты жил в этом бешенстве красок?
Мы с ним выпьем, конечно, абсента,
Полетаем от Арля до Грасса...
 
Золотая терраса Прованса,
Сумасшедшая близость Ван Гога...
Август звёзды роняет, как вазы,
И осколками блещет дорога...
 
Это буйство и цвета, и света,
Одиночества и ожиданья,
В жарких корчах кончается лето,
Тянет холодом из мирозданья...
 
Эх, родиться бы арлезианкой!
Выпивать на террасе с Ван Гогом,
Приносить ему холст спозаранку
И не клянчить удачи у Бога...
 

ВЕНЕЦИАНСКОЕ

В Серебряном веке, коротком и ярком,
Поэты любили в Венецию ездить
И с чашечкой кофе сидеть на Сан Марко
И в небе полуночном трогать созвездья.
 
Венеция рядом с времён Сансовино:
Крылатые львы и певцы-гондольеры.
Поэты пируют, поэты пьют вина,
Поэтов ещё не ведут на галеры.
 
И Блоку покуда не снится «Двенадцать»,
И пуля не скоро убьёт Гумилёва.
Поэты ещё не отвыкли смеяться
И верят в могущество вещего слова.
 
Не пахнет войной голубая лагуна,
Собор византийский с квадригой прекрасен,
Ещё не задернули занавес гунны
И хмель венецийский ещё не опасен.

И можно до слёз любоваться Джорджоне
И долго бродить по Палаццо Дукале,
Стихи посвящать беглым ветреным жёнам,
Катать их в гондолах, купать в Гранд-Канале...
 
Поэты в Венеции пьют на пьяцетте,
Война мировая вдали, как цунами.
Запомните лица их в огненном цвете!
Всё кончится с ними. Всё кончено с нами.
 

МОДИ И ЖАННА

Когда умер Амедео Модильяни, его жена Жанна выбросилась из окна.

Не подходи, не подходи к окну!
Живи ещё! Мы встретимся позднее!
О Жанна, о жена, не множь вину!
Как мне на Страшный Суд явиться с нею?
 
О Жанна, на земле стихи писать
Я не умел, я чёркал на салфетках
Изгибы шей, змеиную их стать,
В тех тонких девочках-кордебалетках...
 
И лишь одна Верлена наизусть
Читала ночью – северянка Анна,
И навсегда исчезла – ну и пусть,
Освободив тебе дорогу, Жанна!
 
Не умирай! За каждый мой портрет
Тебя осыпят серебром и златом.
Не знаешь ты ещё, что смерти нет!
Есть Божий дар и вечная расплата.
 
О Жанна! Ты летишь в последний бой!
Я принимаю страшную награду.
Теперь мы скоро встретимся с тобой.
Я снова твой. Люблю тебя. Ты рада?
 

ВТОРАЯ РЕЧКА

125 лет назад, 15 (3) января 1891 года, родился Осип Мандельштам.

По улицам шатался, как Гомер,
И изучал науку расставанья,
Шум времени, бессонницу, скитанья,
С безмерностью поэта в мире мер.
 
Владивостокский пересыльный пункт.
В бараке лагеря «Вторая речка»
Под разговор о Данте бесконечный
Уходит жизнь... Нет больше сил на бунт...
 
А далеко на западе жена 
Идёт под снегом в траурном костюме
И говорит: «Сегодня Ося умер.
Отмучился. Так радуйся, страна!»
 
Ох, сколько зим прошло! Могилы нет.
Есть улица, не в Питере – в Варшаве.
Но юбилеи празднуют в державе,
Поэта убивавшей много лет.
 
Он умирал, шутник, гордец и враль,
Так далеко от нищенки-подруги!
Под Новый год, под завыванье вьюги...
Вторая речка... Вечная печаль...
 

РОЖДЕСТВО

Наступит вновь рождественская ночь...
Я вспомню строчки доктора Живаго...
Метель, свеча, герой уходит прочь...
Но замело дорогу за оврагом...
 
Всё меньше яблок, золотых шаров,
Цветная мишура давно поблекла,
Похож на крепость необжитый кров,
И ветер, зимний ветер рвется в окна...
 
Нет, я не стану в эту ночь гадать.
Я знаю всё. Я ворожбе не верю.
Кому-то навещуют благодать,
Кому-то – только новые потери.

Как мне в Сочельник грустно! Где-то фронт...
Все так и не приблизились к согласью...
Любимые ушли за горизонт...
Но вновь Младенец улыбнется в яслях...
 
Ах, в эту ночь, рождественскую ночь,
Мир заискрится в снежном отраженьи!
Метель, свеча, и Он уходит прочь...
И страшно далеко до Воскрешенья...
 

НАМ ВЫПАЛО В НОЧНОЕ ВРЕМЯ ЖИТЬ...

Сто лет не сплю. И мертвый телефон –
Эпохи войн невыносимый фон.
Гудки, гудки, гудки – и нет ответа.
Как поминальный зуммер: где ты, где ты?
 
Всех унесло взрывной волной времен.
Я помню только несколько имён.
Но чем их меньше, тем они дороже.
Их голоса волнующи, до дрожи...
 
Я так боюсь остаться без любимых,
Людей, зверей, пока ещё хранимых
Той силой, что превыше тьмы и света!
Но телефон молчит – и нет ответа...
 
Нам выпало в ночное время жить,
Глаз не смыкать, на гуще ворожить
И ждать обетованного рассвета,
Читать стихи и доверять поэтам.
 
Эх, тяжек путь, в котомке – ни гроша
И так отчаянно болит душа!
Но перед утром чудеса бывают –
И голос в мертвой трубке оживает.
 

ПАМЯТИ ЭЛЬДАРА РЯЗАНОВА

Эльдар Александрович Андерсен
Уходит, летит, улетает...
Эльдар Александрович Андерсен
О том, что он умер, не знает.
 
И ангелы крыльями белыми
Ему аплодируют плача,
И яблоки падают спелые
В Эдеме, у Бога на даче.
 
Эльдар Александрович, сказочник,
Волшебник, весёлый и странный,
Опять улыбается, кажется,
С небес его обетованных...
 
И Ханс Христиан его слушает...
И круг собирается дивный...
И музыку к этому случаю
Играет им Таривердиев.
 
Рязанов Эльдар Александрович,
За смутное время простите!
Мы любим Вас, Гений Закадрович!
Летите, летите, летите...