Она говорила, не умолкая. Стоило ей задать вопрос, и ответ обрушивался, как шампанское из неосторожно раскупоренной бутылки. Пробка летела в сторону – и шипящий поток заливал пальцы и кисти рук, отвлекая от речи, которая продолжала литься, несмотря на замешательство вопрошающего, уже потерявшего интерес к вопросу и думающего только о том, чем бы вытереться. Помню, как спешила забрать ребенка из садика, а она зацепила меня на пороге словесным лассо, накинутым на довольно приличном расстоянии. Я еще подивилась ее меткости: это же надо так подгадать с сюжетом, остановив меня буквально на лету и успев пролистать несколько страниц своей жизни с такой скоростью, что мне тут же захотелось записаться на курсы скорочтения. Но с меня было достаточно и того, что есть: курсов грамматики и информатики, проходивших в ассоциации, которую она представляла, совсем не по-директорски восседая в крохотном проходном кабинете. 

История, которой она поделилась в тот раз, был проста и трогательна: когда с ней случился инсульт, и отнялась правая половина лица, она попала в больницу. Там одна женщина, страдавшая той же болезнью, но не утратившая способности пользоваться своей мимикой, посоветовала ей переместить на бумагу искусство смеяться в лицо бренностям неподвижного существования, которым Мари отличалась всю свою подвижную и подвижническую жизнь, но в данный момент не могла воспользоваться. И Мари начала диктовать свои мысли соседке в палате, давшей ей спасительный совет, а, после, вернувшись домой – близкой подруге. Я не осмелилась спросить, есть ли у нее дети, которые помогали в тяжелые моменты испытания. Через пару лет дело стало идти на поправку, и к ней вернулась ее прежняя подвижность, прекрасно дополненная вкусом к изящной словесности, в которой она упражнялась чуть ли не ежедневно. Огромный роман, который так и не был опубликован, был отложен в сторону, но не забыт. Она периодически вносила корректуры в некоторые места текста и даже со мной, имевшей неосторожность признаться в том, что я когда-то пополнила доблестные ряды украинских писателей, буквально за несколько минут разговора, умудрилась поменять название романа. Судьбоносное решение пришло в тот момент, когда я уже потеряла надежду уйти и села в кресло напротив, чтобы терпеливо, но не без некоторого интереса дослушать окончание истории. А оно все не наступало – и тогда мне пришлось пожертвовать адресом моей электронной почты и пообещать, что я прочту роман и честно скажу, что я о нем думаю. 

 Я покидала ассоциацию Реле де Сара, как пуля, долго ожидавшая своего часа и готовая выстрелить в любом направлении. К счастью, направление осталось прежним. Я успевала, хотя и с большим опозданием, забрать свою дочь с продленки. Чувствовала я себя не то чтобы не в своей тарелке, но скорее блюдом, приготовленным за время разговора, которое успело остыть и даже превратиться в однородную массу, отдаленно напоминающую компот (en compote на обиходном французском означает «разбитый, расквашенный»). Наверное, последняя ассоциация окончательно внедрилась в мое сознание вместе с моросящим дождем, пропитавшим одежду и слегка размывшим очертания окружающего, чему способствовало и отсутствие очков. Нужно вспомнить, как защищаться от энергетических вампиров, вдруг промелькнула трусливая мысль, тут же уступив место разуму: восьмичасовый «рабочий» день на этот раз послужил единственной причиной потери энергии. «Рабочий», естественно, я мыслила в кавычках, ибо со времен, когда моя нога ступила на французскую землю, о постоянной работе приходилось только мечтать. Поэтому работой скорее называлось изучение французского и работа над собственными сочинениями, то есть то, что «нормальные» люди называют досугом. «Нормальных» я тоже мыслила в кавычках, потому что к середине жизни окончательно запуталась, что можно назвать нормальным, а что – аномальным. Вот, например, Мари, возглавлявшая Реле де Сара. С одной стороны, она чуть ли не единственная, получающая зарплату – все остальные «преподаватели» были добровольцами… Стало быть – она «нормальная»?

 Меня уже начинали раздражать кавычки, переполнившие последний абзац, но я не собиралась посвящать время психоанализу и делать пусть и небольшое, но отступление от портрета Мари, который, собственно, и портретом не назовешь. В противном случае, мне стоило упомянуть хотя бы о внешности этой немолодой женщины, относящейся к категории les personnes agées. После нескольких лет жизни во Франции я, наконец, привыкла к эвфемизмам, которые так почитает французская словесность. Как приятно, например, услышать ma belle fille вместо невестки и ma belle mère, обращенное к свекрови. Так же и со старостью. Во Франции, даже в столетнем возрасте вас будут продолжать причислять к категории пожилых людей. А если вам еще нет шестидесяти, могут, не моргнув глазом, назвать молодой женщиной. Мне показалось, что Мари перевалило за шестьдесят. И если разгадать возраст женщины, тем более – французской, почти невозможно, Мари не принадлежала к той категории француженок, которые во что бы то ни стало пытаются сохранить молодость, и в преклонном возрасте носят короткие юбки и статные прически. Ее выцветшие с сединой волосы были обезображены прямолинейным каре, слегка припухшее непропорциональное лицо, не вызывало желания расшифровывать прошлое, скрытое в морщинах, а тучная фигура, казалось, навсегда приговорена к креслу, где она проводила большую часть своей жизни. 

 И все же, в ней было нечто, что делало ее привлекательной не только для писателя-портретиста. За короткое время, прошедшее со времени нашего знакомства, передо мной пронеслось столько жизней, пропущенных через ее собственную, что возникало ощущение полноты проживания моей собственной, зачастую казавшейся мне на чужой земле недостаточно яркой. Самое интересное, что когда она говорила о себе или о других, глаза ее загорались восторгом, делая ее в такие моменты почти привлекательной. Вот почему вместо того, чтобы выходить из комнаты, где занималась группа так называемых продвинутых, непосредственно на улицу, многие из нас выбирали маршрут, проходящий мимо ее кабинета, с тем, чтобы заглянуть и перекинуться с ней пусть и нечетко произносимым, но французским словечком. Рядом с ней акцент казался чем-то несущественным, и любая неловкость, естественная для иностранца, чувствующего себя не вполне полноценным собеседником, исчезала. Она тут же отбивала теннисный шарик разговора, который почему-то больше не возвращался к вам, а продолжал биться на ее половине поля, и забрасывала стоящего напротив сложносочиненными и подчиненными предложениями, которые казались бесконечными, как фразы Пруста, претендовавшие на целые страницы. 

 Наверное, мне уже пора решиться на страницу, ради которой писались предыдущие, и завершить портретный набросок Мари. В тот день я намеревалась остаться только на первую половину занятий, поскольку меня ждал насыщенный график, писать о котором в данном контексте – злоупотреблять вниманием читающего. Перерыв, который обычно затягивался на полчаса, а то и сорок минут, казался мне непростительной тратой времени. По понедельникам Мари преподавала сама. Справедливости ради следует отметить, что она не изображала из себя преподавателя и на первом же занятии честно призналась нам, что она не филолог. Поэтому когда мы задавали вопросы, касающиеся грамматики, она только краснела в ответ и спешила заглянуть в интернет, чтобы найти нужную справку и распечатать для нас неизвестную ей информацию. Зато когда ей задавали вопрос о смысле незнакомого слова, тут она взрывалась фейерверком метафор и погружалась в пространные объяснения, кишащие аналогиями всех сортов и требующие вмешательства всех органов чувств. 

 В этот день меня почему-то особенно раздражал словесный поток, которым она не преминула заполнить эфир, как только раздался один из таких вопросов. Объяснения так и посыпались из нее. Здесь бы пригодилось сравнение с семенами в их извечном смысле сеяния разумного, доброго и вечного, но почва оказалась неблагодарной, во всяком случае, в моем лице. Я демонстрировала свое полное безразличие, тщательно отвечая на мэйлы и эсемески и втайне надеясь, что другие тоже потеряют интерес к такому непродуктивному использованию времени. Мне даже стало казаться, что женщина, задавшая вопрос, уже сожалеет о нем. Когда объяснение одного слова, длившееся несколько минут, заканчивалось, и мы переходили к следующей фразе, я облегченно и громко вздыхала. За полтора часа мы успели прочесть только одну страницу текста. Я была в бешенстве, и никакие убеждения внутреннего голоса, не перестававшего мне твердить, что дареному коню в зубы не смотрят (годовые курсы мне обошлись всего тридцать пять евро), не убеждали. 

 И все же, перед тем как уйти во время паузы, я сделала попытку вежливо проститься:

 – Вы не могли бы дать мне страницы, над которыми будете работать после перерыва? – я знала, чем рискую, но, все же, предпочла потерять несколько минут времени ради слабой надежды на новые, пусть и не гарантированные знания.

 Мария засуетилась и вынула из папки две страницы, на которых был напечатан довольно крупным шрифтом текст, показавшийся мне на первый взгляд далеким от учебного пособия.

 – Это я написала, – добавила она с некоторым смущением. – Дело в том, что…. у меня сегодня особенный день…. – 

 Она увидела, как моя рука схватилась за дверную ручку, приготовившись к срочному броску на улицу, и поспешила добавить:

– и я пытаюсь заполнить его …. – 

Я уже приоткрывала дверь … – 

– У меня сегодня годовщина смерти ребенка, – выдохнула она так быстро, что мне показалось, будто это она отдернула мою руку от двери и навсегда приклеила к телу.

– … и я стараюсь писать … много писать…. и… говорить… много, то есть, преподавать, – поправилась она, – чтобы забыть этот день… прошло так много времени, а я до сих пор помню….

 До меня долетали лишь некоторые фразы, тогда как другие бились… как об стенку головой, – почему-то вспомнилось освоенная в детстве и повторяемая так часто мамой фраза.

 – Он только родился, мне даже не дали на него посмотреть, в те времена считалось, что это травмирует женщину – смотреть на мертвого новорожденного – и муж замотал его… У нас даже не было гробика, и мы так его и везли, в маленьком одеяле... Мы везли его, чтобы похоронить на родине, в Бретани, в фамильном склепе… а священник, такой гадкий попался, он нас отчитал… как мы могли столько дней возиться с трупом, нужно было его давно похоронить…. Поэтому я сторожила его… но я так и не увидела лица моего ребенка…. Тогда это считалось правильным…. Это сейчас психологи говорят, что нужно дать возможность проститься, что так гораздо легче, а иначе, ты не расстанешься со своим трауром всю жизнь…..

 Она вдруг оборвала словесный поток и замолчала.

 – Я тоже не попрощалась с мамой, ее сразу увезли из больницы в морг, – только и нашла я, что сказать. Я понимала, что подобная фраза вряд ли ее утешит, но должна же я была что-то произнести в ответ. И, к тому же, мне вдруг стало непривычно неловко в образовавшейся пустоте. Как будто это я была виновата в несвойственной ей паузе. 

 Она посмотрела сквозь меня. И в этот момент предательская мысль о том, что мне пора, снова двинула моей рукой.

 – Поэтому я работаю в этот день очень много, – завершила она и, как будто заметив мой жест, добавила тоном, каким обычно прощаются: 

 – Если тебе… если Вам… что-либо будет непонятно в тексте, я объясню все после каникул… Это о времени. О времени, которое проходит и о времени, которое стоит на дворе. Я нашла это забавным, не правда ли? Хорошего Вам дня.

 Я прикрыла за собой дверь и автоматически поднесла руку с часами к глазам: разговор занял пять минут.

 

ТЕРАПИЯ

Это был непредвиденный визит. И не визит даже. Он пришел без предупреждения. Не пришел, а ворвался. Был выходной день, и я честно собирался посвятить его семье. Он вошел, сел в мое любимое кресло на террасе, закрыл глаза и, казалось, навсегда замолчал. С ним и раньше случались подобные приступы пауз – так я называл его неспособность высказаться без предисловий. Я пошел на кухню, чтобы приготовить чай и позволить ему собраться с мыслями. Честно говоря, мне совсем не хотелось заниматься консультированием в этот солнечный день. Я собрался погулять в Булонском лесу с женой и дочкой, которые не только не скрывали своего неудовольствия по поводу неожиданного гостя, но продолжали собираться на прогулку, как будто его и вовсе не было. Когда я вернулся, минут через пять, ничего не изменилось: мой приятель восседал в моем кресле, не подавая признаков жизни. Почувствовав мое присутствие, он, наконец, открыл глаза и бросил свою дежурную фразу: 

 – Что поделываешь?

 – Собирался выбраться с семьей на природу.

Он проигнорировал мой намек и продолжил с той же интонацией:

 – Я о твоих жизненных планах… Или творческих, если хочешь.

 – Творческих? – я вспомнил то, что мне предстояло в этом месяце – провести групповое занятие по арт-терапии, и коротко рассказал ему об этом.

 – Арт-терапия? Это интересно… – он, казалось, не знал, как подобраться к волнующей его теме, – и где собираешься проводить?

 Я назвал имя организации. Он удивленно посмотрел на меня, как будто проверяя, не ошибся ли я. Потом загадочным тоном промолвил:

 – Я бы не советовал иметь дело с этими людьми, – и снова закрыл глаза с таким видом, как будто скрывал под веками тайну.

 – Это почему же? – спросил я, просто чтобы создать видимость разговора. 

 – Странные люди туда приходят, – продолжал он, не открывая глаз.

 – Что значит – странные? Я хорошо знаю президента и пару-тройку человек, и все они вполне нормальные.

 – Они-то может и нормальные, а вот те, кто их посещает…

 Блефует, промелькнуло в голове, боится высказаться напрямую. Он как будто прочитал мои мысли, открыл глаза, посмотрел выразительно и закатал рукава:

 – Смотри! – чуть ниже локтя я заметил пару укусов, превратившихся в синяки.

 – Ты хочешь сказать, что пришел туда, а на тебя напросились и покусали?

 – Не сразу. Мне понадобился месяц, чтобы это произошло.

 – Ну, все, хватит интриговать, рассказывай.

 – Я провел вчера ужасную ночь…, – выпалил он так быстро, как будто выплюнул фразу, сидевшую на кончике языка и просившуюся изо рта все это время. – Я встретил женщину, в которую почти влюбился. Месяц носил ей цветы с клубникой, играл с её дочерью, как будто она моя, был на седьмом небе от счастья, а вчера понял, что передо мной – совершенно другое… существо….

 – Валяй, – обреченно промямлил я, пододвигая стул в нехорошем предчувствии долгой беседы.

 – Когда мы остались с ней наедине…я так ждал этого… я месяц ходил за ней, как влюбленный мальчишка… когда ее дочь заснула, и мы начали танцевать…. в самый прекрасный момент… когда я прикоснулся к ней и поцеловал… она вдруг резко изменилась. Ты не можешь себе представить, как…. Все было так здорово… Я закрыл глаза на долю секунды, а когда снова посмотрел на нее, вдруг увидел совершенно другое лицо. Я никогда не видел, чтобы лица менялись так сильно… Как в дурном сне: перед тобой стоит ангел, который мгновенно превращается в свою противоположность. И начинает говорить. Это новое лицо, смотревшее на меня так близко… вдруг попросило его ударить… И даже не попросило, а потребовало. И не один раз. Я не поверил своим ушам, я, конечно, сказал нет, когда понял, что от меня хотят, и даже попытался отстраниться… несмотря на то, что был пьян… не поверишь: я как будто протрезвел….

 Я прыснул, не в состоянии больше удерживаться. 

 – Ничего веселого… – мрачно отрезал он. – Мне пришлось это сделать, хотя я очень не хотел, но когда я отказался в очередной раз ее ударить, она прыгнула на меня, как дикая кошка, как бешеная гиена, и начала меня кусать, и таки… заставила меня защищаться. И ударить ее… как она этого хотела…

Я никогда не бил женщину…

Я еще пытался держаться своей роли насмешника, чтобы немного понизить уровень важности события, казавшегося ему таким значимым:

 – Поздравляю с новым опытом: ты встретился с настоящей садомазохисткой, – и еще раз прыснул, уже нарочно.

 – Не все так просто. Она не просто садомазо, она еще и прекрасный манипулятор. Не знаю, где она научилась всем своим штучкам, но она добилась от меня всего, что хотела – и души, и тела…

 Я еще пытался улыбаться его манере выражаться по – книжному, но уже чувствовал, что настроение мое падает ниже нуля.

 – Она, похоже, владеет какими-то специальными психологическими техниками, – продолжал он, – которые позволяют превратить тебя в подопытного кролика…. И практикует их на других. 

 – Ты хочешь сказать, что вместо того, чтобы лечиться самой, она лечит других? Она … занимается психотерапией?

 – Что-то в этом роде. Хотя, у меня такое ощущение, что она не способна на какую-либо работу. Она даже не знает языка страны, в которой живет. Она одинока и несчастна. И, как я понимаю теперь, больна.

 – Думаешь, бывают здоровые психотерапевты?

 Он, казалось, не расслышал моей иронии.

 – Знаешь, мне кажется, я заболел после этой ночи. Серьезно. Как будто что-то постороннее проникло в меня… И даже не проникло, а всплыло. Как будто она разбудила зло, которое дремало во мне с того самого времени, как я ушел из дома, не выдержав жестокости, царившей в моей семье. Я избегал этой жестокости всю свою жизнь, а она сказала, что вычислила меня простым способом: если мой отец был способен поднять руку на мать, то и я способен, понимаешь?…

 Теперь он говорил взахлеб, проглатывая слова. И я окончательно понял, что дело приняло серьезный оборот. Мне оставалось только слушать и молчать… 

 – … знаешь, мне кажется, я теперь ненавижу людей, – закончил он свой монолог. 

 Он замолчал, и я тоже, не зная в каком направлении продолжать. Психотерапевт во мне говорил: его надо срочно лечить, а человек, знавший его столько лет, успокаивал: все обойдется дружеской беседой. 

 – Да ты не парься, – он как будто вернулся к себе, читая мои мысли. – Я пришел к тебе не консультироваться. Просто мне нужно побыть среди… нормальных людей. 

 Мне стало почему-то грустно. Непрофессионально грустно. 

 В эту минуту на террасу выбежала моя трехлетняя дочь. Можно сказать, самая нормальная в нашей семье. Она стала между нами и радостно объявила:

 – Папа, я не пойду гулять!

 – Почему? 

 – Не хочу без тебя.

 – А мама что говорит?

 – Она говорит, что ты – подлец! – как можно громче выкрикнула она.

 Я покосился на своего друга. Впервые за время нашей беседы он улыбнулся.

 Потом, не спрашивая его мнения, она забралась ему на колени и начала играть в свою любимую игру «гули-гули», которая по-нашему называлась щекоткой и состояла в том, что её пальчики бегали взад-вперед по его телу, ожидая ответной реакции, чаще всего – смеха. Я предпочел оставить их вдвоем и поспешил к своей обиженной супруге. 

 Когда я вернулся, сцена изменилась. Она перебралась к нему на плечи и выбивала на его голове ритм, наподобие барабанного, напевая что-то на своем детском наречии. Он производил непроизвольные гримасы, когда она ударяла особенно больно, и она, довольная произведенным эффектом, выкрикивала громче свою тарабарскую песенку. Передо мной стоял другой человек – такой, каким я знал его всегда, беззаботным и безбашенным. Болезненные воспоминания отлетали под настойчивыми ударами детских ладошек, и я мысленно поблагодарил свою дочь за удачную терапию и за спасенный выходной.

 Прошло немало времени, прежде чем мы вернулись к этому разговору. Это было на моем тренинге. Народу собралось неожиданно много, и я удовлетворенно потирал руки, несмотря на то, что пришлось изрядно повозиться с дополнительными стульями. Он пришел последним, он всегда опаздывал, бухнулся на единственный свободный стул и в течение трех часов сидел, не двигаясь, напоминая скорее восковую фигуру, чем человека, пришедшего заняться саморазвитием. Едва я закончил работать, и объявил время обратной связи, он поднялся и вместо того, чтобы поделиться своими ощущениями – одной из важных составляющих терапии, в которой он обычно охотно принимал участие, сухо пожал мне руку и сказал: 

 – Спасибо, было очень интересно, но я ухожу.

 Он нагнулся к моему уху и зашептал, игнорируя незыблемое правило любого тренинга: делиться со всеми своим состоянием:

– Я заметил в зале её.

 Я не сразу понял, о ком он говорит. Но вдруг передо мной возникло лицо женщины, описать которую я не берусь, потому что в ней не было ничего примечательного и, к тому же, я останавливался на ней взглядом не так часто в течение трех часов. Вернее, на её глазах – двух серых внимательных существах, следующих по пятам за изменением моей мысли. Когда я столкнулся с этим взглядом в первый раз, они вызвали во мне прилив энтузиазма и желание говорить для них, так внимательно следили они за каждым моим движением. Во второй раз я увидел совершенно другие глаза – полные неприятия, отстраненные, почти враждебные.

 – Мне кажется, я знаю, о ком ты говоришь. У нее – серые глаза, похожие на два озера, в которых хочется искупаться в первый раз, и страшно утонуть во второй, и длинные соломенные волосы, сияющие как зимнее солнце. Возле нее сидит маленькая девочка, которую она зачем-то привела с собой.

 – Она все время таскает ее за собой. 

 – Бедный ребенок. Как скучно ей, наверное, было все это время….

 – Она хочет объясниться, она мне делала знаки… Но я не в состоянии.

 – Может, она хочет извиниться – и нужно ей просто позволить сделать это?

 – Может, но я боюсь попасть в новую ловушку. Она слишком хитра. Она все запланировала тогда…. Она рассчитала все – и время, и мое состояние. Она могла бы сделать меня настоящим рабом, если бы не потеряла контроль над ситуацией. У нее искалеченная психика, понимаешь?…

 – Хочешь, я с ней поработаю?

 – Не хочу. Я вообще ничего не хочу. Я хочу поскорее забыть эту страшную ночь и то, что она во мне открыла… И тебе не советую связываться с ней: это человек с двойным дном, и ты, при всем своем опыте, наверняка попадешь в ту же ловушку. Она ведь симпатичная женщина…

 Я засмеялся, подумав, что перестал смотреть на женщин с тех пор, как женился. Может, зря. 

 – Ну, пока, еще раз поздравляю с успехом, – бросил он и поспешил к выходу.

 Я не настаивал. У меня было достаточно пациентов, и заниматься альтруизмом против доброй воли кого бы то ни было, я не хотел. Я снова забыл об этой истории. Но она, похоже, не забыла обо мне.

 В течение моей профессиональной жизни отношения мои с людьми оставались достаточно стабильными – все они искали либо утешения в моем обществе, либо разрешения своих внутренних проблем. Но в последнее время я стал замечать, что общаюсь намного реже со своими коллегами, чем с пациентами. Я даже несколько раз словил себя на мысли, что ощущаю то, что можно было бы назвать внутренним одиночеством... Это ощущение меня особо не тяготило, так как я никогда не стремился к светской жизни. Но в некоторых ситуациях я бы предпочел быть окруженным единомышленниками, а не пациентами, то есть, равными, а не зависимыми. Возможно, это было связано с моей слишком большой зацикленностью на работе, а возможно, с чем-то другим, что я и хотел прояснить. Я, конечно, пользовался славой хорошего психотерапевта. Но никогда не мешает поучиться опыту других. 

 Семинар, который я выбрал в качестве учебного пособия, назывался «Коммуникативные техники». Звучало простенько, но иногда за простыми и поверхностными с виду вещами кроется глубина, не видимая с первого взгляда. А еще я пошел на этот семинар, потому что он просто попал в поле моего внимания, а я никогда не занимался поисками того, что находится дальше радиуса протянутой руки. «Все ответы – перед тобой, нужно просто правильно задавать вопросы», вспомнил я фразу то ли мудрого психолога, то ли древнего мудреца.

 В помещении, куда я пришел, уже собрались люди. Их было немного, и я не смог не заметить, что все они – молодые женщины. Во мне проснулось сомнение в правильности моего выбора, и я уже подумывал об отступлении, когда почувствовал на себе взгляд. Я обернулся на одну из женщин, но ничего особенного не заметил: она сидела возле компьютера и пыталась подключиться к видеопроектору. Прошло около получаса. Я успел поздороваться со всеми и даже переговорить с рядом сидящими, когда организатор, наконец, объявил о начале. Женщина с неестественно соломенными волосами подскочила, как ужаленная, и бросилась к зеркалу. Она зачем-то надела поверх своей белоснежной блузы серую кофту, заколола её брошью, нервно поправила волосы и вышла на середину комнаты. И тут до меня дошло, что она – и есть психолог, на семинар к которому я пришел «поучиться опыту», а также один из слушателей моего последнего тренинга, а также…. 

 Я честно пытался сконцентрироваться и даже поучаствовать в дебатах, но не мог избавиться от призмы, сквозь которую смотрел на эту женщину. Периодами мне казалось, что я единственный, по-настоящему знающий, кто она такая и что она здесь делает. Ну, конечно, ей очень важно провести этот семинар, зачем-то убеждал я себя, она ведь может таким образом изменить себя и свою собственную жизнь. Ну и пусть меняет, а причем здесь другие «подопытные кролики»? – выплыло из сознания выражение моего друга. А еще я все время задавал себе вопрос: а что если я ошибся? Если это три разных человека – психолог, зрительница и ночной кошмар моего друга? Не слишком ли много совпадений для жизни, полной хаоса и непредвиденных случайностей и вовсе непохожей на механизм, в котором различные части сопряжены по принципу детективной истории, интересной для зрителя? И кто в данной ситуации я – зритель или участник? Мне начинало казаться, что мое присутствие в этой комнате и в этой ситуации вообще добавляет еще одно звено в цепочку событий, существовавших до меня. Когда началась работа в парах, я уже не сомневался, что для меня в этой компании пары не найдется, и я буду вынужден работать с ней. Она села напротив, предложила вариант вопроса, который служил примером удачной коммуникации и был призван не обидеть собеседника. Я добросовестно примерил на себя этот вопрос, тщательно скрывая ощущение абсурда – услышать о корректном поведении из ее уст! По всем правилам гештальта, который я предпочитал всем другим техникам, я сформулировал ответ, и она явно осталась довольна мной. 

 Сразу вслед за этим, воспользовавшись наступившей паузой, я задал ей вопрос, не её ли я увидел у себя на тренинге вместе со своей маленькой девочкой. Она ответила да и еще что-то вроде это было потрясающе. Я перебил её, рискуя показаться невежливым, потому что в этот момент интересовался больше ею, чем своим представлением:

 – Вообще-то я надеялся услышать от Вас что-то о коучинге. Вы ведь практикуете его? 

 – Да, практикую. Но не на семинарах. Если хотите, мы можем заняться с вами индивидуальной работой, – она улыбнулась: 

 – Оставьте Ваш телефон или мэйл.

Я бы тоже мог заняться с Вами индивидуальной работой, хотел вставить я, но ничего не сказал, храня врачебную тайну, верность другу и желая, чтобы заповедь «Врачу, исцелися сам» сбылась без моего вмешательства.

На прощание я все же оставил мэйл и, уже в дверях, обернулся, чтобы еще раз убедиться: я был единственным мужчиной среди собравшихся. В грудной клетке забилась давно забытая птица приключения.

Сквозная любовь

Жара приносила ей счастье. Не сама жара, а яркий солнечный свет, который пробивался сквозь приоткрытые жалюзи. Ей всегда нравились эти полосы. Нравилось, прищурившись, наслаждаться игрой света и тени на своём лице. А потом она обнаружила кое-что поинтереснее… 

Она начала подпрыгивать, забавляясь мельтешением светлых и тёмных полосок. Тогда она ощутила это…

Она давно любила его. Просто любила без всяких за и против. Любила. Он… Не то чтобы… был другом! И вот, подпрыгивая до головокружения, сводя себя с ума бликами и затемнениями, она вдруг почувствовала, что проникает в него.

 Сначала руки. Тёплые пальцы. Каждую костяшку. Она могла погладить их изнутри. Могла скользить по линиям на ладони. Ощущала его скулы, светлые ресницы и то, как свет поблёскивает на них. Он сидел в каком-то светлом помещении. Он что-то набирал. Иногда останавливался и смотрел в окно. Здесь были и другие люди. Но сейчас было не до них. Ей. А может и ему… Она ощутила биение его сердца. Их сердца бились в разных ритмах. Точно два сердца у неё... и каждое по-своему.

Она задохнулась от прыжков, остановилась, держась за живот, и тяжело дыша. Что это было? Она занималась любовью? Вот так? Удивительно?!

Она встала на колени перед изображением святого. 

– Ты простишь меня? Нехорошо было так поступать с ним! Я теперь грешна?

Тишина. Безмятежный лик святого. Это её успокоило, и она занялась обычными делами. Ничего не разбилось. Ничего не испортилось. Она не подвернула ногу, никаких царапин, ничего не порвано. Каблуки не отвалились. И она поняла, что не согрешила.

Игра со светотенями теперь стала её любимой. Больше ничего она и не хотела. Только упиваться тем, что она может проникать в него. Не всегда это было приятно. Иногда она чувствовала, как боль захлёстывает его. Начинается где-то в подреберье, подкатывает к горлу. Горько. Всё наперекосяк. Тогда она плакала, но не уходила, пока хватало сил прыгать. 

Она шагала с ним по лестнице, понимая, что испытывает намного больше удовольствия от его движений, чем он сам. Для него не происходило ничего особенного. Его рука касалась дверной ручки, по её телу пробегала дрожь… Она не могла читать его мысли, но ловить его ощущения, прислушиваться к мелодии его чувств и эмоций ей удавалось. Ей бы хотелось знать, что он думает о ней. Она волновалась. Однажды подошла к окну, набрала его номер, подпрыгнула ещё раз, и ещё раз. Она почувствовала, как в его солнечном сплетении поднялась волна нежелания. «Не сейчас» – впервые она услышала мысль, оформленную в слова. Он сбросил звонок. Она села на пол и расплакалась. 

– Куда ты пропала? – спрашивали её подруги.

– Ты стала слишком рассеянной… – ей делали замечания на работе.

– Нельзя вот так вот из-за одного человека портить себе жизнь! – пытались встряхнуть её те, кто был в курсе. 

Нельзя. 

Она пошла в клуб с друзьями. Люди хотят познать безумие, но не знают, как это сделать. Много пьют. Пляшут по-дурацки. Братаются. Преувеличенный смех. Приукрашенные отношения.

Она уже неделю не играла со светом и тенью. 

Она заметила его за одним из столиков в дальнем углу. Она почувствовала его взгляд и обернулась. Но сначала возникли эти мурашки на загривке, холодок в подреберье, а потом пламень растекся по венам. Тогда она обернулась и увидела его. Он улыбчиво поздоровался и кивнул. Она тоже. Прижала стакан к груди и просто стояла, не зная, что делать.

Он встал и подошел:

– Привет! Как дела?

– Привет, а твои?

– Мотаюсь.

– А я нет…

– Ты здесь с кем?

– С друзьями! Вон они... пляшут, а один спит прямо на стойке. Вон тот! Рыжий.

Он улыбнулся как бы про себя, погладил её по плечу. 

– Я тоже с друзьями. Созвонимся. Пока.

Она доверчиво кивнула. Он оставил её одну, подарив на прощание ещё одну улыбку, такую мягкую и сердечную. Почти сладкую. Почти нежную. Такую обнадёживающую.

Она быстро ушла. Недопила свой коктейль и чуть не забыла пиджачок. Только на улице до неё дошло – для светотеневой игры уже поздно. Слишком темно. И возвращаться в клуб нельзя. Она уже ушла. Он видел. Он не удержал. Он не пригласил за столик. Поздно.

Дома она попробовала играть со светом фонарей, стоя у окна. Ничего. Бесполезно.

На следующий день она прочла его чувства. Он вспоминал… о ней самой…. чуть небрежно. Покусывал карандаш. Болтал ногой. Грустное беспокойство. «С ней что-то не так в последнее время». Потом он увидел муху, бьющуюся о стекло, схватил газету и забыл…

На этот раз без слёз. Работа – дом. Дом – работа. Сосредоточенность. Но прожитый день стирался легко. Он не о чём. Имело значение лишь игра теней и он. 

Пушок на его теле оживал, чуть колючий, когда что-то шло не так, чуть щекотно, когда всё удавалось. Иногда палящая волна эмоций охватывала его, и у неё останавливалось сердце.

Она падала на кушетку, закрывала глаза, облизывала губы, сжимала себя и скручивалась как можно сильнее, а потом резко отпускала и повторяла это снова и снова.

Ей не нравилась такая любовь, но она была не в силах совладать с ней.

Он позвонил. В субботу. Она не ответила, помчалась к окну и подпрыгнула. 

…не слишком переживал. Пригладил затылок. Поскрёб щеку. Накинул куртку. Она быстро выветрилась из его головы… и сердца! Он уверенно зашагал по улице, погожий денёк доставлял ему искреннее удовольствие. Он щурился, чувствуя себя котом, скользил грациозно, мир искрился.

Однажды она поймала его… застукала с другой.

Они слиплись кожей. Он и его любовница. Дышали в унисон. Одно дыхание на двоих. Лёгкий ветерок охлаждал его спину. Они были в помещении, наполненном золотистым полднем. Её волосы змеились на подушке, его руки могли свободно путешествовать по её телу… и губы, не осторожничая, не смущаясь. Она пахла сладко. В те минуты он даже любил её. Но знал, что в следующую, когда они отклеятся, она покажется ему чужой. Не чуждой, не отталкивающей, только посторонней. Это делало его мгновения с ней яркими… Иллюзия слияния.

– А со мной у тебя не иллюзия!!! Не иллюзия слияния!!! – вскричала та, что проникла и подсматривала. 

Он замер. Услышал?!

Она резко прервала контакт, принимала ледяной душ до посинения.

– О Боже! Боже! – она не знала, о чем молиться, катаясь по полу перед изображением святого.

– Ты можешь управлять им! – сказала гадалка, присвистнув.

– Не хочу…

Подружка подбросила ей этот адресок: «Она развязывает проблемы! Любые! Любые самые дурацкие!».

Она заинтересовалась и вот… сидела здесь. Тёмный бархат. Тяжёлые шторы. Пахнет пылью и тайнами.

– Хочешь его?!

– Да.

– Действуй! Бери! Такой дар, как у тебя, на дороге не валяется!

– Это проклятье…

– Нет! Будь сильной! Будь достойной своего дара, иначе всю жизнь просидишь, рыдая на диване.

Закусив губу, не вполне согласная, она спускалась на лифте. Хныкала. Никто этого не видел.

Три дня она терпела. Работа. Дом. Подружки. Чайный клуб. Маникюр. Музыка. 

В воскресенье она сорвалась…

Прыг-скок… Свежий беззаботный ветер в лицо. Счастье быстрой езды. Каждая мышца была приятно напряжена. Он был свободен. Она будто бы шевельнулась в нём. «Подумай обо мне! Вспомни! Заскучай!». Его солнечное сплетение сжалось. Болезненно. Какая-то слабость в пальцах…

Её повело… Она сильно и глупо ударилась головой о стену. Укусила себя за губу. Что-то с силой врезалось в подоконник по ту сторону окна и отскочило. Она подвернула ногу и рухнула на пол. Привкус крови во рту. Оглушительный визг шин, но не в её реальности.

Поднявшись, она бросилась к окну. Распахнула его. На асфальте лежала детская кукла лицом вниз в беспомощной позе. Целая… 

Она бросилась звонить ему. Он не брал трубку. Набирала пять раз. Не взял. 

Она обзвонила всех общих и не слишком общих знакомых. Никто ничего не знал… пока. 

Ближе к вечеру ей сообщили, что он в больнице. Упал с мотоцикла. Сломал что-то. Ногу? Ушибы и синяки. Голова цела.

Она помчалась. Не обращая внимания на хромоту – подвернула лодыжку, когда падала. Она не подумала, что можно сесть в автобус или вызвать такси. Бежала и бежала. Ворвалась в больницу. Узнала, задыхаясь от страха и нетерпения, что он на четвёртом этаже в палате №… Должно быть, её пытались остановить – она не помнила. Расталкивала всех, не глядя, безжалостно. Снова бежала. Заглянула по очереди в каждую палату. И вот… Он полусидел, пластырь на скуле, рука в бинтах, нога в гипсе.

– Я люблю тебя! – с порога закричала она, сама удивляясь, какой же у неё противный голос. – Я всегда тебя любила! Давно любила! Полюбила сразу, как мы познакомились!

Он посмотрел на неё с ласковой иронией:

– Мне придётся каждый раз падать с мотоцикла, чтобы заставить тебя прийти ко мне по-человечески? – мягким голосом спросил он, беззлобно ухмыльнулся и протянул ей руку… ту, что не была забинтована.

 

Неприветливое чудо 

Странный мальчик в одном ботинке и с одним крылом – не с ангельским. Такое – деревянное на левом плече. Я шёл за ним и переживал о его маленькой ножке. Собственно, не жара, не лето. Уже октябрь и небо хнычет. Я не решался подойти и посочувствовать или спросить. Выглядело это чуднЫм. Поэтому я просто шёл из любопытства. Вдруг мальчик начал подпрыгивать на одной – обутой ноге. Я машинально начал делать тоже самое. 

Мы находились на окраине. Сегодня было на редкость безлюдно. Изредка проезжал какой-то автомобиль вдалеке. Раздавались голоса. Всё это едва касалось нас. Мир отступил на много шагов… Нас? Я почему-то сразу объединил себя и этого мальчика. Хотя, кроме моей ребячливой заинтересованности нас ничего не связывало.

Казалось, мальчик не замечает меня. Не пришлось прятаться. Лишь когда мы оказались в лесу, я спрятался в кустах. Не самое надёжное укрытие, согласен. Серое пальто, тёмная шляпа, позволяли мне не выделяться на тусклом осеннем фоне. А листьев было явно недостаточно, чтобы скрыть меня надёжно. 

Лес – сильно сказано. Скорее рощица. Лесопарк. Я здесь не бывал раньше. Во всяком случае, не помнил, чтобы доводилось. 

Мальчик ловко, как обезьянка, залез на дерево. Столетний дуб. Роскошный. Он сел на ветке, свесил ноги. Где-то там хранилось второе крыло. Мальчик закрепил его на правой руке. Расправил плечи, помахал крыльями, хихикнул. С той же легкостью слез обратно. 

Мальчик бегал по кругу. Постепенно набирал скорость. Смотреть было не на что… сначала… Мальчик играл. Пусть чудаковато. Но я и сам иногда в детстве…

Его босая ножка оставалась в воздухе. Он как-то умудрялся передвигаться на приличной скорости, почти не касаясь ею земли. На уровне стопы воздух… или пространство? … дрожало… Так бывает в жаркий день. Потом оно стало приобретать цвет. Я ничего не мог понять, тёр глаза. Говорят, что галлюцинацию можно отличить от реальности, если легонечко нажать на краешек глаза. Реальный объект начнёт двоиться.

Там, где пробегал мальчик, появились свежие зелёные травинки. Такая бодрая летняя зелень! Она росла по кругу. Шириной… Не знаю… Не силён. Примерно – мой полушаг. 

Понемногу возникала какая-то другая реальность, внутри этой – осенней, тоскливой. Что-то солнечно-летнее. Появился красный. Вкрапления. Ягоды! Больше и больше!

Мальчик остановился. Кругообразный клочок лета не исчезал. Мальчик собирал землянику, запихивал её в рот. Перепачкался. Счастливо улыбался. Когда наелся, достал из кармана кулёк и насобирал ягод туда. Снял одно крыло, забросил его обратно на дуб – оно где-то там и повисло. Дальше он стал что-то выкапывать из-под корней дуба. Пользовался перочинным ножиком – совсем недетским, и ногтями. Рыл и рыл, пока не откопал ботинок. Вытряхнул из него землю и надел на босую ногу.

Круг лета, который он создал, мерк. Медленно выцветал. Я аккуратно, переместился за ствол ближайшего дерева. Сомнительное укрытие – худенький ствол… Мальчик упорно не замечал меня. Прошёл в нескольких метрах, не повернув головы. 

В испаряющихся остатках лета я успел собрать несколько бледнеющих ягод. А потом всё исчезло. Три бледно розовые земляничины остались лежать на моей ладони. Больше никаких следов чудесного и непонятного. Опавшая бурая листва. Атмосферная сырость. Шарф размотался, и влажный ветерок проскальзывал за шиворот. 

Я попробовал ягоды, пока и они тоже не исчезли. Привычный вкус не самой спелой земляники. Я с детства не любил лесные ягоды. Они вызывали разочарование. Столько усилий, чтобы собрать их, а потом – пшик… Они мгновенно растворялись во рту. Почти не оставляя воспоминаний или послевкусия. Во всяком случае, так было у меня.

Я пожал плечами. Стоило ли мне тратить столько времени на мальчика и всю эту ерунду?

Я надеялся нагнать его по дороге обратно и расспросить. Но нет… Он испарился.

Улицы по-прежнему оставались тихими и безлюдными. Я решил зайти в кофейню и немного согреться. Прийти в себя после собственной дурости. 

Здесь сидели двое. Один из них недавно похоронил мать… А бармен разрывался между двух женщин. Одну он любил, вторую хотел. На первой он бы женился, если она согласится, а со второй он бы… он бы развлёкся. Она часто посещала здешний бар, а вот любимая… реже. 

Стоп. Откуда эти фантазии? 

Сиплым голосом я заказал грог, потом чай с шиповником. Перед внутренним взором того, что похоронил свою мать всё время стояли комья земли. Невыносимо тёмные. Невыносимо мрачные. Комья влажной земли. Теперь он не сможет ухаживать за огородом. Огород остался после матери, она любила возиться с ним… и теперь сыновий долг. Но ему плохо! 

– Послушайте! – вырвалось у меня. – Матушка поймёт вас! Да! Вы вовсе не обязаны продолжать её… Плюньте на огород! Она всегда хотела, чтобы вы просто были счастливы… по-своему! Не надо…

Посетитель вскочил. Бармен дико уставился на меня.

– Не смейте! – взвизгнул посетитель. – Кто вы?! Нет, я не хочу знать!!!

Он схватил пальто и вымелся из кофейни.

– Эй, приятель! У меня негусто с клиентами сегодня, а ты спугнул предпоследнего! Теперь ты мне должен… – он медленно вышел из-за стойки.

Я осторожно встал и отодвинул стул.

– Выбирай ты ту, которую любишь, придурок! Любовь встретить тяжелее, чем… их миллион, тёлок, которые вызовут у тебя желание! – выкрикнул я, не спуская с него испуганных глаз.

– Чего? – он снял с плеча полотенце и собрался огреть меня, но я уклонился.

– Хорошо-хорошо! Потрахайся всласть с одной. А потом женись на другой! Всё просто и никаких проблем!

Я выбежал из его заведения. Он проорал мне вслед несколько невнятных угроз. Я мчался по улице. Натолкнулся на женщину. Она не любила свою работу, поссорилась с одной из сотрудниц. Никакого вдохновения. Дома она срывалась на ребёнке. Третировала того за двойки. А сама ведь была…

Я зажал уши руками и чуть не взвыл. Женщина опасливо покосилась и постаралась обойти меня стороной.

Потом были мальчишки, они шли бить кого-то, один из них сомневался в справедливости и правильности их затеи.

– Сомневаешься?! – рявкнул я ему в лицо. – Так не участвуй! Не участвуй в том, во что не веришь! Уже сейчас начинай сопротивляться, или всю жизнь будешь – ни мужик, ни баба!!!

Мальчики замедлили шаг. Удивлённые. Нерешительные. Тот, к кому я обращался, захныкал и отделился от них.

О нет! Я схожу с ума. Я метнулся в ближайший подъезд. Ну и денек! Прижался лбом к стене. Несколько тихих мгновений… и я знал, чем живут люди в каждой из квартир. От бессилия я прижался щекой к самой благоприятной двери. За ней находилась женщина. Она возилась на кухне. Она очень любила мужчину, с которым теперь жила. Раньше она была отважной и зубастой карьеристкой. Ей нравился драйв, экстрим, преодолевать препятствия. А теперь вот… Она была просто счастливой рядом с ним. Нежность. Забота. Она подумывала о ребёнке…

Меня грубо оттащили от двери и врезали под дых. Это был он! Её любимый. Я невольно улыбнулся. Она не ошиблась в нём. Он заслуживал любви и…

– Извращенец! Я сдам тебя в полицию! – он подошёл ближе ко мне, но бить на самом деле не хотел, хотя считал, что должен защитить её.

Она услышала возню под дверью и забеспокоилась. Сейчас она сама наберёт полицию. 

Я предостерегающе поднял руку.

– Простите! Я не… Я не опасен! Береги её! Она хочет детей и любит тебя очень!

Опять пришлось убегать…

Оно быстро прошло… Безумное состояние. Я решил не размышлять над произошедшим, не разгадывать и не вникать. От этого всего и рехнуться недолго!

Мне долго удавалось отгонять тревожные мысли, пока однажды я не узнал мальчишку. Он гонял мяч с другими детьми во дворе, мимо которого я часто ходил. Я сталкивался с ним несколько дней подряд. И решился подойти и заговорить…

Меня кое-что мучило. Личное. Жена вела себя… Отстраненно, задерживалась допоздна на работе и очень старалась выглядеть. Мне хотелось понять… Быть уверенным, а не мучиться подозрениями. И если удастся – простить и всё исправить. 

Я вдруг сопоставил своё состояние спонтанного и неукротимого ясновидения с ягодами, которые попробовал тогда. Другого объяснения я не находил.

– Эй, мальчик, а можно тебя спросить? 

Он близко не подходил, смотрел насторожено. Обычный. Курносый. Готовность к непослушанию поблескивает в сереньких глазках. Ничем особым не выделяется. Даже эта скрытая шкодливость не выглядит слишком харизматичной.

– Я вас не знаю… – пробурчал он.

– Ты любишь землянику? Мне она нужна. Очень! – может, не стоило говорить при всех. 

Я оплошал?

Мальчик покрутил пальцем у виска. Другие ребята окружили его.

– Чего престаёте? Вы педофил?

 – Нет… Нет, конечно!

– Мы сейчас взрослых позовём! – они попали в меня мячом, я умудрился поймать его и вернуть им.

Они завизжали:

– Мама! Папа! Страшный дядя!

Мне опять пришлось бежать. Дурак!

Я не успокоился и пошёл туда. В лесопарк. У жены появились новые нотки в голосе, она уклончиво отвечала на мои поцелуи, иногда её лицо светилось такой радостью… когда она думала, что я не наблюдаю за ней. Новые незнакомые духи.

Неприкаянный, я тынялся в рощице. Мальчик не появлялся. Я ждал и ждал, не зная точно, как часто и когда он приходит сюда. А потом решил, что залезу на дерево и найду второе крыло. Во-первых, мне это поможет убедиться в реальности того, что я видел, а во-вторых… Нет. Сперва я откопаю ботинок. Это проще, чем лезть на дерево. Я попытаюсь выменять его на землянику…

Я стал рыть землю – нашёл сук потолще.

 Вот! Шнурок!

Я получил чем-то тяжёлым по голове и ухнул в непроглядную мглу. 

Спустя время я очнулся от того, что ветер плевался дождичком мне в лицо. Позвякивала синица, и не одна. Я с трудом встал на ноги. Между корней была вырыта ямка. Разумеется – пустая. 

Я огляделся. Дождь усиливался. Синица вспорхнула с ветки и умудрилась обгадить лацкан моего пальто, перед тем как улететь.

Я отряхнулся, завязал шарф потуже и отправился проживать свою жизнь… какой бы она ни была. Что ещё я мог сделать?

 

Соседство

Они вместе снимали квартиру и не лезли друг другу в душу. Разговаривали мало и в основном о делах.

Они придумали себе прозвища – Мистер и Демократ. Вроде бы и в шутку, но они не улыбались при этом. Бывало, смеялись. Они умели и посмеяться.

Мистер носил костюмы и галстуки – работа такая. Он постепенно привык, сросся и даже дома в банном халате выглядел так, будто всё ещё в костюме.

А Демократ был расхлябанным, вязанные яркие свитера, лохматый, несерьёзные свободные штаны. Он и по квартире прохаживался уличной хулиганской походочкой. 

Мистер старался не рассматривать девушек, что приходили ночевать к Демократу. Опускал глаза, когда сталкивался с ними в коридоре. Он бы и не здоровался с ними, если бы не правила приличий.

Сам он никогда и никого не приводил в эту квартиру. Он посещал двух подружек, бесконечно удивляясь, как он до сих пор не надоел им. И каждая из них принимала его с завидной регулярностью. 

Как-то… Мистер тогда заболел и несколько дней сопливил дома. Он узнал, что Демократ встаёт в 10 – 12 дня, болтается на кухне и уходит из дома, чтобы отсутствовать до девяти вечера. Его работа была связана с компьютерами, программированием… Мистер особо не интересовался данным вопросом. 

В то утро Мистер спал чуть дольше, чем обычно. Температура. В половину одиннадцатого он открыл глаза и понял, что давно наступило время завтракать и принимать лекарство, иначе он не оклемается до конца недели, а работа не ждёт.

Подойдя к кухонным дверям, он застыл в проёме. Отступил с колотящимся сердцем… Всё можно объяснить температурой. На всякий случай он спрятался за дверным косяком и выглядывал из-за него. 

Демократ сидел на стуле, руки болтались по бокам. Подбородком он касался груди. Когда Мистер хотел войти, прямо из спины Демократа вылезла светящаяся крылатая фигура. Сперва появилась рука, она-то и проделала щель… 

Счастье, что Мистер давно был приучен сдерживать эмоции, иначе он бы заорал, как резанный. Светящаяся фигура расправила крылья, потёрла руки, несколько раз присела, улыбнулась. Она стала явственнее, предметы не так сильно просвечивались сквозь неё. Фигура радостно покружилась в центре кухни, похлопала крыльями, а потом, вспорхнув, повисла на лампе в потолке, она болталась на ней, открывая рот, беззвучно смеясь.

Мистер почувствовал, что его тошнит от тихого ужаса. Он рванул к себе в комнату. Заперся. Залез под одеяло. В себя он пришел только через два часа. 

Он столкнулся с Демократом в коридоре… и не знал, как себя вести.

– Ну что? Поправляешься? – спросил Демократ, обматывая шею шарфом.

– Да. Завтра уже выйду на работу, – негромко ответил Мистер, пряча дрожащие руки за спиной.

– Ок! – оскалился в улыбке Демократ и, насвистывая, стал завязывать кроссовки.

В нем нет ничего особенного. Балбес. Обычный. Никакой. Мистер боялся сесть на тот стул, где несколько часов назад сидело тело Демократа. Он даже побоялся зажечь свет. Быстро заварил чай. На скорую руку соорудил бутерброд. Кусок, конечно, не лез в горло. Демократ уже ушел. Мистер заставил себя поесть. Он хотел бы заставить себя забыть, списать всё на новый грипп. Он вышел на работу раньше, чем нужно. Он оставался там допоздна, он стал ходить в кино, чаще посещать своих подружек. Он даже съездил на уик-энд за город пару раз. Но у него не получалось выбросить из головы то, что он узнал о своём соседе. Он мог бы уверить себя, что то была галлюцинация… вполне… мог бы… не получилось.

Поневоле он присматривался к Демократу. Он ничего не мог найти в том – особенного, таинственного.

– Ты пьешь пиво? – однажды вырвалось у Мистера. – Тебе можно?

Демократ прыснул, часть пива пролилась из его рта на ворот клетчатой рубашки. 

– Я что, выгляжу больным?

– Нет-нет…

Теперь Мистер уже не мог безучастно проходить мимо подружек Демократа. Какими они были? Разные. Смешливые и печальные. Бывали вульгарные. Случались в меру воспитанные. Довольно много. Разные. 

– А почему ты не женишься? Или не выберешь одну девушку? Может, хватит вести распутный образ жизни… Нам уже не пятнадцать. 

Они вдвоём были на кухне. Демократ жарил яичницу, стоя у плиты. А Мистер ел жаркое и варёный картофель, запивая всё это бокалом кьянти. 

Демократ почесал за ухом, обернулся, надул губы.

– Да и в пятнадцать тоже плохо… – на всякий случай пробормотал Мистер. Кусок мяса застрял у него в горле.

– Не хочу я жениться! – улыбнулся Демократ. – Мне нравится так. А в пятнадцать я предпочитал велик, футбол и мастерить всякие дурацкие штуки.

Мистер промолчал. Вдруг его испытывают…

Когда Демократ присоединился к нему за столом. Он решился продолжить:

– Нет. Ну всё-таки… Слишком много девушек это… ну, я не знаю. Человеку нужна семья… воспитывать детей…

Демократ так замер с вилкой, смотрел на него долгим смешливым взглядом.

– Что с тобой? Всегда знал, что ты зануда. Но чтобы ещё и морализатор?! Может, ты просто стареешь? А я – нет… – он продолжил есть, не обращая никакого внимания на Мистера.

Тот ушёл к себе. «Может, всё дело в том, что я пил вино?» – решил он и долго ворочался, не будучи в состоянии заснуть. 

Мистер попытался выбрать одну из подружек. Не мог. Бросил обеих на месяц. Пошёл в церковь. Я сам грешен – вот в чём дело. Параллельно он продолжал наблюдать за Демократом. Он позволял себе прислушиваться к тому, что творится за дверьми его соседа, когда к тому приходят барышни. Может, там творится некое таинство, а его извращённый человеческий разум всё интерпретирует неправильно? 

Вздохи и скрипы. Стоны. Мистер убегал к себе. Не ответил на звонок одной из своих пассий. Пытался читать Библию. Демократ тем временем смотрел какие-то ужасные боевики, бокс, пиво у него никогда не заканчивалось… как и девушки. Однажды он даже курил траву!!!

– Мы неправильно живём! – придя домой и бросив сумку на пол, вскричал Мистер.

– Что ещё? – Демократ развалился на том самом стуле и болтал ногами.

– Как что? Ты не видишь?! Мы погрязли во грехе?!!

– Ты в секту вступил?! – Демократ подавил смешок.

– Нет! Но я! Я о душе думаю, а не только о грешной плоти! Как можешь ты вести такой праздный образ жизни?!

 – Мне нравится! – отмахнулся Демократ.

– Ты в Бога веришь? Тебе не стыдно? Он видит всё! Всё знает!

В глазах Демократа запрыгали ироничные огоньки. Он ничего не ответил.

– Скажи? Немедленно скажи мне – ты веришь в Бога?!! – Мистер схватился за голову и стал дёргать себя за уши.

– Я знаю, в чём дело… – хитро подморгнул Демократ.

Мистер напрягся. Дыхание стало прерывистым.

– Девочки говорят, что ты на них странно посматриваешь. А к Марсельезе ты приставал с разговорами… Запал? Да? Марсельеза? Так бы и сказал. Я не собственник, можешь ухлёстывать за ней. Я не буду её трогать. Даже дам тебе парочку ценных советов. И не переживай так! Мужчинам вроде тебя тяжелее найти общий язык с девушками… – Демократ встал и раскрыл дружеские объятия.

Мистер в ужасе отшатнулся.

– Я знаю, кто ты! Ты падший! Падший ангел! – он дрожащей рукой осенил себя крестным знамением и заперся в комнате до утра.

Он по возможности избегал Демократа. Усиленно искал другую квартиру. Нашел, не очень удобную. В обшарпанном доме и небезопасном районе, но съехал, как только смог, не предупреждая никого. Подло. Но он спасал свою душу.

Через неделю он стал постепенно приходить в себя. Страх ушел. Он вспоминал, что ни одна из девушек никогда не обижалась на Демократа, он не помнил случая ревности, чтобы кто-то огорчался или отчаивался. Разумеется, это дьявольские чары… Но теперь он в безопасности!

Однажды, через месяц после переезда, ему принесли клетку с птицей. Какой-то мальчик позвонил в дверь и настаивал, что это ему. Белоснежная птица. К ней прилагалось письмо. Уж так и быть. Мистер взял из любопытства, думая, что позже отнесёт её в приют. Вскрыл конверт. Там было всего несколько строк: «Просто выпускай её иногда полетать. Дорогу обратно она найдёт сама. Только не забывай оставлять форточку открытой».

Мистер несколько минут сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Потом поставил клетку на подоконник. Сегодня он не будет её открывать. Может быть завтра. Он накинул плащ и отправился покупать корм. 

* * *  

Не скажу, как узнал –
Потому, что не в силах
ответить.
Загрустилось тогда…
А скорей всего
просто февраль.
Вот живёт у меня
под окошком на небе
и светит
самый добрый на свете…
Ниже неба
и ржавой железки фонарь.
Он шагает 
по небу
коротким 
подветренным шагом.
Изгибается, 
вьётся –
вдруг в ветках кленовых 
замрёт.
Или сонным,
озябшим,
заброшенным
в облако магом
лижет с крыши
соседской
резвящийся снежный
народ.
Так умеют
шалить и смеяться
весёлые добрые
дети,
и, играя светить,
на пыхтящий серьёзный
дымарь…
Я люблю, милая,
знай. 
А под окнами
светит
самый добрый
на свете –
ниже неба
и ржавой железки
фонарь.

* * *  

под вечер соберутся старики
и тонко погоняют умняки
о том что свет начало всех начал 
о том что мир вконец ожесточал
и о том что падлючие пудели
всё что только могли расфастфудили
что меняются рифмами кровь и морковь
что ушло навсегда время вольных стрелков
что пошла жизь-держись-получай-не-проси
подневольным стрелкам только цель подноси
что наш мир не подарок
а в мире война
но за дымом цигарок
она не видна
под пьяный говорок как под дымок с иконы
припомню ту которую припомню
разгаданный ответ на вечные вопросы
которого давно по жизни не ищу
мелодия была: «дымок от папиросы»
её я не виню но не прощу 

* * * 

Игорю Лапинскому 

В родном краю, в стране другой,
где всё осталось лёгким дымом,
щенками были мы с тобой
весёлыми и озорными.
Хоть бал пока что не закончен,
но крутит годы по вискам
полузнакомых незнакомцев
давно ушедших наших мам.
Ведь рельсов стук, ведь бой часов
создал весёлых старых псов…
Хоть старый пёс не тонет в борозде…
Но тень при нём, как шляпка при гвозде.
В годах, как в горах, эхо
всегда пребывает в тени…
И всё таки… Да ради смеха!…
Тяни, паучок,… тяни.
 

Все детали сегодня важны, потому что
Будет Машенька ёлку одна украшать:
Черепашки, снежинки, солдатики, пушки
И на самой верхушке оранжевый шар.
 
Так спокойно, снегурка и дед краснощёкий,
Ни беды, ни еды, только снег и луна.
Очень хочется праздника, пряников, сока,
И немного здорового крепкого сна.
 
За окошком сиротствуют город и ветер,
А на праведном небе сиротствует Бог.
На земле же хватает гробов и отметин,
Правда, в этом году было больше гробов.
 
Жаль, чудес не случилось, и Машеньке ясно,
Что подарки под ёлкой – родительский трюк,
Но сегодня под ёлкой дырявая каска,
И уродливый старый угрюмый утюг.
 
Сон приходит внезапно, целует в затылок,
Время сладкое, будто бы сахар-песок,
Предлагает на выбор: верёвку и мыло,
Или небо, разорванное под шансон,
 
Под весёлые вспышки и грохот кромешный.
Но за небом дорога из белых камней.
И в саду Гефсиманском молящийся грешник
Так доверчиво смотрит и плачет о ней,
 
О единственной маленькой глупенькой Маше,
О прощёных убийцах и добрых царях,
О смертельно здоровых и временно павших,
О земле плодородной и мёртвых морях.
 
И остаться бы здесь, и прилечь под оливой,
И, свернувшись калачиком, плакать о том,
Что сегодня зима и сегодня мы живы
В нашем городе-голоде полупустом.
 
Но часы замирают от воя сирены.
Сон уходит без боя, сдавая дома.
Маша делит людей на героев и пленных,
На сошедших с небес и сошедших с ума.
Город дышит огнём без единого шанса
Сохранить прежний вид до скончания лет.
Маша кутает ёлку в своё одеяльце
и твердит: мамынетпапынетмашинет…
Бога нет. 
 

АУТИСТ 

странные праздники, небо качается,
тело по улицам плавает медленно.
что-то случится, наверное, в пятницу:
мальчик Артур до сих пор ищет Мерлина.
 
схема известная: детство наивное
(втайне писал тебе письма). без паники,
долго качается небо фиктивное,
я – не – хочу – эти – странные – праздники!!!
 
лозунг в окне: дураками становятся,
плавятся буквы по ходу истории.
пятые сутки бега и бессонница.
письма хранятся в твоём крематории.
 
мысли и те на двоих – уравнение,
выжжены солнцем в моём подсознании,
Мерлин не жалует маленьких гениев,
он награждает их небом и манией.
 
давит на психику рыхлое прошлое:
дети задорные, барды, ботаники,
томные женщины, боги дотошные,
крепкие челюсти, тульские пряники.
 
праздники, праздники, душ формалиновый.
все пиротехники в полночь расстреляны.
мальчик Артур с головой пластилиновой
в пятницу встретит великого Мерлина. 
 

АНГЕЛ ПОСЛЕДНИХ ЭТАЖЕЙ 

в одном городе и не то что бы очень большом, а так…
не на главной улице, а в маленьком переулке
жил да был настоящий ангел, да-да,
в обычной «пятиэтажке». по утрам чайник булькал,
старенький радиоприёмник подхватывал мотив:
ангел выпивал кофе и, как все, спешил на работу,
а с неба смотрел на ангела солнечный объектив,
изредка подмигивая, мол, я-то уж знаю, кто ты.
неважно, как и куда проходил добрый день,
люди – рабочие единицы – становились одним целым,
и никто не задумывался, что ангел среди людей
живёт, принимает пищу, трудится, у него есть тело,
паспорт, прописка… а по вечерам,
когда невидимый фотограф укладывал в кофр солнце,
ангел выходил на балкон, улыбался всем-всем домам,
и прислушивался, как в каждом из них сердце бьётся.
ночь медленно натягивала тёмное одеяло
на город, даже на ангела, который творил чудо,
дома росли, становились выше, ночь наблюдала,
как появляются новые этажи из неоткуда,
которые вряд ли порадуют потом местных эстетов.
утром этажи все превратятся в прозрачный воздух.
потому что людям не следует знать об этом,
мало ли какие ночью происходят метаморфозы…
 
А пока ангел всё достраивал и достраивал невидимые этажи,
Чтобы любому бездомному ангелу было куда прийти и где жить. 
 

НА ВЫХОД 

Если снег подползает к морю,
Море жмурится и хохочет.
У меня есть сто пять историй,
Я бессмертный небесный кормчий. 
 
Я зимой выхожу на берег
Каждый вечер и глажу море.
Только море в меня и верит,
Только море меня и помнит.
 
Снег – что сахар сегодня сладкий,
Мир – что волк истощал, озлоблен.
И горит на горе лампадка,
И ревёт у лампадки гоблин.
 
Всё смешалось и всё сместилось,
Равновесие ближе к бесам.
Где искать мне, скажи на милость,
Равновесие равновесий? 
 
В человечьих бетонных норах
Время вышло и замертвело.
Больше не с кем о вечном спорить,
И душа покидает тело.
 
Ночи зимние откровенны,
Море зимнее одиноко,
Снег похож на морскую пену.
Мир похож на огромный кокон. 
 

СВЕТЛО? 

всё когда-нибудь будет, не спрашивай только, когда.
я не знаю ответа, я знаю, что будет и ладно.
а пока мы лежим на ладонях и дышим на ладан,
согревая дыханьем своим города, города,
у которых от холода сводит замки и ограды.
понимаешь, и время и люди – вода.
 
ты смотрела так часто, как солнце летит под откос,
как на крышах весёлые дворники трогают небо.
я бы тоже по крыше под утро с тобою побегал.
или вышел туманом на каменный северный мост,
и лепил бы кораблики из почерневшего снега,
а потом превращался бы в воду и рос.
 
ты бы мне улыбалась… под воду уйдут корабли,
мы не станем чужими, мы будем дышать, как и прежде.
пусть на ладан, пусть с нами останутся там же и те же
согревать ледяные ладони замёрзшей земли,
и вода, и весёлые дворники в синих одеждах,
и все те, кто за ними под утро на крышу ушли… 
 

ВСЁ БУДЕТ 

Лишь раз в году и раб, и господин
спешат к своим столам одновременно.
Домохозяйки, вырвавшись из плена,
С мужьями проплывают вдоль витрин.
И пьют вино старушки и спортсмены:
салют, чин-чин. 
 
Под детский хохот режут оливье,
труба дымится, печь дрова глотает,
и Герда отправляется за Каем.
Больной, с улыбкой, поправляет плед,
как будто понял главную из тайн,
что Бога нет.
 
А Бог летит на синем корабле
над гордой Ригой, над мостом Нью-Йорка,
над Сомали, над фермами и фьордом,
И девочке со спичками теплей.
Промозглый ветер, кажется, надолго
приник к земле.

Як тебе не любити,
Києве мій!
Дмитро Луценко 

Скрипом Лядских ворот
не меня город встретит,
на Майдан облака
прослезятся не мной,
синь днепровских широт
не меня там приветит,
и Печерска века
прошмыгнут стороной.
 
Мне не падать с крестом
Десятинного храма,
и – от дозы свинца
где-то в Бабьем Яру,
и не я через сто
лет под липами прямо
где-то в сердце Сырца
в одночасье умру.
 
Не зигзагом молвы,
не капризом жар-птицы,
только Богом дано
киевлянином быть.
На Подоле, увы,
мне уже не родиться.
Остаётся одно:
этот город любить.

 

* * *  

Ничто нельзя сравнить со мной.
Мне безразличны флаги,расы,
я легче лёгкости самой,
и тяжелее мегомассы.
 
Быть может, я ничтожно мал,
а может и велик без меры,
ведь я империи ломал,
но пасовал в лучах химеры.
 
Я – невидимка,
я – фантом,
полезен также как опасен,
и только я виновен в том,
что мир: то мерзок,
то прекрасен.
 
Мой дом – и Космос,
и Земля,
а жизнь моя – секунда,
вечность…
Увы, познать меня нельзя,
я – интеллект,
я – бесконечность! 

 

* * *  

В эру грязи и лжи
от навязчивых прений
скрыться где-то во ржи,
потеряться в сирени,
утонуть на часок
в море светлой печали,
где берёзовый сок
омывает причалы,
пошептаться с луной
о мирах и планетах,
где забыли давно
о звенящих монетах,
просто плюнуть на всё
если принцип нарушен,
если крик невесом,
если мир равнодушен. 
 

ДЕСЯТЬ ПО РИХТЕРУ 

21 мая 1960 г. В Чили произощло самое мощное землетрясение в современной истории Земли. По шкале Рихтера оценено в 9,5 баллов. 

К полуночи, как в страшном сне,
на смену лёгкой лихорадке,
под стойкий рокот в глубине,
пришли земной утробы схватки.
 
Им было «легион» число.
А может – сто – не в этом дело.
Округу до утра трясло
и что-то яростно гудело
так, словно, угодив в острог,
рассвирепевшие титаны,
стремясь преподнести урок,
ревя натужно и гортанно,
ручищи вырвав из петли,
нещадно всё круша и руша,
из тела вздыбленной земли
вытряхивали в небо душу. 
 

ПОСЛЕДНИЙ МОНОЛОГ 

Я свободна. Уже и присно.
Хоть бери и сейчас лети.
Понедельник – не худший признак.
Хуже – просто вот так уйти:
 
не допив из хрустальной чаши,
не допев «Голубой вагон»…
И на небо, увы, всё чаще,
почему-то из тела «вон».
 
Некрасиво жалеть о прошлом
и за лучшим идти вперёд.
Просто жить, как ни странно, пошло!
Или логика подло врёт?
 
Бог войны прямо в лоб сегодня
проскрипел на манер чинуш:
«Песни очень вредны. Свободна.
Здесь не место для светлых душ!»
 
Ладно, если б не «вышла рожей»…
И не факт, что уже пора…
Войны, видимо, все похожи – 
слепы лучшие снайпера – 
 
им не важно кого на мушку,
если жизни медяк цена.
И не снимут с кого-то стружку – 
за стеною опять стена… 
 
Ухожу. Улечу повыше
всем, всем, всем и себе назло!
Здесь в краю снежно-пенных вишен
не особенно мне везло:
 
то случилась не та эпоха, 
то эпоха пошла на слом,
то банально стабильно плохо,
но стабильно цветёт шансон!..
 
Надоело! Лечу и точка!
Словно проданный самурай!..
До свидания оболочка,
здравствуй, солнце, нирвана, рай!
 
Рада новому горизонту.
Но в пятнистых степных снегах
окровавленный вижу контур,
и страшусь в нём узнать себя!.. 
 

* * *

А день, а день – сожжен дотла,
И ночь со мною говорит.
Я убираю со стола
Ту рукопись, что не горит.
 
И что-то сожжено дотла,
И ночь – над бездною карниз.
И снится мне Теночтитлан,
И сердце, вынутое из...
 
Откуда ты, Те-но-чти-тлан?
Какое чтение виной?
Я убираю со стола
Ту рукопись, что стала мной.
 
Читай, не бойся, между строк
Дождю молящийся ацтек.
Еще горячий кроветок.
Кровавый дождь. Алмазный снег.
 
Обсидиановая мгла.
Что эту жажду утолит?
Я убираю со стола
Ту рукопись, что не горит. 
 

СТИХОТВОРЕНИЕ В СТИЛЕ ФЭШН 

Какая разница, что было раньше?
Порою все – ни хорошо, ни плохо.
И жизнь – то раны и порезы «гранжа»,
То в нежное вельветовое «бохо»
 
Укутает. Баюкает так тихо,
И кормит сладко с ложечки зеркальной.
Но только, только, не будите лиха,
Оно и так свой час узнает тайный.
 
Не лучше ль, право, стразы и пайетки?
Татуировки, перья райской птицы?
Мон шер, как хрупко бытие поэтки
На гендерной сияющей границе.

Как хрупко все, бессмысленно, мгновенно.
Удушье, суета, дедлайн, усталость.
Вино со льдом. Глоток из Иппокрены.
Мон шер, кто знает, сколько мне осталось?
 
Карл! (Лагерфельд? )Ну где твои кораллы?
Винтажна осень. Мимолетно лето.
Истерты рифмы. Бархатны лекала.
И ранят землю каблуки – «стилеты». 

* * *  

Вечер перестает быть «томным»,
Он становится двухтомным, трехтомным,
Многотомным как Эфрон и Брокгауз.
Полон слов и ослепительных пауз.
 
Вечер перестает быть темным. 
Он сияет электричеством комнат,
Говорит на электрическом слэнге,
Перебрав все смысловые оттенки.
 
На жаргоне городского неона,
На «арго» из эсэмэсок смартфона,
На сияющей латинице WEBа
Объясняет мне, как пишется NEBO.
 
Иль расскажет что-нибудь про ZEMNOE.
Но не знаю, что случилось со мною.
Я гляжу в себя, но это не тема,
И не вижу ни огня, ни тотема.  

* * *  

Спорить с Небом – заплатить дороже.
Что бы там тебе ни говорили.
Был огнем под золотистой кожей,
Станешь горсткой говорящей пыли.
 
Странно или нет, уже не знаю.
Знаю только – не дано иного.
Но душа – забытая Даная-
От дождя проснется золотого. 

* * * 

«Писать письма – значит обнажаться перед призраками»...
Кафка «Письма к Милене»
 
Только ты разберешь этот почерк с готическим прошлым,
Только ты не устанешь от этих взлетающих строчек.
Я осмелюсь тебе написать и не быть осторожной
В обнаженье своих миражей и своих одиночеств.
 
На бумаге нежнее чем пепел появятся знаки,
Водяные как лилии, светлые как откровенье.
Стоит к светлым глазам поднести эту малость бумаги,
И забыть на минуту, что в замках живут привиденья... 

* * * 

«Разлучена с собой и с мыслью светлой, без коей мы – лишь 
 звери иль картины»...
 Шекспир, »Гамлет» 

И снова он пополнил галерею,
Где на картинах – ночь перед сожженьем.
И вновь она захлопнула скорее
Ту клетку, где металось отраженье.
 
И вот оно, в себе объединяя
Два образа мучительной разлуки,
Ключи от бестиария роняя.
Протягивало пепельные руки... 
 

ВИНСЕНТ 

Цветет подсолнух и рука горит,
Свеча Ван-Гога – классика безумья.
Мятежный воск космических обид,
Морская соль в безмерно ярком трюме.
 
Ушные раковины, жемчуга, ножи,
И кровь и плоть затронутой стихии.
Имеющий уста, да задрожит,
Представив хоть на миг рубцы сухие.
 
И в трепете, имеющий глаза
От глубины подобных сочетаний-
Где раны, там целительный бальзам,
Где рамы – там бессмертное метанье.

Где свет – там полновесные глотки
Подводного темнеющего бреда.
Где торжество холста – ожог руки,
Нарушившей условия обета. 

* * *  

Так алмазы живут в кимберлитовой мгле,
Или корни деревьев в зернистой земле.
Так и радуга спит, обращенная в снег,
По которому тихо идет человек.
 
Так и скалы ночуют в объятьях ветров,
А волхвы оставляют один из даров
Все тому же, кто вышел встречать снегопад
В кимберлитовой мгле, поглотившей закат.
 
Так и птицы навек улетают с земли,
Так рисует уход несравненный Дали.
Но деревья все пьют из подземных глубин.
И ушедший в закат остается один.  

* * *  

И стало быть, что-то еще стерпит бумага,
Но ничто уже не будет как прежде.
Я знаю, как проходить «Путь Сантьяго»
Вдоль балтийского побережья.
 
Небесный, призрачный Сантьяго де Компостелла,
Тяжелый посох или гирлянда мидий.
Я знаю как плакать, чтобы никто не видел.
Но пока улыбнусь. Тебе улыбнусь несмело.
 
Какая разница, янтарь или жемчуг в четках?
Слеза на щеке – прозрачная соль морская.
Ладья Святого Петра. Рыбацкая лодка.
Какое из слов сердце мое приласкает?
 
Сквозь жизнь твою я прохожу незримо.
По правую руку шумят ледяные волны.
Глаза мои прозрачны как взгляд пилигрима,
Когда он смотрит на небо в распятьях молний. 
 
Стрела на мокром песке. Прибрежная тина.
Маяк заброшенный. Розовый свет над водою.
Пусть каждый мой шаг станет сейчас звездою. 
Звездою. На Млечном Пути. Эль Камино. 

* * *  

Все эти древние штучки-
Поджигать корабли при помощи зеркала,
Писать на подметках имя врага,
И стирать его шаг за шагом.
 
Все эти древние радости-
Хоронить в амфорах с медом,
Бродить по лабиринтам,
И петь в ночь полнолуния.
 
Отчего же сегодня, скажи,
Мне приснилась вся эта древность?
Из перстня выпали камни,
И я, испугавшись, проснулась... 
 

Из цикла «Новая мифология» 

 

* * *  

Мы с тобой познакомились в странном кафе,
Где под стеклянным полом
Струилась подземная река,
Ласково отражая незримое,
А время звенело,
Будто монета для лодки Харона.
Два персональных мифа?
Двое из прошлых реинкарнаций?
Какая разница, как называть нас.
Просто пришло время встретиться и улыбнуться
Смутной улыбкой узнавания.
На мне было черное платье,
С переплетенными будто 
В кельтском узоре татуировки
Ослепительно-белыми розами.
Плечи были открыты,
И нечто вечное чудилось
В бликах на обнаженной плоти.
«Цирцея», – сказала мне как-то подруга,
Насмешливо и все же любуясь,
Когда я подняла волосы,
Примеряя какое-то украшенье.
А ты, Одиссей, за время странствий
Ставший похожим на удачливого корсара,
В черной коже и ловко «порезанных» джинсах,
Верящий в свой криминальный фатум,
Говорящий на бесподобном «арго»...
Ты поднял бокал. Мы встретились взглядами,
Будто бы на мгновение сомкнулись прошлым.
Я ощутила металлический вкус Алькатраса,
А ты чуть отшатнулся от пепельной тени Танатоса,
Тихо скользящей за мною. Но это не страшно,
Ибо потом, конечно, был Эрос –
Наивный, горячечный и сладострастный.