* * *  

как выйдешь на шаткий мостик оденешь на лоб повязку
раскланяешься с бандитом покосишься на икарус 
и слов-то уже не вспомнить не то чтобы стих и сказку
направо посмотришь детство налево посмотришь старость
 
а дальше река Немышля сплошные мальки да тина 
оборванная тарзанка зелёный песок под пяткой 
больницы дома культуры эмблемы из паутины 
завхозы в плащах и куртках танцующие утята 
 
а дальше Бавария-Нова убогие трёхэтажки 
засохшие акварели не начатые тетради 
избушка на курьих ножках парнишка в цветной рубашке 
дворы огороды погреб фамилии на ограде
 
а дальше завод турбинный строенья начала века 
но впору остановиться ничто под мостом не ново 
хожу с фонарём по парку как будто ищу человека
смеётся начало века не спрашиваю какого  
 

* * *  

на торезском полигоне ни души
если хочешь перед смертью подыши
 
вот девчушка с телефоном в рюкзаке 
нержавеющий браслетик на руке
 
вот профессор он седой не по годам
не вернётся бедолага в амстердам
 
строгий дядя проверяет паспорта
в чёрной прорези гнездится пустота
 
диким полем обернулся полигон
пассажиры оказались без имён 

* * *  

он говорил
совсем разрушен
но как-то гордо без слезы 
мы снова будем жить на суше 
чужой угадывать язык 
 
делить на слоги и на строки 
узор разглядывать сквозь лёд
взойдут убогие постройки 
трава сквозь камень прорастёт 
 
набухнут под коростой вены
созреет новое вино 
промолвит голос довоенный 
сними шинель взгляни на дно
 
стань пеплом во взрывной воронке 
сойди с порезом на руке 
на незнакомой остановке 
со словарями в рюкзаке

* * *  

Снаружи холоднее, чем внутри.
Едва остепенившись, я на три
экзамен сдам и письменный, и устный.
Сосед соринки вытянет из глаз.
И я ему шепну, что родилась
в каком-то невозможном захолустье;
 
Что помню жизнь как утренний подъём, 
как первого конспекта окоём, 
как слоган в опостылевшей рекламе.
Куда-то убегает объектив.
Лежит сосед, затылок обхватив
шершавыми, что твой наждак, руками.
 
Шумит на кухне незакрытый кран.
Стоит пустой театр Батаклан.
Ещё немного – и начнётся действо. 
Покуда в зале не погасят свет, 
мы сохраняем память, как скелет,
и номерок в кармане – чтоб одеться. 
 

* * *  

комната не сгорела птичка не умерла 
выглянешь из подвала света хоть отбавляй
сгорбленные пейзажи кладбище у двора
плачет на остановке глупая Лореляй
 
палочку поднимает уличный дирижёр
здесь тебе не Тангейзер и котелок сними 
вытащи бутоньерку вспомни куда пришёл 
бредит под одеялом уличная Мими
 
тёмные коридоры длинные номера 
тронется эскалатор не отыскать перил 
комната не сгорела птичка не умерла
город куда прибуду может быть не Берлин 
 

* * *  

швейцарские поселения синева
озера сонная голова 
запах кофейных зёрен зелёный дым
сколько б не прожил выглядишь молодым
 
старинное расписание Невшатель 
провод розетка брошенная постель 
если чего не долечил – лечи 
будешь съезжать Марте оставь ключи
 
аллея красная лавка кусок горы 
тянет сказать я из такой дыры 
но каменеет голос бегут слова 
швейцарские поселения синева 

* * *  

как мало в книге понять дано 
видать не книга она палёнка 
и то что пишет Господь на плёнку
всего лишь горький экстракт кино
кино где норму произвели
час дня объявлена пересменка
 
а он сидит за кирпичной стенкой 
добыв монеты из-под земли
какой-то хлам дармовой жетон 
клочок газеты засохший пряник 
ключи брелок но скажите прямо
кому он нужен в своём пальто 
больной небритый спина дугой 
как будто кто поменял местами 
творца и тварь покурить оставим 
я в землю лягу придёт другой  

I

* * * 

всё дальше пустыня гоби от наших с тобою лун, 
всё явственней переходы в подземные миражи. 
кружить по оси – привычней, и только мальчишка-гунн 
вдруг в генном плену очнётся, и вмиг от скупой межи 
(кусочка земли с обличьем забытого нами дня) 
помчится на запад шумно. вернётся ли он на юг? 
где краскам давно под солнцем приказано не линять, 
где чувствам не отозваться на хор… нет, на общий звук – 
торговцев и гастарбайтеров, как вестников чёрных зим. 
но… впрочем, с тобой придумали мы – чёрные покрова, 
для скрытия всеусталости, которой болеет мим, 
для совести, выступающей за равные с ним права…  
 

* * *  

и когда марсельезу играет нам ветер на крыше, 
и когда из морских одиночеств – скользящая манта 
колыбельную нам напевает под вечер – мы дышим, 
машинально листая в себе философию канта. 
но с ладоней деревьев срываются тёплые слёзы 
в кистепёрую память, пленённую в соке клепсидры. 
до мгновения этого все виноградные лозы 
нам казались забытыми в плоскости старой палитры. 
до мгновения… рядом зашлись в астматическом кашле, 
сигаретную проседь на лбах поправляя – народы. 
сколько их в наших клетках – глядят на просторные пашни, 
примеряя, как платья, ещё не рожденные хорды. 
 
 

* * *   

звери и птицы бьются под панцирем наших тел, 
лапами – на зеро – чтобы услышать нас, 
не попирая Азъ и законы небесных дел, 
знающих объектив – вписанных в рыбий глаз. 
звери и птицы, сколько продлится ваш плен? 
сколько вершин достичь нам вместе и врозь? 
скольких из вас увидел в себе гуинплен, 
скольких не видим мы, проживая вскользь… 
в мрачном кругу безволия, в стенах своих квартир 
блеклый последыш памяти высушен, но живёт. 
слышит – компрачикосы рожают, рожают в мир 
каменных истуканов из озера чермных вод. 

* * *   

дороги, дороги, пути – от покоя до битвы… 
начало берут из сердечного ритма и вьются 
от локона страсти до вязи безмолвной молитвы – 
к большим кулакам, что сжимает на площади нунций. 
зовут нас к заутрене – кто? голоса безымянны. 
но бритва оккама готова к работе, как прежде – 
из абрисов тел, отражающих тени в туманы, 
срезает слоями ненужное – слишком небрежно. 
дороги, дороги… проснутся ли в нас далай-лама, 
кричащий во сне инквизитор, седой герменевтик? 
срезает, срезает ненужное бритва оккама, 
пока золотые телята купаются в нефти… 
 

II
 

* * *   

дни замерзают от ветра, когда их считают. 
дни соляными столбами стоят у дорог – 
по номерам и по датам. тропинка витая 
кажется длинной, и долгим – пожизненный срок. 
в гуще туманов – лишь тень фиолетовых крыльев. 
гулко стучит по вискам водяной метроном. 
хочешь колумбом ты быть? и в далёкой севилье 
ты побываешь однажды… в обличье ином. 
встретишь в соборе того, кто антверпенской розой 
звал чью-то душу, лаская холодный кристалл… 
судьбы свои назовёте скучнейшею прозой, 
вслух рассуждая: кто больше от жизни устал.  
 

* * *   

хочешь ты быть отражением генриха крамера? 
тело желанное в огненных струях топить? 
женщины тело нагое – в тюремную камеру 
бросить, как куклу, срезая бесовскую нить? 
плоть истязая, молитву шептать у покойницы 
с тонкими пальцами, ранее чувственным ртом? 
зная подспудно, что сила божественной вольницы 
не в энтропии безумья. но правит фантом – 
спит милосердие… разум – в порыве величия, 
тени сомнения в полдень исходят «на нет»… 
«праведник крамер» карает во имя приличия? – 
жертвенной кровью питает свой истинный цвет. 

* * *   

травы безропотно жухнут по воле Ярила… 
ночи – подлунные сводни – знакомят со страхом. 
думаешь, где-то лилит на мгновенье явила 
будущих демонов над человеческим прахом. 
и, уменьшая величье космических лоций, 
и, умножая без меры количество бедствий, 
вдруг забываешь согласье своё с песталоцци, 
сердцебиенье снижая лекарственным средством. 
яркими снами – в небесных полях персеиды, 
но алфавит их писаний тебе не по силам. 
молвишь: «за что?», проклиная лихие планиды, 
с тайной надеждой на чёрта и… божию милость.  
 

* * *   

пляшет махаон над уснувшей троей, 
жёлтый, чёрный цвет в красной бузине… 
веришь или нет – смерть тебя не тронет? 
видишь или нет – кровь свою в вине? 
порохом войны щели конопатят – 
в замках и дворцах. молкнут небеси. 
слышишь шёпот, там… в самой бедной хате: 
«Матерь Божия, сыновей спаси…»? 
слышишь, как скрипит мир седой, но зыбкий, 
ветру дань свою выплатив сполна? 
дни несут в рассвет прошлого ошибки 
с привкусом земли, свежего вина… 
 

III
 

* * *   

… и только робкий взгляд со дна первооснов – 
из створок бытия, улиточной одежды, 
скользнёт по облакам. над чашами весов 
оформится в мечту, но… обнулится – между 
золою и огнём. лишь памяти глагол – 
любить! тебя любить, как встарь, и не иначе, 
спешит из сердца ввысь – в заоблачный подол, 
туда, где вёсны все, несбыточные, плачут 
капелью давних снов, в которых нам с тобой 
дано с избытком встреч и нежности избытком. 
с беспамятства, с нуля – безмолвною рабой 
иду на голос твой. но холодно и зыбко… 

* * *   

колюч терновник, острые шипы – 
табу для смертных или блажь природы? 
безвинные свидетели волшбы, 
скрепившей одиночества на годы? 
я – не изольда, но… к тебе иду, 
ты – не тристан, но голос полон страсти. 
так птицы устремляются к гнезду, 
когда один закон над ними властен – 
экстаз. он предрекает долгий путь, 
но, может быть, короткий, быстротечный. 
в миг сладости – где праведная суть? 
где снадобье, которым страсть залечат?  
 

* * *   

был светлым день. на вспаханное поле 
из клюва птицы выпало зерно. 
но ты молчал. ты – в лунном ореоле 
искал всех бед злосчастное звено. 
клинком трофейным – вёл по изголовью, 
где след от нашей встречи не остыл, 
хранитель твой с великою любовью 
в который раз гасил безумный пыл… 
но ветер бездны, чёрный и спесивый, 
из тонких стрел неверия и лжи, 
по капле – в кровь твою, несуетливо, 
всегда вливал ночные миражи.  
 

* * *   

из сотен дорог, где могли бы мы встретиться снова, 
из разных сюжетов – наивных, банальных и вечных, 
ты выбрал ущелье, где меркнет от слабости слово, 
где гаснут лампады и не загораются свечи. 
я слышала крик твой, звенящий от злого бессилья, 
свинцовые осы садились на плечи и темя … 
и голос – другой, в вышине: «…и в далёкой севилье 
ты будешь однажды …но вовсе не здесь и не с теми…». 
а после – кружил хоровод умирающих вёсен. 
сезонная пыль и туманы, дожди, снегопады… 
одно неизменно – над тёмными пиками сосен 
любовью светилась моя огневая лампада. 
 

IV
 

* * *   

…это вселенский клевер ищет земной воды, 
смешанной с лепестками памяти человечьей. 
выйдешь, дитя, из лона – в мареве лебеды 
колос ржаной и тёплый лунным мечом засвечен. 
выйдешь… где сильный предок, боль суеты изжив, 
стал отраженьем мифа на рукавах столетий. 
хрупкое сердце бьётся – сколько в нём скрыто лжи… 
или за ложь и правду мифы давно в ответе? 
в узких ладонях века – жизней людских не счесть. 
вхожи в телесный омут жидкости, соль, металлы, 
но… если сердцу больно, значит, ты точно есть, 
сколько бы снов не видел ты – о цветах валгаллы.  
 

* * *   

чтобы от боли зажглись в небесах иммортели, 
целился вольный стрелок в синеоблачный остров. 
стрелы летели на солнечный свет, и летели. 
блики янтарной степи – в наконечниках острых… 
было ли, не было… знает колчан опустевший. 
но, где хранится колчан, неизвестно поныне. 
только сквозь время, в душе, может быть, обрусевшей, 
бьющейся птицей затравленной, в чьём-нибудь сыне, 
давняя память начертит мишень-недотрогу 
в непостижимом умом перелётном пространстве… 
и мальчуган, жёлтой краской рисуя дорогу, 
скажет: бессмертники всюду, где есть постоянство… 
 

* * *   

беззвучная царила пустота
на расстоянье в тысячи парсеков,
глотая сон с немотного листа,
но собирая числа по сусекам –
в единый слог… на плоскости монет
не увидать первоначальных формул, 
где равновесны атом – и ранет…
где братьев обнуляют – каин… ромул… 
не просчитать, насколько заряжён
один обол и квант души харона,
когда шестёрка лезет на рожон,
нацелясь на имперскую корону, 
как много дней заложено в реестр
болезней, страха и хмельной тревоги…
в культурный слой давно впечатан крест
природных истин и – духовный подвиг.
тук-тук… долбят дожди в земную плешь.
число дождинок, кратное сюжетам. 
их суть – вино девических надежд,
химерный дух – на городских манжетах,
и сотни правд на лезвии войны,
сыновий хор, подобный камнепаду,
и женщины… рождающие сны,
где боль любви сжигается в лампадах.

Глава 1 

Если встать против солнца, Площадь наместника кажется совершенно безлюдной. Повернувшись направо, видишь за перекрестком тяжелый двухэтажный автолет-гармошку, что, вздохнув, выползает на площадь, тяжело покачивая боками на высоте двух сажень. Завернув на улицу Молодости, что в карауле небоскребов неспешно спускается к гавани, автолет останавливается, открывает двери и засыпает у входа в величественное здание. Фасад Дома наместника обрамлен дюжиной дорийских колонн черного камня, подпирающих скромный известняковый педимент. Чугунный двухглавый орел, пришпиленный булавками уездных гербов к фасаду, восседает на верхушке тупоугольного треугольника, придавая зданию сходство с курятником. В сведенных судорогой лапах орел держит лучащиеся золотыми искрами скипетр и державу метрополии, Великой и Протяженной России. Утреннее солнце заигрывает с символами власти, перемигиваясь с вездесущими системами наблюдения.

Площадь перед зданием убрана квадратами гранитных черно-белых плит, перечеркнутыми тенями от фонарных столбов, дорожных указателей и флагштоков с выгоревшими на солнце, бледно-розовыми полотнищами. За шахматным полем плит, в каменных вазонах благоухают анютины глазки, фиалки и солнцецветы, фиолетово-желтыми восклицательными знаками, завершающие оконечности площади. 

Фасеточные глаза небоскребов, нависших над историческим местом, не снисходят до цветового великолепия, но всматриваются друг в друга. Темные зеркала Министерства здорового досуга отражаются в прозрачно-голубых панелях Центра всенародных сообщений, в которые вглядываются полотна Министерства здорового досуга.

По плиткам легкими шахматными фигурами семенят чайки, заглядывая в глаза прохожим в надежде на сострадание. У чаек изогнутые книзу клювы и круглые, обведенные красным, глаза. Двое мальчишек, лет четырех и пяти, с белыми нашивками домашнего воспитания, разъезжают по площади на двухколесных каталках, стараясь поймать ускользающих от них птиц. За клумбой, в тени конопляного навеса, пьет чай мать мальчишек, одетая в национальную южноросскую одежду в ромбах малиновых и голубых узоров. Когда она поднимает ко рту чашку, монеты в ее косичках тихонько звенят. С ней за столом подруга, в платье, едва прикрывающем загорелые бедра, и декоративной жилетке на пуговицах, моргающих в готовности распахнуться на груди, как только того потребует новорожденная, лежащая под кисеей в коляске. Сквозь подрагивающие ресницы младенец всматривается в день настоящий, готовясь жить в завтрашнем. Младенец, на мгновение останавливающий взгляд на прохожих, единственный переносит в будущее пыльцу их присутствия на этой земле. 

Солнце поднимается выше над зданием, и площадь закипает прохожими, вольно фланирующими или в спешке пробирающимися по ее черно-белым квадратам. Кто-то останавливается, прорастает за столиком рабочей столовой. Четверо служащих мануфактуры выбрались на перемену на площадь, чтобы съесть лапшу с мидиями, пролистывая утренние сообщения виты. Как и поглощение завтрака, процесс перехода информации из общественного организма в личный происходит бесшумно и быстро.

Девушка, в малиновой юбке колоколом и черном джемпере без рукавов, пьет воду из фонтанчика. Другая, с вещмешком на плече, в обтягивающем ультрамариновом комбинезоне, завершающемся розовыми оборками и лимонным, размером с дыню, бантом на коротких волосах, крашенных в прекрасный противоестественный цвет, остановилась неподалеку, увлеченная разговором. Одной рукой она придерживает чемодан, трусливо жмущийся к лодыжке, а другой теребит волосы, то приглаживая их под ленту, то накручивая на палец. Группа юношей в белых шортах и пропитанных потом майках пересекает площадь наискосок, распугивая чаек, откликающихся на вторжение резкими криками. 

Широко шагая в плоских бежевых туфлях на платформе, проходит по опустевшей площади женщина с завитыми, напомаженными и уложенными крупными кудрями волосами. На ней очки в круглой оправе, платье в горошек, в руке кожаная бордовая сумка, на ногтях лак того же тона. Женщина ныряет в сумрак здания, носящего имя Дома наместника, хотя ни один наместник не посещал Югороссию уже в течение десятилетий. Сегодня здесь народные комнаты, библиотека, музей первых поселенцев, гордый коллекцией карт континента в масштабах от десяти тысяч к одному до одного к десяти.

Пока мы рассматривали окрестности, автолет успел свернуть к гавани, миновать пристань, нырнуть под эскаладой городских магнитостанций, управляющих движением с одной стороны залива к другой, и полететь вдоль линии воды над конусами араукарий, растущих в новоуральском ботаническом саду. В тени каменного подбрюшия магнито­станций расположены справочные киоски. Здесь же бродят помощники командировочных, готовые предоставить услуги любому, не способному или не желающему воспользоваться путеглазом. Сегодняшним утром их услуги еще никем не были востребованы, и на лицах проводников проступает то же выражение, что и у чаек. У перил мола сидит оборванец, голые ноги в пыли, вылинявшая, когда-то черная рубашка заправлена в узкие брюки учащегося, цыганские волосы схвачены в хвост. Он листает читалку, изредка отпивая воду из картонного пакета. День становится жарче с каждой минутой. 

Здесь не пахнет морем, но столбы пристани проросли мелкими мидиями. Несмотря на близость ботанического сада с магнолиями и джакарандами, запах цветов не чувствуется, только ощущение свежести плывет в воздухе – ощущение молодости травы и силы пальм, примостившихся рядом с тумбами с объявлениями о воскресном концерте цирковой труппы под руководством всемирно известного фокусника Иоанна Рахметова, о лекции о Великих пирамидах путешественника и естествоиспытателя Гумилева (внука), о свето-музыкальной симфонии Скрябина, исполняемой здесь же, над вечерними волнами, под Башней Советов. 

В воздухе плывут ароматы бубликов и эвкалиптового чая, мешаясь с криками чаек и песней «Прощание славянки», которую военно-морской оркестр играет вслед широкогрудому прогулочному катеру «Витязь Святогор», только что покинувшему пристань. За усеянными мидиями столбами пена вскипает и закручивается в водовороты. На катере трудовой коллектив фабрики «Морозко», отработав ночную смену, возвращается на северный берег, по койкам рабочего общежития. Чайка провожает катер разочарованным взглядом, восседая на свае с табличкой «Кормить птиц запрещается! Штраф 3 руб». Рабочие фабрики «Заря коммунизма» идут вдоль пирса, оставляя по правую руку ряд однотипных, в десять этажей гостиниц для командировочных, построенных в модном пятьдесят лет назад «полезно-прекрасном» стиле: убранные решетками балконы, солидные стены, растущие к обязательной пене садов на крышах. Фасад гостиниц разлинован снизу тяжелыми колоннами, в тени портика проходит воображаемое представление гастролирующих циркачей. Прохожие вежливо огибают выступающих или останавливаются поглазеть на скачущих на солнцепеке артистов. Только молодые бегуны, издавна недолюбливающие циркачей, прорезают их на ходу насквозь, не давая изображениям шанса увернуться. 

Земля вдоль гостиниц забрана в те же квадраты темных и светлых плит. Пальмы довольствуются прямоугольниками наполненной щебнем и скрепленной натуральным клеем земли, вырезанными изредка в плоскости набережной. На оконечности мола – столовая, изображающая избушку на курьих ножках. В пятницу здесь шумно и многоцветно, гуляют отдыхающие, дети галдят, требуя мороженое и свежие бублики, а сейчас только чайки кричат, перепутав дни и надеясь на случайного доброхота.

Впрочем, одна группа детей все же вышагивает по квадратикам набережной, но и они не интересуются сладостями. Прежде чем ослепить линзы камер наблюдения, солнечные лучи наискосок ложатся на воду, отражаются от оборок волн и пересчитывают детей по панамкам пока они, держать за перила, спускаются по лестнице к прогулочному катеру. Свет пробегает по рифленым ступенькам, ботинкам с плоскими каблуками, белым гольфам, коленкам, шортам и плиссированным юбкам, белым футболкам, красным галстукам вокруг тонких шей, красным бантам в девичьих косичках, красным беретам на головах. 

Луч света срывает пелену и с глаз читателя, и он начинает различать прежде недоступные ему данные с личных информационных окон, окружающих людей, животных, предметы. Над головами детей теперь читается надпись: «Младшая грамматическая школа имени комсомольца-героя Есенина, третий класс, присутствуют все учащиеся. Ознакомительная поездка вокруг Башни Советов. Ответственные: Геранья Воробьева и Дарья Щукаранская». Две молодые учительницы, те самые товарищи Воробьева, двадцать один год, и Щукаранская, двадцать лет, следят за порядком, направляя детей в лодку, прячущуюся за стеной мола: «Катер 894-АЛ, зафрахтован на час для обзорной экскурсии по заливу». Дарья успевает поглядеться в искрящееся солнечными бликами зеркало у начала лестницы и показать язык штатному наблюдателю. 

Этот жест замечает, усмехаясь про себя, Александр Рудольфович Несумайко, девяносто два года, проф высшего разряда, информатик. В настоящий момент он проходит по набережной в сопровождении супруги Марты Матвеевны, натурализированный механик, тридцать девять лет, домохозяйки, под одну руку, и Милены Харламовой, возраст не указан, журналист, под другую. На профессоре свободные льняные брюки и светлая рубашка с длинными рукавами, частное производство. Он оживленно беседует с Харламовой, успевая обмениваться личными данными с идущими навстречу прохожими, в то время как Марта Матвеевна, брючный костюм индивидуального пошива, туфли фабрики «Большевичка», золотая цепочка, кольцо с опалами в бриллиантовой обрамлении на пальце правой руки, рассеянно улыбается, не принимая участия в разговоре. 

Доиграв «Прощание славянки», оркестр принимается за «По Дону гуляет». Маргарита Киримова, ноль лет восемь месяцев, привита в соответствии с возрастом, просыпается и начинает плакать, и ее мать, Елена Расторгуева, семнадцать лет, диплом раннего ухода и воспитания высшей категории, прощается с подругой, поднимается из-за стола и катит коляску прочь от пугающих звуков. 

У свода моста магнитостанции стоит лошадь, в цветных бантах и лентах, запряженная в пустую карету. На козлах сидит Карл Кислаков, сорок пять лет, работник по общественному договору. На нем картуз с розой, атласная рубашка и черные брюки, заправленные в смазанные салом сапоги. Он рассылает вокруг предложения прокатиться по историческому центру города в наземной карете, без необов. Объявления повисают забытыми воздушными шариками над крупом лошади. Лошадь не обращает внимания ни на скользящие мимо летательные средства, прочерчивающие полосы в слепящем солнечными брызгами небе. Она прядет ушами, когда выцветающие шарики объявлений спускаются ей на шею.

Камера взлетает над поверхностью воды, взмывает ввысь у самого величественного монумента города и континента – Башни Советов. Взгляд наблюдателя оставляет залив, прохожих, лодку, зацепляя в последний момент, в дальнем углу, как Икара на картине Брейгеля, молодого человека – Антона Герасимова, девятнадцати лет, выпускника Университета дружбы народов, направляющегося к месту прохождения службы. Антона сопровождает память о матери, Елене Герасимовой, двадцать восемь лет, окончившей исходную жизнь девять лет назад. 

Наблюдатель прикрывает глаза. Окна наблюдения – единственный источник света в его комнате. Ослепленные солнечным полднем глаза не различают границ тьмы, заполнившей пространство вместе с терпким травяным запахом. Тишину разбивает только дыхание наблюдателя, да еще присвист, с которым он всасывает травяной отвар. Волосы наблюдателя спускаются сзади на шею, плечи опущены. 

Глава 2

Евгения Павловна прихватила полотенцем задранную, как дворняжий хвост, ручку чайника, налила свежевскипевшую, скворчащую воду в чашку. Она уже бросила, попросту, для себя одной без церемоний, щепотку сухих эвкалиптовых листьев. Поправив прядь седых волос, Евгения Павловна уселась за стол темного дерева, от которого отпочковались четыре гриба-стула, словно семейное дерево, разродившееся поганками в отсутствии здоровых или срубленных в прошлом ветвей.Евгения Павловна, числящая себя одной из этих поганок, хилая поросль сложносплетенного корня, вздохнула и открыла карманную читалку. Она работала по старинке, считывая тексты с плоского экрана и внося изменения, дотрагиваясь до нужного места. На работе косо смотрели на нее за старомодность. Директор уже намекал, что техническая отсталость идет вразрез с обучением молодого поколения и просил – пока только просил – пройти наконец курсы повышения квалификации. 

Ну и пусть, думала Евгения Павловна, прихлебывая чай. Надоест – пусть увольняют. Ей уже стукнуло восемьдесят пять, за место она не держится, не понравится – уйдет на пенсию. Станет разводить кактусы, у нее прекрасно получается, сама как кактус, усмехнулась она, вот и растения с ней ладят. Да ладно тебе, оборвала она себя – тебя и коллеги уважают, и дети. Может, не сразу, но через пару лет выпускники начинают навещать ее, пьют с ней чай и рассказывают, чем занимаются. Нет, остановилась она – не будут будущие выпускники говорить с ней, если она сейчас не проверит их домашние задания!

Может, в самом деле, пора на пенсию. Привычная процедура проверки сочинений стала ее утомлять. Все стало ее утомлять. Евгения Павловна еще раз вздохнула и открыла альбом. Коли настроение такое грустное, начнет она с работы Васеньки-Василька, ее любимчика. Как это ни противоречило школьным правилам, у Евгении Павловны всегда заводились в классе избранные обласканные детки. 

Васенька, как всегда, постарался: 

Сочинение Василия Добролюбова. О картине «Падение Икара» Питера Брейгеля.

Евгения Павловна вздохнула еще раз, поправила название картины: «Пейзаж с падением Икара» по всему тексту и продолжила чтение:

Великий фламандский художник Брейгель создал свой шедевр «Пейзаж с падением Икара» в 1556 году в Антверпене. Это одна из картин Брейгеля о старинной греческой мифологии. По древнегреческому мифу Икар был сыном мастера Дедала, который смастерил крылья. Он дал крылья сыну Икару, но тот поднялся слишком высоко. Тогда солнце растопило воск, который держал крылья, они рассыпались. А Икар упал в море и умер. Так миф предостерегает человека от попытки подняться выше предела и от неразумного использования техники.  

Когда зритель узнает название картины, он сразу обращает взгляд на небо, но не может отыскать Икара – там только закатное солнце. Ниже расположено море со скалами и парусными кораблями, еще ниже – земля с камнями и зеленью. На земле заметны три человека: пахарь пашет поле, пастух присматривает за овечьим стадом, рыбак вытягивает нить с поплавком и рыбой. Образованный зритель сразу вспоминает строки древнеримского поэта Овидия из поэмы «Метаморфозы»:

Каждый, увидевший их, рыбак ли с дрожащей удою, 

Или с дубиной пастух, иль пахарь, на плуг приналегший, –

Все столбенели и их, проносящихся вольно по небу, 

За неземных принимали богов.

Евгения Павловна улыбнулась. Молодец, слушал ее внимательно, скопировал цитату.

Осматривая картину, зритель наконец различает Икара в виде ног, вокруг которых встают брызги воды. Затем зритель может поискать все остальное, хотя оно уже пропало в воде. Теперь, зная, куда смотреть, можно разглядеть даже отдельные перья, которые распространяет вокруг ветер. Пастух, пахарь и рыбак не замечают Икара, потому что после того, как он вольно пронесся по небу, Икар преодолел не только звуковой, но и зрительный барьер – он перестал быть видимым для человеческого глаза. Не случайно к нему не поворачиваются взглядом не только люди, но и животные: овцы, собака, лошадь… Когда Икар поднимается выше человеческого предела к солнцу, он действует уже на древнегреческом божественном уровне. Его падение остается невидимым для людей внизу. Поэтому они не обращают на него внимания, даже когда он плюхается в воду прямо перед их носами. 

Евгения Павловна поправила простонародное «плюхается» на «падает». Остальную стилистику она не стала менять, выражение собственных мыслей она ценила выше гладкости письма.

Это уже не Икар, не человек, как они, но небесный объект. Это теперь камень, который падает с небес. Камень не вредит их посевам, их овцам, их рыбе, и потому люди не обращают на него внимания. 

Таким образом Брейгель разделяет мифологические истории о древнегреческих богах и героях от обычной жизни людей. Люди освоили ремесла и покорили пространство, не с помощью крыльев, но кораблей с парусами, как на картине. Боги с героями и их дела находятся от них далеко, даже в другом измерении. Даже когда их миры пересекаются, они незаметны и неинтересны человеку, который самостоятельно открывает мир. У Икара нет будущего, а у людей – есть.

Евгения Павловна закрыла сочинение и вывела учительское заключение: изучение материалов по теме – плюс, интересная самостоятельная трактовка – плюс, стилистическая небрежность – минус. Оценка: четыре.

Следующей в папке была работа Михаила Лазутина, старательного мальчика с расположенностью скорее к точным, нежели к гуманитарным предметам:

Питер Брейгель, позже названный Старшим, в противоположность его сыну, также Питеру Брейгелю, но Младшему, носил прозвище Простецкий, или Мужицкий. В прозвище отразилось происхождение Брейгеля. Он произошел из крестьянской семьи, которая жила в маленькой деревне Брейгель. Где находилась эта деревня, современному искусству неизвестно. В молодости Питер пришел в город Антверпен и поступил в услужение и обучение к художнику Питеру Куку ванн Альсту. В двадцать пять лет Питер был принят в антверпенскую гильдию Святого Луки. Это означало его профессиональное достижение и признание как художника – как справка о высшем образовании. В следующем году Питер поехал в Италию, чтобы обучиться живописи у итальянских художников и посмотреть иной мир. Через год он завершил обучение и вернулся в Антверпен. Там он женился на Марии ванн Альст, дочери Питера Кука ванн Альста. В сорок один год Питер с семьей переселился в Брюссель и в сорок четыре года умер в Брюсселе. Картину «Падающий Икар» Питер Брейгель нарисовал в возрасте двадцати восьми лет. 

Евгения Павловна улыбнулась. Хороший мальчик, что-то он понял из перечисления цифр, имен и дат, а больше ему не нужно. Оценка «тройка» адекватна потребностям Михаила в познании прекрасного и достаточна для аттестации.

Работа Миколы Петренко. Этот мальчик – гуманитарий, философ, причем самоучка, записался на занятия из родительского села в Голубых горах, и читает, читает... Самостоятельный ученик, вздохнула Евгения Павловна, обо всем имеет собственное мнение.

Самое яркое пятно на картине «Пейзаж с падением Икара» – алый рукав пахаря в центре полотна. По диагонали от него расположено огненное солнце, спускающееся в море. Шар солнца огромен и горяч, но странно не оставляет отсветов на глади воды. Что после этого удивляться, что падение Икара, как его ни понимай – герой или дурак, не оставляет следа в жизни людей. 

Есть притворство в том, насколько они не замечают его гибели: пахарь, как будто даже нарочно, склонил голову к земле, пастух, наоборот, задрал голову к небу, но ровно в противоположном направлении, а рыбак и вовсе находится в нескольких метрах от места падения Икара и смотрит прямо на него, но занят и тоже не реагирует. 

А если взглянуть на воду, она невозмутима: как не отзывалась на величественный закат, так не отзывается и на падение Икара. Волны бьются в прибрежных камнях. Рябь на воде не изменилась бы, если б никаких задранных ног из нее не торчало. 

Икар смешон – с его задранными пятками. Но смех – хоть какая-то реакция. Свидетели же падения не уделяют ему и смешка. Жизнь продолжается так же, как текла до того – вращаются колеса пахаря Сатора – по загадочному древнему стиху: «SatorArepotenetoperarotas». Этот пахарь – центральная фигура картины. Он отражается в солнце, которое есть божество круговращения дней. Пахарь представляет собой торжество человека над природой – он кормит людей. Тогда рыбак – это Посейдон, повелитель морей, а пастух – ловит пропавших овец, как Аид ловит души умерших. Вспоминаются строки Овидия: 

Каждый, увидевший их, рыбак ли с дрожащей удою, 

Или с дубиной пастух, иль пахарь, на плуг приналегший, – 

Все столбенели и их, проносящихся вольно по небу, 

За неземных принимали богов.

Происходит совсем наоборот – божества стоят на земле, в то время как выскочка, глупец-самозванец, ползет по небесному куполу к светилу. 

Рожденный ползать – упадет, потому что колеса Сатора неудержимы. И пусть куропатка, в которую боги обратили жертву, убитую недоизобретателем Дедалом, единственная замечает падение его сына. Так круг замыкается. Смерть порождает смерть, божественное правосудие и возмездие состоятся, человек погибнет. Покарав, боги утрачивают интерес к этому человеку.

Продолжается жизнь – плывет корабль, по склонам растет трава и оливы, овцы поедают траву, люди бросают семена в землю. Взойдет солнце, вырастет хлеб, в волне заплещется рыба, вращаются все колеса. Картина называется «Пейзаж с падением Икара», но Икар это только единичный эпизод в истории людей. Он запоминается нелепостью, ногами, торчащими из воды. А потом все его забыли.

Похоже, Овидия они все запомнили, кивнула Евгения Павловна. Что ж, за оригинальность интерпретации можно и пятерку поставить. 

Сочинения Ларисы Казанцевой.

В картине П.Брейгеля «Пейзаж с падением Икара» (1558 по п.л.) поражает взгляд художника на мир – сверху, как бы с высоты птичьего полета. Художник поднимается и приподнимает зрителя над сюжетом, охватывает взглядом все происходящее, которое отдельные персонажи не способны осознать. При этом мир каждого из персонажей картины подробен и насыщен событиями. На переднем плане, и на самой высокой плоскости рисунка, пахарь в парадной красной рубашке следует за лошадью, он пашет землю. Он переворачивает пласты молодой травы в рыжую глину. На следующей площадке пастух с его собакой заслушались птиц на дереве, в то время как овцы мирно пасутся вокруг. Ниже пастуха – рыбак согнулся над водой, что-то помешивая в море, как кухарка в кастрюле с супом. Над головой рыбака, наблюдая за его действиями, на ветке сидит куропатка. 

Наконец, на следующем плане зритель видит ноги упавшего Икара, но не задерживается на них, потому что следом, на том же уровне моря плывет большой парусник. Корабль только выходит из бухты, и ветер изо всех сил надувает его паруса. Зритель большее внимание уделяет кораблю, который отправляется в далекое странствие, из которого он привезет сокровища иных земель. 

Далее взгляд следует к другим кораблям в заливе, шхунам рыбаков и кораблям мореплавателей, следующим по своим делам, а также к городу на дальней стороне бухты, с белыми крепостными стенами и высокими домами. За стенами города множество людей – правителей, воинов, ученых, ремесленников, торговцев. Все они заняты. Мир живет, смотрит вперед, каждый его участник находится на своем месте, пахарь пашет, птица поет, матрос выполняет команды капитана. 

Икар, попытавшийся нарушить законы мироустройства, уже исчез, незамеченный ими. Не прогресс он нес, не открытие, но попытку обмануть природу. Это был не полет, но отмычка полета. В мире, двигающемся в соответствии с законом, ему нет места, и о его смерти никто не сожалеет. Никто, честно говоря, ее и не заметил. 

Евгения Павловна покачала головой: «Тройка – за жестокосердие». Девочки могут быть такими жестокими, когда решат, что поступают правильно. Если это не остановить – теми же плохими оценками, девочки же стремятся в отличницы, всегда в отличницы – можно получить фанатичное чудовище. Евгения Павловна сделала пометку для себя – присмотреться к Ларисе, нужно дать ей творческое задание, пусть направит усилия в сторону созидания. 

Сочинение Степана Пустолетова.

Ох! Это ох, а не ученик. Евгения Павловна поднялась со стула и вышла в сад. В уголке за кустами смородины и крыжовника она устроила себе маленькую беседку – столик в тени забора, увитого жимолостью, не видимый за разросшимися ягодными кустами. Небольшую читалку она захватила с собой.

Старинные иноземные художники часто увлекались размышлениями о смысле жизни. Такая идея появилась и у Питера Брейгеля и он нарисовал картину «Падение Икара». Впервые к мифологической теме полета Икара Брейгель обратился во время своего итальянского путешествия. В то время считалось, что каждый благородный человек должен завершить образование путешествием по Европе, в особенности по Италии и Швейцарии. Предполагалось, что он обойдет их пешком, наблюдая за жизнью и описывая ее в путевых заметках и рисунках с натуры. 

После возвращения на родину полагалось обработать путевые впечатления и создать законченные произведения искусства. Так и Брейгель заканчивает работу над картиной, в которой он размышляет о своем месте в окружающем мире, уже вернувшись на родину. 

Помимо наблюдений за местностью, путешествующие художники учились местной культуре и осваивали историю и мифологию. Там Брейгель узнал миф об Икаре и его отце Дедале, который был строителем лабиринта на Крите, а до того – мастером-изобретателем в Афинах. Дедал был вынужден сбежать из Афин после того, как его обвинили в смерти ученика, который, увидев акулью челюсть, изобрел двуострую пилу. Дедал же позавидовал тому, что ученик превзошел его в изобретательстве и втихомолку убил его, а труп попытался спрятать. Когда его застукали с мешком и спросили, что это он несет, он ответил, что змею. Потом он утверждал, что не соврал сородичам, потому что непослушный ученик поступил как змея, которую он пригрел у себя в доме. Мать ученика от горя повесилась. В результате Дедала выгнали из Афин.

Потом на Крите Дедала обвинили в смерти Главка, младшего сына Миноса. Тогда Дедал попытался сбежать на собственном изобретении – скрепленных воском крыльях. Устройство крыльев Дедал подсмотрел у Киркеи, которая прилетала на Крит со своего острова, но подсмотрел неправильно, и крылья развалились в небе. Дедал обвинил в неудаче жестоких богов и погибшего сына.  История Дедала заканчивается его погребением под ветвями дуба, на который прилетела куропатка, душа его умершего ученика или матери ученика, которая повесилась. 

Эту неприметную куропатку, в греческом мифе – воплощение неизбежной судьбы, мы можем видеть в правом нижнем углу картины Брейгеля, рядом с ногами тонущего Икара.  

Так-так, кивнула себе Евгения Павловна. Уже и до судьбы дошли, и до куропатки. Этого она не рассказывала. Порадовал – молодец, Степа! Оценка: пятерка.

Солнце било сквозь листву ей в глаза, заслоняя строки сочинений. Она пролистала оставшиеся четыре работы. Ваня Мироносцев увидел в Икаре героя древнегреческой трагедии, пародийно пересказанной художником. Прометеевского типа герой, принесший людям возможность полета, оказался забыт сразу после смерти, вместе с его открытием, которое могло бы изменить человечества. Или не могло, улыбнулась Евгения Павловна, полет-то не удался. Но Ванечка был уверен, что Икара погубило безразличие окружающих, которые даже друг другом не интересуются. Каждый глядит мимо другого, не сопереживая и не сострадая. Пафос ванечкиного сочинения заставил Евгению Павловну улыбнуться. Сквозь кружево листьев до ее лица добирались только осколки солнечного света, и ей было смешно читать о жестокости солнца, сжегшего крылья Икара, о жестокости законов природы, силы притяжения, устройства скелета человека, температуры плавления воска, химических связей между молекулами…

Евгения Павловна протягивает руку за шелковицей, спрятанной между листьев, кладет в рот сладкую ягоду, прикрывает на мгновение глаза и растворяется в полуденной дымке. Альбом непроверенных сочинений, которые явились к ней из незнамо каких воспоминаний и снов, пропадает вместе с нагретыми солнцем ягодами и остывшим чаем, и призрачное бытие Евгении Павловны исчезает с этих страниц.

Глава 3

Когда он с мамой, ему снова десять. Не больше десяти. Время обросло кольцами лет, распахнулось правами и обязанностями, но когда он с мамой – они исчезают. Когда он с памятью о маме, размер двенадцать дюймов, динамическая, чувствительные возможности ограничены, предоставляется государством без необов. С мамой лучше проводить время с утра. С утра она молодец, а вечером усталая – пристает, бормочет, плачет, потом замолкает, закукливается. Тогда он держит ее на руках и тоже молчит. 

Он просыпается в пять, поворачивается к кухне за парой бананов. Вся кухня – раковина в углу и стол, покрытый зеленой клеенкой, от угла до угла сажень на полсажени. За подготовительный выходной в городе он не привык к ней, а мама уже освоилась, порхает мотыльком, словно десять лет тут прожила. Он бросает пакетик в кипяток. Запах эвкалипта бьет в ноздри, и он окончательно просыпается. 

 – Привет! 

 – Доброе утро! Уроки сделал? 

Она тут же отворачивается, и он не успевает ее поцеловать.

 – Мам, я иду на работу, помнишь? 

Бесполезно поправлять ее, бесполезно просить посмотреть на него. Для нее он – тот же десятилетний мальчик, записанный в основной памяти. Обновления в государственную модификацию не входят, а чтобы перейти на продвинутую, нужны необы. 

Нет, слава маклаеву, есть государственная память. До того, как ему ее выписали, было тяжело. Он каждый вечер писал матери длинные письма. Каждый раз, перед тем как пойти спать, он прятался в классе, остальные мальчики уже в спальне, свет горит только над его столом, окна наружу, в темный школьный двор, и в коридоре темно, никого нет. Он писал: «Если кто-то убит мечом, копьем или стрелой, надо спеть о том, кто изготовил это копье или этот меч, или эту стрелу. Нужно спеть о руке того, кто направил их, о тех, кто вложил в них свое мастерство. Надо спеть о том, что они принесли и что унесли с собой. 

Если человека унес холод, нужно выйти из дома раздетым, встать босыми ногами на лед и спеть о холоде. На земле, где люди замерзают, нужно поплыть на корабле на ледяной остров, чтобы стоять там ночь, под зелеными всполохами зарниц, и петь до утра. 

Если кто-то умер от жажды и от жары, надо выйти в пустыню, пройти босиком по красному песку, поднять глаза к солнцу и спеть о солнце, о жаре, о песке.

Что же петь тем, кто сам забрал свою жизнь? Кто научил их смерти? Почему ты шагнула навстречу камням? Может быть, мне нужно узнать про эти камни? Откуда прибыли они под наши окна, кто уложил их, кто придал им форму? 

Камни добывают в глубине страны, за Голубыми горами, куда ведут рельсы старинной дороги. Камни родились в глубине земли. Когда люди прокладывали дорогу между камнями, они вбивали колья, разводили огонь, рвали скалы на части, мололи их на куски. Камни запомнили боль. Разбуженные, они притягивают к себе другие камни, птиц, тебя.

Небо не так жестоко. 

Море не так жестоко. Морю некуда спешить, оно ласкает камни. А земля торопится, сейчас, сейчас, грохочет камнедробилка, в воздухе висят грохот и пыль, всюду серая пыль...». 

Он перестал плакать, перестал писать, только когда ему выписали народную память. Слава маклаеву, спасибо учителям, которые помогли ему.

 – Что нового в мире? – интересуется мама.

Он запускает виту: пущена в строй новая линия междугородних управлей по маршруту Новоуральск-Нижнегорск. На линии будут трудиться две машины, Иван Поддубный и Алеша Карамазов. Обе машины оснащены новейшими моделями винтовых двигателей, разработанных в конструкторском бюро имени Замятина. Вести управли будут лучшие сотрудники Госвоздухоуправы, завоевавшие это право в рабочем соревновании. Теперь для сотней трудящихся время в пути значительно сократится. А тысячи граждан смогут любоваться полетом управлей по вечернему небу. 

Рекордный урожай бананов собрали трудящиеся Заозерья. После прошлогодней засухи земледельцам пришлось постараться, чтобы восстановить посадки и вырастить солнечные грозди. Первые грузоуправли со свежими бананами уже отправились в путь во все города и села нашей родины.  

На том свете ожидается извержение мощного вулкана, грозящего гибелью в раскаленной магме половине потустороннего континента. Люди в панике, началось массовое бегство, раскуплены все спички и поплавки. В одной из лавок начался пожар, принятый покупателями за начало извержения, что вызвало нарушение техники безопасности, панику и мародерство. По счастливой случайности, пока обошлось без жертв.

У восточных берегов нашей родины был задержан еще один кит-шпион. Нарушитель пытался выдать себя за обычное животное, мигрирующее вдоль побережья, но был обнаружен по избыточному тепловому излучению и характерному радиосигналу. Специально обученный кит Тимур, за тридцать лет сотрудничества с пограничниками зарекомендовавший себя наилучшим образом, вместе со своей семьей заманил вражеское животное в руки правоохранительных органов, которые и уничтожили шпиона. Губы и другие лакомые куски тела нарушителя, по традиции, достались Тимуру и его команде. 

Новый музей искусств и ремесел распахнул двери в Новоронеже. На его стендах представлены работы местных мастеров, включая знаменитые часы полковника Гагарина. Часы, которые взрослый человек может удержать на ладони, показывают не только время, но и музыкальное представление «Победа над солнцем, луной и планетами». Во время представления звучит музыка, а крошечные фигуры движутся на сценической подставке. Посетителями музея уже стали учащиеся местных школ и сотрудники пожарной станции, радовавшиеся выставке как дети. 

Минута объявлений. Вы хотите повысить производительность труда, но не решаетесь спросить, как? Задайте вопрос анонимному рабочему помощнику. Мы ответим на ваши вопросы и откроем вам путь в ударники производства. Мы расскажем, как научиться вставать затемно бодрым и веселым, а также посоветуем, какой номер подготовить к концерту самодеятельности. Все советы – лично для вас. 

И о культуре: концерт Людмилы Прошкиной состоялся в Новоуральском Большом театре. Народная артистка Югороссии исполнила наши любимые песни: 

«Валенки, валенки», «Эх, жара, жара» и другие. Концерт был посвящен успехам тружеников экваториальных областей дальнего севера нашей родины.

Короче, ничего интересного. Он переключился на личновости: обновление подписки на милых вомбатов – сделано. Ногомяч – да слышали уже, Динамо опять продуло, Нижинский разглагольствует о планах на будущее, о постепенном выходе на результат. Будущее уже настало – кричат ему газетчики, и тебя в нем нет! Снимут его наконец или не снимут? Живчик этот Нижинский, что ни говори. Успехи косметической медицины: искусственные цветы в ваших легких, видны только на фиолетовом снимке, знаете только вы да ваш лечащий врач – ерунда какая! Шахматы: Игорь из Трудогорска сделал неплохой ход, конь подбирается к ферзю. Он задумался над ответом, но спохватился – ведь давал себе слово перестать играть. Нужно иметь волю отказываться от дурных привычек. Бросил, значит бросил. Он выбрасывает шахматы в корзину. Вот, и рука не дрогнула. 

 – Антон, ты уснул? В школу пора. Идем, я воротник вызвала.

Мама уже собралась, переоделась, накрасилась. В руках у нее карточка от воротника.

 – Мам, я иду на работу. Сегодня мой первый день. Полетели, мам.

Воротников давно нет, но маму это не смущает. Они садятся в леталку, припаркованную у выхода с этажа. Он задает адрес, выбирает самую низкую высоту из возможных – пролететь над памятником первому генерал-губернатору, товарищу Николаю Алексеевичу Некрасову, широкой дугой проскользнуть над заливом, облететь вокруг Башни. Ему хочется показать маме город, пусть видит, что они живут теперь в Новоуральске, одном из пяти важнейших городов страны. Взгляду открывается океан до сверкающего утренним золотом горизонта. На земле облака собираются в низины оврагов, как река, текущая к морю. Мама молчит и смотрит сквозь стекло вниз – что она видит? Тот же Мичурин, где они жили десять лет назад?

 – Мам, погляди, это – Дом наместника. Правда, красивый? Похож на гробницу, да? Помнишь, ты показывала мне картинки? Ему сто сорок лет, представляешь, какое старое здание!

По тротуару в компании старика, Александра Рудольфовича Несумайко, девяноста два года, проф высшего разряда, идет Милена Харламова, возраст не указан, частичное занятие – журналист. 

Матримониальное совпадение – сто процентов. У него вспотели ладони. Золотая поверхность бухты посерела: туча загородила солнце или у него потемнело в глазах. Сто. Процентов. Он слышал, что такое случается – сразу, с первого взгляда и на всю жизнь. Но никогда, никогда прежде не сталкивался ни с чем подобным. А Милена болтала с профом, не замечая его, и леталка уносила его с мамой из зоны доступа. Он отправил ей быстрый запрос на знакомство, но она его не подтвердила. 

Леталка между тем перешла в скоростной режим – не стоило опаздывать на работу в первый день. Он смотрел вслед девушке, установив болталку в режим ожидания. Через две минуты четырнадцать секунд он будет на месте.

 – Пока, мам!

Она потянулась поцеловать его, но в другую, всегда в другую от него сторону, задержалась на пару секунд и исчезла. В тот день отвернулся он, и вот уже девять лет живет без ее поцелуя. 

Со служебными необами все изменится. Скоро, подождать нужно еще немножко. Он подождет.

* * *  

Таврическая степь, унылое херсонье, 
И – спрятанный в степях, и – полуостровной, 
Непобеждённый штаб, по-воински бессонный, 
Имперский гарнизон, любимый город мой! 
Таврическая степь – камыш, фарватер, косы. 
Мы – живы от реки, мы – степью крещены. 
Земля и небеса, солдаты и матросы, 
Пенька и полотно империи нужны. 
Таврическая степь, ударь меня ветрами, 
И летом обожги, и заморозь зимой. 
И только ты и я, и только Бог над нами, 
И – корабли в степи, и чайка за кормой.  
 

Слово из-за предела (Т. Г. Шевченко)  

Когда я умру, отнесите меня на курган, 
Там степи и ветер, там степь, Украина и ветер. 
А если появится суслик какой, тарбаган, 
Так мало ли сусликов водится в суетном свете. 
Когда я умру, те, которые были враги, 
Пускай отплывают рекою в гробах некрасивых. 
Я их не увижу, оттуда не видно ни зги – 
Ни новых пророков, ни старых буржуев спесивых. 
Когда я умру, разорвите кандальную цепь, 
Ту цепь, что сковала враньём ваши чистые души, 
И будет вам счастье, и будет вам воля и хлеб, 
И лягут по-новому линии ваших судеб. 
Ваш братоубийственный и злоблестящий вертеп 
Я, выглянув сусликом в степь, 
Уже не обнаружу. 
 

* * *  

Это бессмысленно и беспощадно, Карл! 
Это Укразия – восточные степи, снег. 
Вот человек, не какой-нибудь, бл@дь, кентавр, 
А настоящий, мать его, человек! 
Вот он бредёт по пустоши, вот он спит, 
Вот его посетила мысль – глаза искрят, 
 
Вот его штурмуют туберкулёз и спид, 
Обычный пацанчик, сколько таких ребят, 
Ну, а вот он взлететь пытается – надпись «Аэропорт», 
И его поднимает в воздух англоязычный чёрт! 
 

Слово  

I  

Перстень на среднем пальце правой руки... 
Бежать на закат, идти на закат, ползти, 
Считать километры, годы , считать шаги, 
От ста пятнадцати к двухсот двадцати пяти. 
Прости меня, мама, 
И ты, мой Господь, прости.  

II 

Бог приходил и сказал мне, что он один, 
Что есть восход и есть, конечно, закат, 
Что можешь себя воспитывать до седин, 
Но, всё равно, останешься виноват, 
Что есть много мыслей, туманностей и картин, 
Но он – один, совершенно один, мой брат.  

III 

Облака, брат, уходят с запада на восток, 
Ветер вслед им гонит сухой песок. 
А мне бы – воды болотной один глоток, 
Мне б земляники дикой маленький туесок. 
Кто-то залез в мою голову и оттуда стучит в висок, 
Будет тебе, мол, и белка, будет тебе и свисток.  

IV 

А ни белки, а ни свистка, лишь на воде круги, 
Да перстень на среднем пальце правой руки. 
 

* * *  

На такси и маршрутках, в троллейбусах, да и в трамваях, 
Через ветер вечерний, пробивая его головой, 
По нетвёрдой земле осторожно, но крепко ступая, 
Завернувшись в себя, алкоголики едут домой. 
На привычный пейзаж, с догоревшим окурком заката, 
Опускаются мысли, горчащие, как зверобой, 
Как бессмертник, горчащие. Жизнь, как всегда виновата – 
Она слишком длинна. Алкоголики едут домой. 
Впереди остановка, знакомая тропочка к дому, 
Впереди – ничего, впереди только вечный покой. 
(Постелите мне степь, занавесьте мне окна балконом). 
Впрочем, вечный покой – до утра. 
Алкоголики едут домой. 
 

Анахарсис  

Мои братья, в навозе и саже, в коросте и цыпках, 
Ваши чёрные губы промолвили имя моё, 
Значит, вместе нам быть на земле этой суетно-зыбкой, 
И один у нас общий котёл, и седло, и копьё, 
И одно у нас небо – то чёрное, то голубое. 
Так за небо и степь, за нездешнюю морду коня, 
За сандалии, да за накидку с весёлым подбоем 
Вы когда-нибудь, братья лихие, убьёте меня. 
 

Девять дней  

Я живу сегодняшним днём, я всё время пьяный, 
Мне уже не хватает то воздуха, то воды... 
...Там девчонка явится, ты меня слышишь, мама, 
Так ты встреть её, покажи ей свои сады. 
Посади её в поле, пускай она не горюет, 
Пусть над нею плывут облака, и птицы плывут, 
Поцелуй её своим слепым поцелуем. 
А зовут её Викой, мама. Викой зовут. 
 

Боцман 
Вадиму Луцюку 

I  

И когда я стою на мостике, 
Задан курс, матрос на штурвале, 
Мы проходим сороковые, 
Ветер крепкий, идём бакштаг, 
И скрипят мозги и обшивка, 
И на треть опустела фляга, 
И погасла верная трубка, 
То без боцмана мне – никак! 
 
Он орёт:» Мандалаи, на реи!», 
Он кричит:» Шевелись, Канальи!», 
У него распахнутый ворот, 
И по-моему, он бухой. 
Я смотрю на него и верю – 
Мы минуем шторма и туманы, 
Мы пройдём и скалы, и мели – 
(Чёрт возьми, я отчаянно верю!) – 
Мы вернёмся в наш порт! Домой!  

II  

Я не помню, как мы выходили из порта, 
Помню только, как трюмы грузили водой. 
А теперь, горизонта и неба – до чёрта, 
Парус полон, и мы под счастливой звездой! 
Моя жизнь уместилась от борта до борта, 
На душе, как на палубе, доски чисты. 
Я не помню, как мы выходили из порта, 
Да и что там, в портах – только пьяные морды, 
Ну их на хрен, эти порты!  

III  

Боль утихает, уходит с пеной, как мыло, 
Остаётся горелой пустошью за спиной, 
Забывается всё (но я видел, как боцмана смыло 
Тяжёлой, как камень, девятой чёрной волной). 
Тонкая ниточка, горящая между нами, 
Ослабела и перестала совсем звучать. 
Но, я знаю, он выплыл (тёплый остров) и болтает в воде ногами, 
Да никому не велел говорить, и я остаюсь молчать.  

IV  

Если ты потерялся во времени и пространстве, 
Можешь не париться, Бог тебя не оставит. 
Не стоит, конечно, усердствовать в хулиганстве, 
А то Он тебе забот и проблем прибавит. 
В общем – не жалуйся, не греши и являй себя граду и миру, 
И думай, как плохо там одному – твоему усталому командиру.

* * *  

Наконец я расслышал, как что-то
перещёлкнулось в небе. Пора
оцифровывать старые фото
и лежалые пробы пера. 
За столом в ожидании снулом 
наблюдать, как в режиме нон-стоп
катит сканер с рентгеновским гулом
перемётного света сугроб. 
Мы уходим. Меняются шифры,
и пароли, и явки, и явь...
В океане расплавленной цифры
нам отныне барахтаться вплавь. 
И глядеть, как по дивному снегу – 
от саней на высокий порог – 
юный Пушкин взлетает с разбегу, 
оцифрованный Господом впрок!  
 

ПОЕЗД «ПОЛТАВА – ОДЕССА» 
«Украйна глухо волновалась...» (Пушкин)  

Украйна... Глухо волновалась река в мурашках, 
дрожа, как миска расписная в руках ворожки. 
Не забывай меня, родная! В чужих ромашках – 
я непременно распознаю твои волошки! 
 
Под звёздами найду наощупь свою тропинку.
Страна ночная, разве пришлый – твой взгляд осилит? 
То по-воловьи добродушно жуёшь травинку, 
то карим оком по-ведьмацки прожжёшь навылет! 
 
Молчишь, когда за власть грызётся родная свора, 
в своём хлеву не переносишь чужого духа... 
За морвокзалом воздух вольный – аж до Босфора! 
А я одно шепчу: «Украйна...» 
Украйна – глухо.  
 

ОДИССЕЙ 

Потерявшему родину-мать  
долго плыть на осклизлой доске,
и доплыть, и блаженно дремать 
на зернистом ольвийском песке,
и пока фитилёк не погас, 
мотыльковому бризу внимать…
Неприлично скорбеть напоказ 
потерявшему родину-мать.
 
Время стешет зубцы и рубцы 
в синусоиду волн и холмов.
Не нектар из цветочной пыльцы – 
пей вино из козлиных мехов!
И, вперясь в сыромятную муть, 
корешок, непривитый побег, – 
пожалей свою родину-мать, 
потерявшую сына навек!
 
Замеси на землянку саман, 
приголубь молодицу в соку,
не жалея элитных семян, 
истолки её ступу в муку!
И когда подрумянится край 
горизонта в плавильной печи, – 
на спасённой кифаре играй 
и спасённое слово шепчи.
 
Чтобы вспомнить фамильную мощь, – 
потерявшему родину-мать
наважденье оливковых рощ 
надо парусной жменей поймать!
И в запале застольных бесед – 
выйти вон, наклонясь у дверей,
чтобы здешний счастливый сосед 
злой слезы не заметил твоей. 
 

ОЛЬВИЙСКИЙ ПРИЧАЛ

Валерию Карнауху 

Нас мало, товарищ. 
Нас, может быть, трое иль пятеро.
На сданном плацдарме 
сидим в ожидании катера.
Но он не придёт: 
никакие варяги и греки
не вывезут нас – 
этот берег потерян навеки.
 
Мы выросли здесь, 
поклоняясь идеям и книгам.
Века обученья, 
зато одичание – мигом!
Былые вожди – 
обернулись ворами в законе,
святые криницы – 
зияют болотцами затхлыми,
на рыжем обрыве 
храпят киммерийские кони,
и новый кочевник
трясёт ресторанными патлами.
 
Нас мало, товарищ, 
нас пятеро, может, иль трое –
на микроскопической плёнке 
культурного слоя.
 
Подмоги не будет. 
Как почва, осядет осанка.
Сизифовы камни 
со свистом покатятся вспять,
когда стригунок – 
на бегу обратится в мустанга,
и чайная роза – 
шиповником станет опять.
 
Нас мало, товарищ, 
но мы, как шиповники, цепки.
На мутном лимане – 
ни мачты, ни шлюпки, ни щепки.
Мерцает село 
керосиновыми фонарями.
Подмоги не будет – 
кому мы нужны за морями!
И всё же сквозь глину 
упрямые корни растут.
Звенит тишина  – 
дивный голос из амфоры вынут.
Парутинской чайке 
до Господа лёту – пятнадцать минут,
а мы соберёмся в дорогу – 
столетия минут… 
 

ПЛАЧ ПО КАЗАЦКИМ ЛЮЛЬКАМ 

Ночью шторм лютовал, 
утром блики гуляют, как тюльки.
На зализанной отмели 
дремлют казацкие люльки.
 
Их лиман отдаёт 
после каждого шторма как плату,
их придонные струи 
выносят под каждую хату – 
носогрейная глина, 
черепье, пустышки, бирюльки...
Я иду по воде, 
собираю казацкие люльки.
 
По сыпучей лагуне, 
по дну, что пружинит, как сито,
по жаровне шипучей, 
в которую влаги налито,
по Кинбурнской косе, 
по ее мелководному краю – 
после шторма 
обломки погасших веков собираю.
 
Слепки вздохов глубинных, 
чудные сопелки-кривульки – 
на лоснящейся отмели 
млеют казацкие люльки.
 
Сколько было по свету 
сражений, и сечей, и рубок – 
тут осело оно, 
перемётное кладбище трубок.
Может, выше: 
в излучинах Буга, Днепра да Ингула – 
 
дым прокуренных лёгких 
воронка столетий втянула?
Водяной мертвовод, 
чье туннельное вёрткое тело
сквозь эпохи прошло – 
вырываясь из рук, просвистело!..
Омут штопорной тяги. 
Бегущий виток мясорубки.
Раз! – и нет никого. 
Только ил набивается в трубки.
 
Нескончаемый брод... 
Примеряю на ощупь следы,
из которых растут 
родники преисподней воды.
Где ты, время взрывное? 
Твой выброс песками притушен.
Мёртвой зыбью стоит 
безголосый эоловый вой...
Лишь торчат чубуки – 
перископы, свистульки отдушин,
и прилив набухает 
над кромкою береговой. 
 

РАКУШКА 

Я тебя выбрал из тысяч, и тысяч, и тысяч – 
там, где моряна, солеными космами тычась,
будто старьёвщица, вялым круженьем руки 
перебирает пустые свои черепки.
Щурясь под солнцем, искрит перламутровой крошкой
хрусткий мысок за дощатой артельной сторожкой,
и, желтоват, как янтарный налив кураги,
катится к западу край курая и куги.
 
Я тебя выбрал из тысяч и тысяч ракушек – 
томных ледышек и розовогорлых простушек,
смуглых ладошек, сложенных играть в перстенек…
В сонмище томных красавиц – тебя подстерег!
 
В солнечной пустоши, где, воспаленные солью,
крепко взялись в хоровод ставниковые колья,
я тебя выбрал из тысяч, и тысяч, и ты
взвихренным кружевом окаменелого танца
кажешь бесстыдный испод розоватого глянца...
Кануло лето. Пусты твои недра. Пусты.

НОЧНОЙ МОТОЦИКЛИСТ 

Дороги скоростью светились, 
во мраке две звезды дрожали. 
Они с небес ко мне скатились, 
и обе – за руки держали. 
 
А я летел, не зная знаков! 
Когда шоссе меня стряхнуло, 
одна – отпрянула, заплакав, 
другая – в ужасе прильнула. 
 
В палате пахла матиола, 
горели нити вполнакала. 
Одна – укорами колола, 
другая – руки целовала. 
 
И покрывалась белизною, 
со мною вместе угасая. 
Одна была моей женою. 
Моей звездой была другая. 
 

ВСТРЕЧА НА СТОЯНКЕ ТАКСИ 

Ты вновь эту руку целуешь,
повинной склонясь головой.
 – Любовь, у кого ты ночуешь?
 – У добрых людей, мой родной.
 
Ты скомкано и торопливо
бормочешь любезный пустяк:
 – Любовь, ты всё так же красива...
 – Неправда, мой милый, не так.
 
И стайка полынного пепла
отпархивает от колёс!..
 – Любовь, от чего ты ослепла?
 – От слёз, моя радость, от слёз. 

ЛЬВОВСКАЯ ПЛОЩАДЬ 

Я люблю этот город, 
его снеговые холмы,
тесноту переулков 
с ванильным настоянным бытом,
и лепнину карнизов, 
и звон ледяной бахромы,
и парной чернозём, 
что под вечер густеет, как битум.
 
В малом сквере треуглом 
хрустел подмороженный март,
ранний сумрак таился 
в еловых негнущихся лапах,
но троллейбусный свист 
настигал, как ловецкий азарт, – 
и катился по снегу 
кофейни тропический запах!
 
Над калёной жаровней 
рождался невидимый чад,
нескончаемый вечер 
был крепок, и сладок, и чёрен...
Ты сидишь, посмуглев, 
ты молчишь, потерявшая счёт
черепашкам – из чашек ползущих – 
раздвоенных зёрен.
 
Ты навстречу спешила, 
не слыша хулы и молвы,
ускользала из дому, 
таясь все хитрей и коварней,
и над нами неслышно 
парили крылатые львы – 
над любовью моей, 
над возлюбленной нашей кавярней.
 
Я люблю эту площадь, 
где сквер, и кофейня, и ты...
Я люблю этот город 
с его снеговыми холмами,
где горит общепита очаг 
и, доныне чисты,
два крыла бескорыстных 
невидимо плещут над нами.

* * * 

Бывает ясноглазый день
с веселым ароматом винным.
Хоралом донельзя старинным
бывает ясноглазый день.
 
Два друга пьют тогда вино,
стихи читают о подругах.
Ни слова о сердечных муках –
приязни нежное вино.
 
А за окном осенний сад
под небом чистым отдыхает.
Тогда один из них вздыхает,
минуя в мыслях цепкий ад.
 
Другой отточенным пером
рисует на листе просторном
все то, что показалось вздорным
педанту, трезвому притом.
 
Произрастает между тем
под звуки раги «Тень долины»
вне грядки, клумбы и куртины
розарий речи, чувств эдем. 
 

В технике быстрой руки
или одной кисти 

На мелованной бумаге
в заповеданной тиши
в опрометчивой отваге
подражаю я Су Ши.
 
То плыву на старой лодке
по извилистой реке,
то пашу четыре сотки
вместе с ветром налегке.
 
То прильну к глубокой чаше
сычуанского вина,
то читаю свет Наташе
свиток грубого рядна.

То впиваю слабый запах
новой книги на столе
и луна на нежных лапах
тихо крадется ко мне.
 
На мелованной бумаге
только тени, только знаки
водяные без затей.
И беспамятные маки
яркой музыки моей. 
 

* * * 

Еще не все завалены колодцы,
еще не всем понятен Лао цзы,
еще не все солгали нам отцы,
но мы давно китайцы, инородцы.
 
А скифы, что раскосы и темны – 
в преданиях глубокой старины –
устали жить, стреляться и колоться
и нету в том, конечно, их вины.
 
Куплю вина. С накопленной виною
потщусь ли слово доброе сказать,
жемчужинки на нитку нанизать
и любоваться земноводною женою?
 
О, нет, не в силах. Но огонь горит,
горит огонь – в горах и под горами.
Не медли, друг. Мы столько раз сгорали,
сгорим еще, не правда ли, my sweet ? 
 

«У нас была великая эпоха»
название повести Э.Лимонова 

Андрею Мадисону 

У нас была великая эпоха
а те, кто понимали это плохо
лежали скорбно в дворницкой каморке
себя воображая в стылом морге
не в силах с ложа цинкового встать
гудели самолеты над Москвою
 
рука была худою восковою
уставшей бисер матовый метать
у нас была великая эпоха
свалявшаяся шкура кабысдоха
впитавшая все запахи помойки
карболовых пайков головомойки
внезапно стала блеском наливать
И надувные гроздья Первомая
парящие над стойбищем Мамая
похожие на яблоки глазные
наткнувшись на наличники резные
полопались и стали убывать
у нас была великая эпоха
от выдоха до сдавленного вздоха
от Горького до сладкого объятья
от Бедного до жадного изъятья
владений вымирающей души
кощунственник считает наши вины
сгорает мавзолей неопалимый
еще чуть-чуть и всюду ни души
«У нас была великая эпоха» – 
Лимонов обошелся без подвоха
(удары держит, русский хулиган)
а я держу не то что бы удары
себя в руках чтоб наши тары-бары
не вызвали в стакане ураган 
 

* * *

А. Мадисону 

Среди моих злопамятных друзей
меня оставивших наедине с бедою,
есть две страны, что стиснуты судьбою
казнить, не миловать напалмом новостей.
 
И я как ты, аукался в лесу,
промёрзшем и безжалостном к изгою,
как будто я убийца и водою
меня обдали мёртвой, не живою,
чтоб сросся я с любою из властей.
 
А власть любви безжалостней всего,
и ты замёрз под Тотьмой в минус тридцать.
Прости мой друг, я помню наши лица,
и дочь твою, забывшую Его. 
 
У нас с тобою тоже не срослось.
Твой ум был пожирателем ошибок
своих, чужих и следствием всех сшибок
пути во тьму выстраивалась ось.
 
Я видел много стоящих людей.
Они, колеблясь, встали перед бездной,
манящей и отчаянно беззвездной.
Прыжок, полёт и не собрать костей.
 
Невольные предательства мои
от знания, что будет так, как было.
От Сауэ до Тотьмы и Тагила
простёрлась жизнь, что всех нас разлюбила. 
Лечу как лист над пропастью земли.