* * * 

Мария красива, ибо она Мария,
Ибо она существует в написанных кем-то полотнах.
Она королева эфира, вырывающегося из диглоссии
несказанных слов, мелодий свинга, души бесплотной.
 
Мария ходит в красивых одеждах, а иногда без оных,
И это важно – она гармонична в обнаженности времени,
И утром ее согреет кофе, озвученный в телефоне
Вчерашнего дня, прожитого келейно
 
В разговорах с подругой, в заботах о хлебе насущном,
в прикосновеньях дождя и бездушных прохожих...
Мария, завтрашний день будет намного лучше:
Он будет пульсировать в венах под тонкой кожей.
 
И ступа ступеней отзовется гулко в этом пульсе,
и пятен не будет на солнце, но будут на небе,
Которое исполнено по всем законам искусства.
И как тут поверить в то, что ты не Небыль? 

* * *  

Ты ветер над полем, полынным, штормящим, прогорклым,
Несущий листву непонятных ночных сообщений,
Ты гений,
Бессонный, бездарный, бездушный, стоокий,
Но все-таки гений…
 
Ты утро, ты кофе, ты несколько слов на прощанье,
Бессмертие книг и прочитанных лекций минутность,
Ты гулкость ступеней, ты тело, покрытое тканью,
Безлюдие улиц…
 
Ты снег в декабре, ты деревья, фонарь у подъезда,
Прогулка с собакой под вечер в преддверии чая,
Ночные беседы на кухне, вино, сигареты,
Звонки, на которые 
Не отвечали… 
 
Когда-то (полвека тому) это стало телесным,
Вселенная выросла, вместе с тобою взрослея,
Но, кажется, скоро 
Придуманность эта исчезнет,
Как ветер, как утро, как гулкость озябших ступеней… 
 

* * *  

Гроза пролетает над городом певчею птицей,
Поющей тирольские песни сигнализации,
Гроза у оставленной книги листает страницы,
Заучивая наизусть
Абзацы.
 
Гроза начинает звучать как японский оркестр –
Карнизами, стеклами, крышами и чердаками,
Гроза по дорогам летает как манна небесная,
Чтоб стать сочиненными ночью 
Стихами…
 
И зелень травы, и несказанность, пошлые мысли
Под громы и молнии стали единым пространством
Грозы безутешной – рисунка супрематиста,
Искусства, граничащего
С хулиганством…
 
Все стихнет, пройдет, ничего не оставив на память,
И я позвоню тебе – просто, чтоб было что вспомнить…
Гроза над Донецком – томительная, колдовская…
Прощанье
С весною…. 

* * *  

Ничего не случится, только вечер и стыд,
только взгляд замутится – медузно-горгоний..
Он измучен, издерган, нелеп на вид,
Дорогая, ты женщина,
Тебя не тронут
 
Те слова, что учил он весь день наизусть,
Чтобы в них раствориться, как в боли сердечной,
Чтобы стала телесной вселенская грусть,
Чтобы стал сумасшествием
Вечер,
Чтобы в окнах соседних домов, в небесах
Отразилась твоя колдовская беспечность,
Чтобы вторились колоколов голоса 
Как тогда, когда в платье своем подвенечном
 
По неспешному снегу, среди куполов
Золоченых церквей ты как птица летала.
Ты летала, и были значительней слов
Перелетные люди Шагала…
 
Ты вернешься домой, повторяя в бреду:
«Он такой же, как все, только тихо помешанный».
Встретит муж, ты сегодня опять на виду…
Дорогая, 
ты
Женщина…. 

* * *  

Перед выходом в открытый космос утренней свежести,
Держась за ручку подъездной двери межпланетного корабля
Дома, 
Ты переполнен какой-то нелепой, бессмысленной нежностью,
Предвосхищение выхода в открытый космос боготворя…
 
Ты отворяешь дверь, впуская рассвета непрочность,
Птиц гомонящих, поющих на ветках какую-то ерунду,
Шарканье дворников, лепет детей, крик молочницы 
В легкие, 
И задыхаешься на ходу…
 
Ты сегодня почти Гагарин, вернее, Леонов,
Гагарин… Леонов… О чем ты думаешь? Какая разница?
Ты надеваешь на себя космос – 
Утренний, терриконный
И путешествуешь по нему, шатаясь, как невыспавшийся пьяница.
 
Ты шатаешься, ты медведь-шатун, ты очнулся от спячки,
Ты вышел в космос из берлоги своей словарной работы
Ты даже не помнишь, на что ещё вчерашний день был потрачен –
Ты даже не знаешь, что вчера была среда, а не суббота.
 
Но это неважно, день проживается, чтобы быть пережитым,
Чтобы где-то на клавиатуре осталась неосознанная рифма
О том, что ты в космосе, что ты уже вышел на орбиту
Наступившего утра, несущего в себе все признаки мифа.
Пятьсот шагов от подъезда к автобусной остановке
В метеоритном дожде, в астероидах машин, порождающих скорость….
Ты становишься персонажем в утренней акварельной зарисовке
Разноцветной художницы, рисующей космос. 

* * *  

На кончиках пальцев скрипачки, дурнушки,
Играющей гаммы по нотным страницам,
Душа приготовилась переродиться
В пичугу, в готовую к странствиям птицу,
В живую, а не в заводную игрушку…
И только коснуться аккордов на грифе
Осталось в изысканной аппликатуре...
Ну что ж ты тоскуешь о стройной фигуре,
Зачем тебе это, заплаканной дуре, 
Зачем тебе жаркий закат в Тенерифе…
Есть музыка, есть перелетная птица,
Есть множество тихих и страстных мелодий,
Есть счастье быть голой душой принародно,
Ненастьем, дождем и хорошей погодой...
Да как же в тебя, объясни, не влюбиться?
На кончиках пальцев, на нотных страницах
Трепещет твоя беззащитная птица… 

* * *  

Мы бродили по лужам в каких-то смешных сапогах,
Мы читали дожди, как читают запретные книги,
Мы писали стихи о таинственных улочках Риги,
Ничего не надеясь найти в сочиненных словах.
 
Мы по пятницам ездили к мамам в свои города
За деньгами и снедью и снова спешили обратно,
Чтобы, выхватив миг между парами, вкусом помадным
Эти губы запомнить на время, на миг, навсегда.
 
И об этом писали в толстенных моих словарях
И в твоей беллетристике – в каждой прочитанной строчке.
Мы вдыхали весну по глотку, по звонку, по кусочку,
Мы дышали взахлеб, мы боялись прожить впопыхах
 
Это время цветения вишни, безвременье роз,
Эти лекции странных людей, коридоры филфака,
Этот вечер, когда почему-то так хочется плакать,
Эти взгляды – значительность, овеществленная вскользь.

Там начало всего, там все то, что со мною сейчас.
Я не знаю, как ты, но я там ничего не оставил,
Я живу каждый день ощущением этого мая,
Для которого в бочки налит трехкопеечный квас.
 
Каждый день по бульвару вдоль линий театров и касс
Я иду, возвращаясь в свое бесшабашное детство,
Незакрытая дверь – это самое верное средство
Пережить эту жизнь без тоски, без опаски, «на раз»... 

* * *  

Две монетки на ладони. Что там? Решка?
Как она к судьбе причастна? – Непонятно…
Утро только разговелось – что за спешка?
И постель твоя тепла, пуста и смята…
 
В чае мята, в чае привкус неудачи,
А в окне еще темно и звон трамвая.
Кто там ходит? Кто там бродит? Кто там плачет?
Кто забыть тебя не может, забывая?
 
Ты во двор пойдешь, там догорают листья, 
Как лучина возле прялки догорает…
Не ищи в монетках смысла и корысти,
Разменяй их в караван-сарае
 
Наступившей осени. Дорогу
Очень нужно осчастливить остановкой.
Что с сердечком? Неуютно тебе? Плохо?
Это зеркала разбитого осколки… 

* * *  

Я раб открытого окна и перекрестка за окном,
Прочитанных стихов и прозы,
Сомнений, мнений, снов и слов,
Депрессий и плохих прогнозов.
 
Я раб маршруток, поездов,
Конспектов, лекций, споров, шуток,
Ночных проспектов, и дворов,
И нежности сиюминутной 
 
Я раб домашнего тепла,
Хорошей и плохой погоды,
Гитары, кофе, ремесла…
Я раб своей свободы…
Гитара
Гитара моя, гитана, выплясывающие пальцы,
Пьянящий мотив металла, туман в твоей голове.
Ты будешь под эти звуки безумцем, лжецом, паяцем,
Дождем на ночной дороге и ветром в живой листве.
 
В убогой советской квартире под пиво и суесловие,
Под шепот, под пьяный лепет, под старого чайника свист
Все замолкали внезапно, когда она беспокойно
Бренчала о чем-то знакомом, и не жалел гитарист
 
Ни пальцев, ни струн, ни звуков, ни слов, ни законов речи,
Срывая свой пьяный голос, сжимая, как горло, гриф.
Он юный студент филфака, он маленький человечек,
Он мученик вдохновенья – Тартюф, Фигаро, Сизиф.
 
Сначала немного нервно, потом исключительно нежно,
Потом какие-то рифмы, глиссандо и лифта гул…
Гитара моя, гитана, и сброшенные одежды,
Отброшенные надежды, и утро, и перекур.
 
Жизнь будет тянуться долго, ты станешь, наверно, кем-то,
И будешь рассказывать внукам о юности и о войне.
И песня – всего лишь песня, а лето – всего лишь лето,
А то, что она придумала, – не по твоей вине.
 
Гитара в углу пылится – без тени, без звуков, бездушно.
В открытом окне играет какой-нибудь Лесоповал.
Осколки ночного света… Разложенная раскладушка…
Гитара моя, гитана… Прощанье… Маршрутка... Вокзал… 

* * *  

Демон с утра наслаждается кофе с рогаликом
И как обычно спешит опоздать на работу.
Демон когда-то был странным болезненным мальчиком,
Ангелом демон был некогда 
для кого-то…
 
Мальчик подрос, подучился, узнал заклинания.
Выучил руны, умеет писать иероглифы…
Стал знатоком беззастенчивой речи окраины
И разбирается в мутных творениях стоиков.
Но все равно ему хочется кофе с рогаликом
Утром, когда еще спит его нежная пассия…
Глаз его с хрупким, разбитым и мутным хрусталиком
Блики свечи отражает как знак атараксии.
 
Он наработался в прожитом тысячелетии,
Звался Зепаром, Белетом, Пеймоном и Буером…
Он отдыхает, покоя тоску беспросветную
В кофе с рогаликом, в доме с трубою и флюгером.
 
Но иногда, когда хочется тайны и таинства,
Демон летает во сне с городскими химерами,
Где-то под ним непродуманный мир зарождается
С новой тревогой и с полной безверия верою.
 
Он пролетает над этим бессмысленным праздником,
Он пролетает и машет огромными крыльями…
В шлеме, в ботфортах, в спасительно-черных наглазниках
И с беспросветной и сладкой тоской ювенильною…
 
Завтра проснется он с юной подругою страстною… 
Сложены крылья и солнце восходит над жальником.
Рана от бритвы заклеена розовым пластырем,
Утро… Суббота… И хочется кофе с рогаликом. 

* * *  

Мой ангел проснется сегодня часам к девяти,
Когда гололед за окошком укроет деревья,
И кот замяучит за нашей закрытою дверью
В безумном желанье хотя б на минутку войти..
 
Мой ангел-хранитель – орехов и фруктов любитель,
Кошмаров ночных и вечерних невзгод победитель,
Хороших вестей и плохих новостей повелитель,
Целитель, мыслитель, ревнитель и домостроитель…
 
А в городе снег, он везде – на бульваре и в небе,
В автобусах, в мыслях, на купленном только что хлебе.
Я знаю, мой ангел был создан из этой метели,
Из вычурных слов не дошедшей до нас пасторели.
 
Он ночью летает над городом, зная пути
Сомнений моих и моих неудач ежедневных,
Он помнит, что сделать, он сделает всё непременно,
Как только проснется примерно часам к девяти…

Мой ангел-хранитель – души моей грешной ревнитель,
Квартиры, компьютера, кофе великий правитель,
Судьбы сыновей справедливый и верный вершитель,
Стихов моих новых ценитель, читатель, любитель.
 
А в городе снег, гололедица, грохот орудий,
по городу ходят какие-то грустные люди,
машины несутся навстречу вину и ночлегу,
чтоб в этом ночлеге в окне были промельки снега.
 
И снег будет ночью мести, и мести, и мести…
Мой ангел и завтра проснется часам к девяти…
 

* * *  

не ходи на кладбище, там нет никого живого,
только тот, кого схоронили, очень любили,
морок, морг, колото-резаные, ножевые,
в рамочке черной сидит, на тебя глядит
глазами большими серыми, твоими
 
на кладбище нет никого, кроме сорок,
но о том ни гу-гу, о том никому, тсс.., молчок,
люди приходят, красят ограды,
кому оно надо, доподлинно неизвестно,
но время и место красить ограды,
и мы никого в живых не оставим
 
за ними приходят безбожные и травяные,
пьют, песни поют, ничего святого,
жалко их очень, зачем они все такие
работящие, мужики настоящие, а вот тоже плачут,
буду любить тебя всегда, я не могу иначе,
дайте, пожалуйста, смерть, без сдачи
 
третьи приходят, не издают ни звука,
смотрят перед собой, шевелят губами,
прозвища и имена перебирают,
трутся телами о потускневший мрамор,
смерть – это то, что опять случилось не с нами
 
месяц проходит, больно, как всему живому,
год проходит, больно, как всему живому,
пять лет проходят, больно, как всему неживому 

* * *  

я живу между Бабьим Яром и Сырецким концлагерем
каждый день, возвращаясь домой дорогою смерти
я оказываюсь в довоенном Бердичеве
 
там прадедушка Янкель и прабабушка Блюма
говорят, работают и живут на идиш
растят Хаю-Суру, Мишу и Лейбе
впрочем, а был ли Лейбе, я точно не знаю
на идиш покойники со мной не разговаривают
Мишу родители очень любили,
боялись на фронт отпускать, боялись, чтоб не убили
сказать, что было дальше? сразу убили
просто убили, не потому что еврей
 
Хая в Москву подалась, стала Софией
знала пять языков, в Бердичев писала на идиш
изучала в МГУ философию, защищала город от немцев
метр сорок пять, хорошая еврейская девочка
 
говорят, в нашем роду была ясновидящая
поэтому Янкель и Блюма оказались в Донбассе
подвода, самое необходимое, ценные вещи
если б остались в Бердичеве – со всеми, на аэродроме
 
я их могил никогда не видела,
не знаю, где похоронены Миша и Лейбе
впрочем, а был ли Лейбе, а был ли Лейбе
где лежат Блюма и Янкель я тоже не знаю
 
может быть, буду идти однажды в июле
по Бердичеву, рассматривать архитектуру
не узнаю улицы, на которой все они жили
пройду мимо дома, в котором все они жили
спасибо товарищу Сталину за историческую память 

* * *  

немцы приближаются к Украине
немцы совершают посадку в аэропорту Борисполь
немцы едут по Киеву в подземном вагоне
немцы выходят на станции метро Дорогожичи
немцы идут по улице Елены Телиги
немцы гуляют вдоль по Бабьему Яру
немцы смеются под памятником «Менора»
немцы подходят к черной-черной могиле
немцы стоят возле еврейского трупа
что же ты, Яша, молчишь, почему не стреляешь 
 

* * *  

били с особым цинизмом не убивали
насиловали не кончали
приучали жить долго
работать много
терпеть и того больше
 
что здесь произошло?
все здесь произошло
запротоколируйте
вызовите понятых
есть же свидетели
 
куда же все подевались
не их ли все прибывало
не они ли все это были
не их ли сюда не звали
не они ли вытоптали все тело
протянули жилы в ушко игольное
не они ли намертво затоптали
 
тише ты тише деточка успокойся
никто не придет больше
не станет выспрашивать больше
не будет другим про тебя трепаться
пялиться в лицо ухмыляться
пять уже лет как тебя схоронили
нешто не помнишь
 
дернули за веревочку
ты и упала 

* * *  

каждый день уменьшаемся в весе и росте
прибавляемся в бледности
всматриваемся в однотипные отражения
 
на карточки не переходили
питание не урезали
видно мудрое тело чего-то знает
демонстрирует посмертные снимки
подбирает надгробные рамки
 
здесь должно проживать много людей
где они все
в какую нам сторону

* * *  

смотри же смотри же
пальцы до крови стертые
но это не наши мертвые ты говоришь
это ихние мертвые ты говоришь
и опять попадаешь туда
то есть опять не туда попадаешь
думаешь господи как тут темно
что ж они все на одно лицо
наши и ихние
ихние наши и наши ихние
ихние ихние и наши наши
и звонишь и звонишь
...и звонишь

* * * 

Все, як хотіли. Це я, а це ти
Більше нікого.
Краще стояти, щоб не перейти
Зливі дорогу.
В нашого скверу густого, як ліс,
Дибки волосся…
Хмар ешелони летять під укіс – 
Ми сміємося… 

* * *  

Голос надривний.
Чи вітер надсадний...
Дерево-привид-
Ось там, серед саду.
Зруба не вчора,
Найтонше, найвище.
Хоч і прозоре,
А має цвісти ще...
Дивляться менші.
І дивляться старші-
З дива завмерши, 
Навколішки ставши...
Дерево-спалах,
Чи дерево-вибух.
З тих, що рубали, 
Один лише вибіг...
 – – Знаєте, мамо,
Вмовляє Всевишній
Бути над нами 
Княгинею вишню...
Райдужн ісмуги
Означили обрій-
Все буде вдруге, 
І всім буде добре... 
 

Натура 

Сірим таким котярою
Прикинувшись для приколу,
Cквером, порослим тарою,
Никає бог Подолу…
А лавки обсіли п’яниці,
Просвітлені і понурі,
І незужитої п’ятниці –
Два вагони в натурі… 
 

Навігатор 

Якщо дуже швидко жити,
То час потече назад...
Лиш не засинай, пілоте...
Лише не втрачай свідомості...
Ось бачиш: туман минається.
Радарний контакт відновлено.
І рація-чуєш-кашляє,
І матом ефіри повняться...
Ну що тобі-як заціпило?!.
Скажи їм як є! Скажи їм:
Що всі їхні карти-брешуть.
Що там, унизу,-не місто!..
А дикий скелястий берег,
Де мамонти лижуть сіль... 
 

Сутінки богів 

Нишкнуть патриції.
Виє на Рим вовчиця.
Шкіра нам – криця.
Нас легіон і в тридцять.
Маршем, рядами,
При калашах, базуках, 
Дробом там-таму 
Кроки ввіряєм бруку.
Згідно з кометами 
Вістим добу Вендетти – 
П’яних з багнетами 
Ви нас без слів збагнете. 
Дикі й запеклі,
Нині ми всюди сущі!
 
Наші у пеклі,
Наші у Райській пущі.
Спалимо жертви – 
Слава старим звичАям! – 
Враже наш мертвий,
Ось ми й тебе прощаєм!..
Рушим по скелях,
До висоти голодні,
Виплеснем келих 
В пащу святій безодні…
Вічності Страже, 
Правда ж, – Ти нам не ворог?
Вийде і скаже: 
«Не вас виглядав я в горах…»
Та, що поруч
 
Коли ми улягаємось удвох,
Дрімоту роздираючи на клаптики, –
Всміхаючись, цигарку гасить Бог
І кидає бичок на дно галактики.
Ми дихаємо з нею в унісон,
Та тхне мій подих тютюном і брагою:
Тому вона вовтузиться і сон
На себе, наче ковдру, перетягує… 
 

ДВОЄ 

Йшов по воді, не тонув, тільки човгав підошвами.
Він би поплив, та не вмів, і тому ішов.
Спека була, і човни розсихались дошками.
Риби хвостами торкались його підошов.
Спека була. Там буває вона і в березні.
Важко за сонцем хвилинам тримати лік.
І вурдалак, задихаючись, біг по березі.
Біг і кричав, абиТи озирнувся вбік.
Тільки слідів на текучій воді не лишається.
П’яні рибалки човнами загрузли в брід.
Був там сліпий. Він казав, що йому ввижається
Постать прозора, що йде по ріці на схід.
Той, що не Ти, очманілий від криків півнячих,
Бився на хвилях, та тіло не йшло під них.
Жовк і хрипів, і вони угинались, пінячись.
Він би догнав, але Ти вже за обрій зник.
“Зле мені, Господи. Зле мені, зле мені, зле мені…
Шерсть вигасає, і сльози мої руді.
Я ж той останній із мудрогоТвого племені,
Хто, як і ти, не уміє тонути в воді…”

ЯБЛУНЕВИЙ АПОКАЛІПСИС 

Небесні ґрунти неорані,
А блискавок білі корені
Просвічують крізь пласти.
Не всі ще гріхи відпущено,
Дерева з’юрмились пущами –
Тепер не пора цвісти.
Що цвітом було – розметано,
Безодня кишить кометами...
Устояти б на краю...
Гра гуркоту і пересвіту
Стрясає основи Всесвіту:
Вирує гроза в раю.
О ви, позахмарні яблуні,
У квітні Ярилом зваблені,
Вертайте в земні сади.
І тому, кому ви жони ще,
У муках, волоссям жовкнучи,
Родіть золоті плоди… 
 

ЦЕРЕМОНІЯ ОЧІКУВАННЯ 

Вже сьома за десять.
А рівно на сьому
До мене на чай хтось
Повинен прийти.
Когось я запрошував
Сім років тому –
Чи в тисячній справі,
Чи так, без мети.
А чи не тебе? –
Що ночами і досі
Пульсує у скронях
Імення твоє...
Вже сьома за п’ять –
Он і чайник голосить,
Плюється окропом
І парою б’є.
Секунди цокочуть –
Я певен у тому,
Що мій візитер
Не запізниться – ні:
Уже на підході...
Уже біля дому...
Чи той, кому винен,
Чи той, хто мені...
Хтось мусить прийти,
Та дістала загадка:
Надій нетривких
На поталу не дам.
Тарельцями вкрию
Обидва горнятка.
Чай – древній і мудрий –
Хай думає сам... 
 

ПЕРЕДЧУТТЯ ІТАКИ 

Спішать квартали – і нема кінця їм.
Це шлях від пункту А до пункту Б,
Де гейші з непокритими серцями
В очах твоїх знаходять не себе.
Бо глибшають і піняться зіниці –
В них кануть стрибуни з мостів і веж…
Ти, мов павук, з усіх світів по нитці
Сотаєш душу і стіжком плетеш.
Грипозний смерч в повітрі й Інтернеті.
Хто на твої послання відповість?
Ще сто віків кружляти цій планеті
Довкіл кілочка, що зоветься вісь.
Ще сто віків в чеканні чи на чатах
Тінь Пенелопи не опустить вій.
А Прорізна впадатиме в Хрещатик
В стрімкій несудноплавності своїй.
Ростуть із ребер риби, звірі, люди.
Ще не зачаті тільки кораблі.
Як є Суддя, то суду нам не буде,
До поки сонце висне на стеблі.
На падолист вчинятиме атаки
Старий двірник, світанку аватар…
А ти ітимеш, і така Ітака
Тобі світити буде з-поза хмар… 

Ну ось і травень. Збираю речі.
Мене чекають п›янкі оливи.
Чиїсь фінали – мої предтечі
і безконечні речитативи.
Піду в Афіни. Піду босоніж.
До грецьких іпсилону і гамми.
А ти дорогу мені присолиш.
(Ти завжди плутав із чумаками).
Спочатку будуть міста-держави,
там жваві люди – знавці торгівлі –
глибокі очі й тіла тужаві,
і Понт Евксинський – зелені хвилі.
О ми, що ходим у світ без віри,
не певні долі й путі своєї.
Я закохаюся в очі Тіри,
в широкі плечі Пантікапею. 
 
І врешті ляжуть шляхи позаду.
І я прийду в золоту Елладу. 
 
Там буде вітряно і солоно,
і сонце груди мої оближе.
І хтось нестиме достиглі грона
на гору в хмари, дивлюсь – Олімп же!
Мені піднятися б – і до Зевса,
Ще зовсім трохи – на вічність вище,
І розказати, що поетеса,
а він, як вийде, не любить віршів.
І що ж робити? Іти до біса?
І Мельпомену лишити в тіні?!
Сувора грація – кипариси –
стоять, ошукані вічнотлінням.
Така наука, мої еллінці, –
життя проходить амфітеатром.
Коли наповнить вино по вінця
боки і шиї вцілілих амфор,
коли ковтками піде по горлу
богів, і смертних, і безпорадних,
я знову стану на цю дорогу,
яка для мене туга й відрадна.
І повернуся в свою країну,
де сонця менше, ростуть картоплі.
Лишу позаду чужі Афіни.
Візьму для себе лише Некрополь.
І ти від мене попросиш вражень,
і будеш довго дивитись кадри,
які нічого про все не скажуть.
Ні краплі правди. Ні краплі правди. 

* * *  

Вогкий присмак губ. 
Середньовіччя.
Мідний свíчник. Мідне передпліччя.
Хто кохає – не кохає двічі,
Тільки раз.
Все, що тліло, зрештою зотліло.
Чорні сходи часом забілúло.
Темно-синє крапає чорнило
На форзац.
Люди ходять по життєвій ринві – 
В чомусь винні, в чомусь безневинні.
Золота закочується гривня
За обрíй.
Потім знову хідникú і сходи,
Срібний тáляр понад місто сходить.
Ніч згортає вітерцевий подих
У сувій.
Так вільготно простягати руки!
Листя ледь доторкується бруку
І дає оманну запоруку – 
Пустослів.
Пам’ять трохи спогадів позичить – 
Пригадати стишені обличчя,
Вогкий присмак губ. 
Середньовіччя.
Ранок. 
Львів. 

* * *  

В мені любов. І ні біди, окрім
Тієї, що приходить віч-на-вічно. 
Іде світанок (на печаль сліпим), 
збирає птаство на ранкове віче. 
А я стою від спогадів німа.
Є сто доріг і сто пісень, початку
яким нема й завершення нема,
а тільки кроки, кроки, як печатки.
Комусь не треба компасів і мап,
Аби дізнатись, де чиї дороги.
(Бо це не ті, що плин беруть від мавп,
Але й не ті, що тягнуться до Бога).
А я – не знаю, хто куди піде,
Чи захлинеться іволгова пісня,
Чи зможу я набрати до грудей
Тепла, і сонця, й кольору, – не кисню?
Коли негода випаде сліпа
І розчахнеться гілка на горісі?
Коли Земля смертельні зробить па
і піде в танець по інакшій вісі, – 
Чи розгадаю таїнство? А втім,
допоки світ вбиратиму у вічі, – 
В мені любов. І ні біди, окрім
Тієї, що приходить віч-на-вічно. 

* * *  

Піднімаюсь на схил, як на гребінь самої себе.
Опускається тиша, але не привносить порядку.
Я молюся, бо знаю: хоч давнє усе, а слабе.
І пасуться на схилі лиш яблуня і яблунятко.
Виринають із пам’яті лиця, немов з-під води,
і здається, що світові не умістити об’єму
усього́, що вже трапилось. Господи, не підведи,
і хай буде по-твоєму все в королівстві твоєму
і по-моєму все – в королівстві моїм.
Піднімаюсь потроху – видніється дім
у рельєфі такому, якого іще не було́.
Вчора дід сивочубий, водій «Верховини» чи «Яви»
зупинився навпроти і довго вдивлявся в чоло,
І спитав не багато й не мало, а просто – «Чия Ви?».
Піднімаюсь на схил, обмірковую все, – а чия ж?
Наближається ніч по відомому їй розпорядку.
Я молюсь, як умію, а вмію лише «Отче наш»,
І пасуться на схилі лиш яблуня і яблунятко. 

* * *  

Стояли такі холоди,
Такі молоді, неумілі.
Під стріхою тиша звила
Гніздо, у якому ночує.
І звуки нічної ходи
Мені проступали на тілі.
І пісня проламувала
Мовчання усім, хто не чує.
Ми далі підемо навкіс – 
Водночас глибоко й високо.
А ти на півшля́сі припнись
За вогку листя́ну завісу.
Отут починається ліс,
Розріджений світлом і соком.
Отут обривається ліс.
А що поза ним? Поза лісом
Стояли такі холоди!
Лиш нікого їм холодити.
Сідай, присідай і розкаж.
Себе, оповівши, потроїш.
Навала снігів, як орди.
Навіщо так довго ходити?
Кроїти очима пейзаж,
Якщо його – не перекроїш?
Залишся і перезимуй!
І виший себе по-ново́му!
Ну – що ти?! Притих, заскоруб,
Язик надломивши, як вістря.
Виходиш на стежку німу,
Ногами зминаєш солому.
Руками здираєш кору
І листя, і листя, і листя…
Закинути світ на плече!
На тебе смиренно чекати.
Стояли такі холоди – 
Кольо́рів і запахів сивих.
Уже й не болить, не пече
Рукою об руку черкати.
Навала снігів, як орди.
І видих такий, ніби вивих. 

* * *  

насправді більшість вічного пусте
пусте у сенсі повне як пустеля
пусте у сенсі тихе як пастель
пусте як переповнена оселя
як переспілі вишні як стіна
як спів як голос і як тишина
пусте це тільки спосіб наректи
чи відректися від усього й зразу
й уже нікуди більше не іти
не поспішати не гребти не разом
не пішохід не сніг не падолист
велосипедна вигнута доріжка
маленьке місто струхлявілий міст
до берегів прикутий як до ліжка
фотографічна техніка садів
пусте – коли нічого не садив
десь був народ і десь він перенісся
усе тобі нашіптує: мудрій
холодний дощ січе по переніссю
болотна м›ята в›яне у відрі
а пустота – це тільки у тобі 

* * *  

Легко, ой легко повірити: будуть дощі.
О, бережися. Перейде усе на ніщо.
Краплі, як губи, торкаються глухо до щік.
Осінь приходить, і що?
Осінь чекає визнання, чекає престолу.
Очі вітражні, пошарпані сходи костьолу.
О, бережися. Перейде усе на ніщо.
Ледве тримаю себе при собі, а тебе?
Айстри уже розпорошуюють лагідний квіт.
Іхнє знеболене соло таке голубе,
Ніби мелодії квінт.
Музика вміє безшумно ставать на пуанти,
Тільки коли помирають ії музиканти.
Айстри уже розпорошують лагідний квіт.
Тіні, як звуки, торкаються плинно до щік,
Вечір лунає глибóко і каро, мов альт,
І по краплині себе розкрадають дощі,
Сиплють за коміри пальт.
 
Так обривається вицвіла тиша, а саме:
Так вибухають осінні звучання ансамблів.
Вечір лунає глибóко і каро, мов альт.
 
Тішся, музúко, щастя твоє:
Ти відлунав,
але музика – 
Є. 

* * *  

Спершу додай ритміки у психоз.
Вислухай ніч, спершися об одвірок.
Вислухай так, ніби злочинець – вирок,
Так, як земля, – гу́пання абрикос.
Так, як поля́, – вихор і пустоту,
Так, як сліпі, – колір у сновидінні,
Так, як горо́д, – золото в серці дині,
Так, як пісок, – глухоніму стопу.
Так, як стопа, – глухонімий пісок,
Як доброта – ви́шкір на зуби кутні,
Так, як будинок, – гамір своєї кухні,
Кухня ж у нім, – гамір своїх мисо́к.
Так, ніби ти
можеш 
допомогти.
Отже, послухай, нібито тіло жінки,
Ніби цнотливе поле – свої обжинки,
Ніч у її 
розтині 
чорноти.
І аж тоді – хочеш – бери в штики,
І аж тоді – хочеш – дивися скоса.
Так у траву гупають абрикоси.
Так у траві шастають їжаки. 

* * *  

По сходах зіскокує дух,
По сходах підноситься страх.
Слова претендують на друк,
І їх піднімають, як стяг,
Повсюдно чіпляють, як стяг,
Як жертву прийдешньому, жест.
Епоха кочує по днях – 
Остання зі зримих божеств,
Остання із вицвілих будд – 
Висотує всі голоси.
Слова, перетерті на брухт,
Збирають по душах ясир.
 
Епохо, хто ти єси
І як тебе перебуть? 

* * *  

Я кожен день убиваю спробу
Ходити прямо, дивитись рівно.
І все ховаю в подерту торбу:
дорогу першу і третіх півнів.
Міста городять себе од згуби
Чи то валами, чи то ровами,
І завжди ставлять питання руба:
Або ви з нами, або не з нами.
А люди часто питань не ставлять,
І не говорять одні до одних,
І потім ходить захрипла пам’ять
Попід хатами і по городах
І каже: «Мусиш нове почати,
Бо щось загублене і зітерте».
А думка крає: «Чого ж мовчав ти,
Чому не крикнув нічого смерті?!»
Бо як захочеться говорити,
То вже на цвинтарі простувати,
І там саджати слова і квіти,
І викорінювать постулати,
Коли намарно. І річ не в тому, 
Що не любили одне одного.
Бо це була кругосвітня втома,
І більш нічого.

* * * 

Курс прежний независимо 
От твоего желания поменять Вест на Ост.
Но если пустота фиксируется письменно,
То это мой верхний пост.
 
Просто четыре угла и закипающий чайник.
Что-то бормочет, пока его не остановит щелчок.
Ты завариваешь чай и думаешь: – «Замечательно».
То есть не думаешь ни о чём.
 
То есть мысли, всё ещё навязывают желания.
Или наоборот, впрочем, это не важно.
Чувствуете, как всё время что-то главное ускользает
Но от этого уже не становится страшно.
 
К этой двери не подберёшь ни ключей не отмычек.
Внезапно как выстрел ты соглашаешься с этим. 
И тогда жизнь становится простым набором привычек
Полезных и вредных в паритете. 

* * *  

Второй час без музыкального сопровождения танцует Алёша,
По лужам, вприсядку, наотмашь, наискосок.
На левой ноге у него ботинок из крокодиловой кожи.
На правой – дырявый носок. 
 
Алёша приехал навестить смертельно больную маму.
Которая порой вытаскивала его на Божий свет
Из таких древних, потаённых, инфернальных провалов
Куда способен попасть не всякий живой человек.
 
Мать строгой предсмертной молитвой лежит на кровати,
Но чувствует, как за больничным окном
Мечется полуживая тень её дорогого, дурного дитяти
 – Господи Иисусе, помилуй не меня, но его!
 
Господи, сиротой остаётся он на белом свете
Вразуми его – задыхается мать в зыбкой молитве…
За окном надрывается загробный осенний ветер
И Алёша танцует, рассыпая золотые визитки. 

* * *  

Вечер как вечер, что называется рядовой.
Скучно стучат хронометром капли из незакрытого крана.
Ветер – похожий на собачий вой,
Усиливает впечатление от Баха Иоганна.
 
На продавленном диване лежит человек.
Сумерки причесывает дрожащими ресницами.
Трудно определить, сколько ему лет.
Предположим, что далеко за тридцать.
 
Предположим, что он… впрочем, зачем что-то предполагать.
Вот лежит человек, словно голова на плахе.
Больше, пожалуй, нечего о нём сказать – 
Подумал он о себе и о Бахе.
 
В этой короткой мысли человек застыл.
Словно парализованный калека – 
Короткая формула – «жил-да-был» 
И есть самое полное описание жизни всякого человека.
 
Кто о ком сказать больше бы мог?
Добавить к тому, что было хоть самую малость? 
И даже если от Баха остался Бог,
То все равно от Баха уже давно ничего не осталось.
 
Вечер как вечер, что называется рядовой.
Его обычность провоцирует у человека нервную дрожь.
Ветер – похожий на собачий вой.
Бах похожий… впрочем, кто его знает на кого или что он похож. 

* * * 

Полине Лавровой 

Грозно… на то она и гроза.
В унисон испуганному собачьему вою.
Ветер выкалывает глаза.
Если их не прикрывать ладонью.
 
Если внимательно вслушиваться – услышишь тайну.
Впрочем, стоит ли вокруг неё городить огороды.
Наверняка разгадка её также банальна
Как и поэтическое описание бунтующей природы. 
 
Слушай лучше хаос звуков сорвавшихся случайно.
Или как листья осенние по сроку осыпаются.
Человек порой расставляет их так забавно,
Что причудливые мелодии получаются.
 
Непредсказуемы эти полёты.
Неважно стихи ты вслух читаешь или ботаешь по фене.
В каждой матерной песне те же ноты,
Что и в «Страстях по Матфею».
 
В каждом городе встречаются те же люди,
Что и в прошедшем времени или реальном.
Всё... Нет. Пусть это будет только прелюдией.
Перед ослепительной тайной.  
 

* * *  

Перебирая мелочь в кармане
Болтаюсь один ночными проспектами.
Как малолетние графоманы
Звёзды сравниваю с монетами.
 
Почему один? Почему не спится?
Блудный вопрос окаянных дней.
Улицы псевдовоенной столицы 
Как треки трассирующих очередей.
 
Впрочем, здесь всё, как в Багдаде спокойно.
В чьём доме беда никто не скажет.
В небе, только луны пробоина.
Да тучи импортным камуфляжем.
 
Люди зевая, листают телек.
«Клаву чешут» за монитором.
Здесь умирают в своей постели.
В крайнем случае, под забором.
 
Неон по витрине цветными веснушками.
Там, за стеклом «Детского мира»
То, что дети называют войнушкой – 
Танки, солдатики и мортиры.  

* * *  

Тот же подвал, те же четыре стены.
Вид из окна на потерянный в хаосе метапространства завод.
Эта история произошла, еще до войны.
И не история это, а так, эпизод.
 
Там вдалеке от центральных улиц – скользкие виражи. 
Затхлой пивной сомнительный антураж.
Дым сигарет, перегар, привычные типажи.
Но за одним из столов сидел необычный персонаж.
 
Он говорил, портвейн расплёскивая из кружки,
Связно и чётко, немного волнуясь, но без остановки:
 – Новую заповедь я вам даю – жрите друг дружку, ебите друг дружку!
Пуля в затылок тому, кто не поддаётся моей дрессировке!
 
За этой формулой нёсся галопом чужой, неразборчивый мат.
Кто-то тогда возразил по зубам этому алкашу.
Помню, у ног его, в луже вина, валялся мятый плакат:
«Я ваш новый Христос и скоро всем вам я это докажу». 

* * *  

Рассказ о человеке, которому до смерти надоело
Свое собственное тело.
 
Вышел он из него, как пьяный из трактира,
И пошёл спотыкаться по миру.
 
Зимой выл пургой,
Летом оборачивался в комариный рой.
 
Вопрос его один углём мучил,
Иногда доходило даже до падучей:
 
Когда последний вдох,
То сдох человек или не сдох?
 
Стал он людей вытряхивать из тел,
А те – кто в землю провалился, кто в небо улетел.
 
Так и не нашёл он ответ.
И только мертвецы валялись перед ним как фантики от конфет. 

* * *  

По прочтении блейковских «Песен невинности»
И комментариев к ним, решил покончить с собой,
Владелец элитной недвижимости и движимости,
А также травмы психополовой.
 
Мысль засела как в детский стишок
Банальная рифма, но в ее толкование,
Поверил владелец, в то, что жизнь – прыжок
Из вечности в вечность через смерти познание.
 
Письменно оформив своё решение,
Владелец почувствовал, что не страшно ни капельки
И с улыбкой веревку завязал на шее,
Просто, как снаряжение для роуп-джампинга.
 
Прыжок с табуретки в небесный покой…
Вдруг стало жутко и очень душно.
Но владелец травмы психополовой,
Оборвал удавку своей мощной тушей.
 
Как будто с небес сорвалась капля,
И рухнул владелец с библейским грохотом,
На землю (плоскость) познания симметрии тайны.
С тех пор он штудирует «Песни опыта». 

* * *  

Чё дальше? – он так и пишет мне – «чё».
Я закуриваю и набираю текст в чате.
В котором предлагаю ему перебросить через плечо
И забить то, что перебросил на участие во всеобщем параде.
 
Это кажется, что по прямой, а на самом деле круг
За кругом. На общем плане не разберёшь где ты. 
 – Человек животное стадное – говорит мне знакомый пастух,
Держа кнут под мышкой, и подкуривая от моей сигареты.
 
 – Это время такое – и мне возразить нечего.
Кратким «нет» прекращаю беседу. – А на нет и суда нет.
Так, что всем приятного дня или вечера.
В конце текста звучат популярные песни военных лет.  

* * *  

Текст основан на реальных событиях.
Куратор проектов, работник музея
Современного искусства – повесился – предварительно 
Оставив в своём блоге следующее объявление:
 
Для меня всё закончится через несколько минут.
Для вас далее гонка по скоростной трассе.
Зло это добро возведённое в Абсолют.
На меньшее человек не согласен.
 
Поэтому нужно демонтировать до деталей
То, что до сих пор оставалось нетленным – 
Слово, которое было в начале,
Которое мешает великому хаосу вселенной.
 
И в этом разрушенном алфавите
Исправить грамматические ошибки. 
Текст основан на реальных событиях.
В конце текста звучит «Поток» Шнитке.  

* * *  

В тупике Гуманизма, где люди сутулятся,
Придавленные беспросветной тьмой,
Есть жёлтый барак с сортиром на улице,
Рядом с монастырём и городской тюрьмой.
 
В этом дремучем жилом околотке
С воющим псами частным сектором,
Жил «голос поколения» осипший от водки
Но всё еще указующий духовные векторы.
 
Над ним подшучивали, что, мол, голос из прошлого
Смотрящий в будущее через левое плечо.
Я говорил с ним, распивая в неположенном.
Не заходя ни к нему, ни куда-то ещё.
 
Под ногами лужи – небесные сканы
С точками созвездий в разрывах тучи.
И шёпотом матерным мы лили в стаканы
То, что открывает в людях тёмную сущность. 
 
Он говорил надменно и грубо,
Как будто старый свой текст расцарапывал:
 – Жизнь это скачка на собственных трупах
А ставки делают Бог и дьявол.
 
И он продолжал в угаре нервном
Из потусторонней, инфернальной смуты:
 – Но ты не спеши всегда быть первым.
В этом галопе есть другие маршруты….
 
Продолжение разговора мне показалось лишним.
Пустые слова гремят только зря.
Я отвёл от него взгляд и посмотрел выше
На сторожевые вышки и купола монастыря. 

Утро сменяет вечер, минуя полночь. 
Ты, протрезвев от боли, себя не помнишь.
Просто чужого бога зовёшь на помощь:
Свой не спасёт – похоже, давно оглох. 
Эта проверка связи – одно расстройство. 
Даже в своих глазах ты лишён геройства. 
Память в руинах – сколько в себе ни ройся, 
Не докопаться, чем ты для мира плох. 
 
Я под прицелом неба в метро спускаюсь. 
Мне прописали совесть, но я не каюсь, 
А в голове звучит «Systematic Chaos»* –
Чтобы не слушать чей-то похмельный бред. 
Чтобы не знать, о чём говорят мужчины... 
Пусть у меня для гордости нет причины, 
Но от природы требую не по чину,
Не насыщаясь сказками о добре. 
 
Музыка и слова – наш священный опий.
Большая часть трагедий – всего лишь, опыт. 
Боги о наши души ломают копья, 
Давние швы расходятся – лишь коснись. 
В этих бегах мы ветру бы дали фору. 
Там, за плечом – не ангел, а шут придворный. 
Вера, перерождаясь, меняет форму. 
Сила, переплавляясь, теряет смысл. 
 
Карма такая: может, сама хотела 
Строить мосты над пропастью – между делом,
Чтобы душа однажды, покинув тело,
Переступить смогла, не боясь, порог. 
Веет весной. И, к счастью, не пахнет раем – 
Видимо, мы пока не дошли до края. 
Вечность по нашим нотам ещё сыграет –
Вместо заупокойной – тяжёлый рок.  

_______

* Альбом американской группы «Dream Theater»
 

Дождь в январе 

Дождь в январе беззастенчиво театрален –
Звонкую дробь выбивает, впиваясь в мозг. 
Боги Земли околели в своём астрале. 
Неба изгиб ненадёжен, как ветхий мост. 
 
Город висит ускользающей голограммой. 
Окна домов – будто в полночь огни болот:
Там на обед поедают чужие драмы. 
Там на десерт прерывают чужой полёт. 
 
Видишь ли, брат, по-другому уже не будет: 
Сети плетёт синтетический сытый рай.
В нём я смешон – одинокий промокший путник...
Не приговор, что планета уже стара,
 
В моде цинизм – оттого притупились чувства. 
Мысли – свежи, как больничная простыня. 
Здесь ремесло почему-то зовут искусством.
Ты – не игрок, Одиссей в четырёх стенах. 
 
Время – вода. И могло очищать когда-то. 
Нынче оно равнодушно, как зимний дождь. 
Память – слепа. Вытирает на ощупь даты. 
Совесть – скупа. Но приходит, когда не ждёшь. 
 
Дождь по щекам – как до крови по струнам пальцы. 
Дождь по губам исступлённо – молчи, молчи!
Правда – крючок. Ты уже на него попался. 
Прячься в тепло, только свет не забудь включить. 
 
Глядя в глаза незнакомцу из зазеркалья,
Стань до конца откровенным хотя бы раз. 
Главный ответ мудрецы до тебя искали. 
Главный вопрос – ты себе задаёшь сейчас.
 
И никуда от себя самого не деться,
Слёзы – не грех, и не повод бежать в толпу. 
Дождь в январе – заведённый хронометр сердца. 
Остановись – чтобы после продолжить путь. 
 

Не прощай 

Ничего не случилось – вроде бы,
Только порохом пахнет Родина 
И полны закрома уродами,
Чьи стихи – гладкоствольный флуд.
Вы, кто ищет беды, обрящете
Мимолётную славу – в ящике...
Только хочется настоящего,
Предлагают – сплошной фаст-фуд.
 
И хотелось бы – да не можется 
Наточить поострее ножницы, 
А рулоны – они всё множатся,
Будто сходит лавина с гор. 
Даже если маршрут изменится,
Я не верю, что бег замедлится,
Завожу с предпоследней мельницей 
Доверительный разговор. 
 
Мол, живу, никого не трогая –
Просто карма такая строгая.
Где-то в памяти, за порогами 
Все ответы – лежат на дне. 
Годы жизни мелькают главами. 
С перепугу постигла главное,
И летать научилась, плавая – 
Из глубин-то всегда видней. 
 
И когда ничего не хочется, 
Свыше данному одиночеству 
Отдаю без печали почести – 
И довольно меня стращать.
Да, не скованы строки ГОСТами,
Негодует небесный госпиталь,
Только будь справедливым, Господи:
Невиновна я. Не прощай. 
 

Дорога 

Снимает зима порыжелый скальп 
С верхушек деревьев нежно. 
Дорога, которую ты искал,
Завалена пеплом снежным. 
 
С насмешкой метель завывает: «Ишь,
Попался какой упрямый!»
А ты на распутье один стоишь:
Направо, налево, прямо?
 
Сгибаясь под гнётом вселенских бед,
Отвергнув доспех из фальши,
Настойчиво ищешь в себе ответ – 
Куда, ну куда же дальше?
 
Ты молод. Высоких материй шёлк 
Лежит на челе вуалью.
Дорога, которую ты нашёл – 
Твоя ли она? Твоя ли?..
 
Всё те же деревья. Всё тот же лес.
Дыханием пальцы греешь.
На карте – отнюдь не страна чудес,
А ты – не Иван-царевич.
 
Метель подгоняет – вперёд, вперёд!
И где-то за поворотом
Дорога, которую ты берёг,
Настойчиво ждёт кого-то.
 
Она ускользает. И смотришь вслед 
Без жалости, но с печалью. 
А там, в отдалении, виден свет.
В конце? Или нет, вначале?
 
И слёзы бегут, как январский дождь... 
С тобой в неразрывной связке
Дорога, которую ты пройдёшь –
Когда-нибудь в новой сказке. 
 

Чёрный тюльпан 

Вначале твоя душа 
Прозрачными лепестками 
Ласкает небесный свет, 
И кажется – не печёт. 
И молится, чуть дыша...
Господь, как заправский Каин,
Смеётся тебе в ответ:
Неправильно, незачёт.
 
Смятение. Пустота.
Прозрение – и тревога. 
Спасение – утопать,
Пока не коснёшься дна.
Кружение – просто так,
В надежде найти дорогу,
Ходьба по чужим стопам,
Попытка себя поднять. 
 
А после, забив на всё, 
Творить – до потери пульса, 
Творить, постигая смысл 
В бессмысленной суете. 
Ни Бродского, ни Басё,
Ни модных поветрий буйства – 
Омытый дождями мыс,
И Космос, где ты – везде, 
 
Хоть место твоё – в углу,
А жизнь – как турнир по гребле...
На свежий рубец – ожог,
Ни истины на потом. 
И ты прорастаешь вглубь,
Качаясь на тонком стебле,
Закутавшись в чёрный шёлк – 
Закрытый для всех бутон. 
 

Инферно  

Так случилось – планета тому ли виной, 
Что реальность не радует глаз новизной,
И живёшь в состоянии вечного краха. 
Не бытуешь, а именно просто живёшь:
Невесомая роскошь – как в засуху дождь,
И не рвёшь на груди театрально рубаху. 
 
Так случилось – в кустах пробудился рояль,
И свернулась душа в кружевную спираль, 
Беззащитно-опасную, как наутилус.
И не стыдно: что выпито – то за свои,
Но осиновый кол в горле комом стоит.
Обыватель в оргазме – ага, докатилась!
 
Мудрецы не напрасно таким говорят,
Что в извилинах раковин теплится яд,
Что инферно – арена для мистификаций. 
Под прикрытием пламени дремлет вода. 
Кто меня приручил – тот со мной навсегда,
Я – не пёс, чтобы с голоду в руки даваться.
 
Всё, наверное, просто: причина во мне,
Что святыни мои оказались на дне – 
Разве можно творить, поклоняясь кому-то?
Разве можно, скуля, как побитый щенок,
По тарифу Господнему «всё включено»
Вмиг просаживать жизнь – до последней минуты?
 
Так случилось. Планета погрязла во лжи. 
Хочешь славы – дающую руку лижи 
И не смей выделяться из глинистой массы. 
Только, Боже, служить – не моё ремесло.
Проще, ветхие мачты пуская на слом,
Хоть куда-то причалить, но в сеть не пойматься. 
 
Ты желаешь награды за храбрость – изволь:
Одиночество – самая сладкая боль – 
На усталые струны струится сквозь пальцы.
Не сейчас – много позже предъявится счёт...
Не смотри ни в глаза, ни куда-то ещё. 
Не вторгайся, куда не зовут. Не вторгайся!!!
 

Исповедь-2 

Всё происходит вовремя. 
И короли с придворными 
Будут хлестать на оргии 
Виски – не самогон. 
Всё происходит весело:
Все помирают с песнями,
Не при делах поэзия –
Видно, не тот фасон.
 
Мне никуда не хочется. 
Вряд ли оно закончится – 
Светлое одиночество 
Вымерших, но живых.
Мне ни во что не верится. 
Может, земля и вертится,
Но под слепыми берцами 
Стынет от ножевых. 
 
Вряд ли мне просто кажется...
Я ненавижу гаджеты. 
Господи, ну и гад же ты – 
Просто забить на всё. 
Видишь, какая музыка?
Вечное стало мусором,
Лучшее, что возьму с собой, 
Сильный не унесёт. 
 
Праведник наш неистовый,
Слабость – не грех, но избранность.
К чёрту такую исповедь – 
Ты же оглох давно. 
Что, не по вкусу истина?
Только, пока не изгнана, 
Буду грешить неизданным – 
Большего не дано. 
 

Соло 

Забыта. Забита. Спрятана под замок
Мечта, что невольно предана: ты не смог,
Зажмурив глаза, врага отличить от брата. 
Она оживает призраком – лишь во снах,
Казалось бы, сожаление – не цена,
Но каждому дезертиру – своя расплата. 
 
А где-то вдали, как прежде, гремят бои... 
Отныне ты служишь ангелом для своих.
Отныне ты служишь дьяволом для чужого. 
Того, кто пленил свободой – но сделал шаг 
В заветное, заповедное, и душа 
Скукожилась, ощетинилась: к чёрту шоу! 
 
И стало невмоготу ни молчать, ни петь...
Наверное, он боится тебя теперь,
И даже себя порой – по ночам – боится. 
Ты понял, какая сила в твоих словах...
А дальше – куда? И можно ли наплевать 
На то, что пигмалионство – сродни убийству?
 
Рутинное чувство долга – тоска, тоска...
Предчувствие, что закончится вдруг доска –
И чёрной дырой у ног развернётся бездна.
Спасительно одиночество, но скажи,
По силам ли новобранцу такая жизнь,
Где пламенем адским бьётся огонь небесный?
 
В хрустальные латы он заключён тобой.
Спасённые возвышаются над толпой,
Свою искупая избранность совершенством. 
Когда, поднимаясь медленно в полный рост,
Сочувствуешь ренегату, чей путь непрост – 
Мутит от натужной фальши его блаженства. 
 
На память остался траурно-скромный цвет,
И всякий храбрец, дающий тебе совет,
Насилу уносит ноги. Пропитан солью 
И солнечным светом воздух – дыши, дыши,
Умело лаская звуком нутро души – 
Пока для тебя Господь не сыграет соло. 
 

Твикс 

Мы отныне с тобой на равных.
Днём с огнём не отыщешь правды 
В этом странном бою без правил –
Ты же, Господи, сам просил.
Я к тебе не приду с повинной,
Как с оборванной пуповиной,
У прозрения – запах винный:
По-иному – не хватит сил. 
 
Во хмелю всё намного проще,
Только веру душа на ощупь 
Не находит. Святые мощи – 
Не спасение от потерь. 
Но когда с обнажённой кожей 
Выползаешь на свет безбожный, 
Понимая: не выйдет позже – 
Сгоряча не захлопни дверь. 
 
В этом царстве – ни звёзд, ни терний.
Здесь экзамен сдают экстерном,
Выпивая по две цистерны,
На груди выжигая крест. 
Я не знаю другой планетки, 
Где ручные марионетки 
Отдавались бы за монетку – 
И похвален такой инцест.
 
Он уложит на стол любого. 
Не хирург – искушённый повар,
Оглашая вердикт: «Game over»;
Мол, отмучился – подавись. 
Ты в порыве сдираешь панцирь,
От сакральных устав экспансий, 
А вдогонку тебе: «Не парься.
Сделай паузу – скушай «Твикс».
 
 

Ревизия 

Стольный град. Вместилище всех иллюзий,
Где «хозяин жизни» – по жизни лузер,
И тебя, как шар, загоняют в лузу, 
А в июле с неба – дождей десант.
Ты искал полжизни – ну с кем обняться?
Догорела вера в единство наций, 
Но тебе останется восемнадцать,
Даже если стукнет за пятьдесят. 
 
На помойку выброшен зомбоящик, 
Ты устал от пьянок ненастоящих,
И какой-то бешеный звероящер 
Из тепла тебя выгоняет в ночь. 
В голове – обрывки забытых песен,
Мир людей в масштабах Вселенной тесен,
Ни к чему орать во всю глотку: «Здесь мы!» – 
Тем, другим, наверное, всё равно.
 
Как летят часы на закате века...
Ты устал от их кругового бега,
Только мысль: «Остаться бы человеком!»
По привычной схеме бинтует мозг.
Омываешь веки прохладой улиц 
И мечтаешь: «Только бы не проснулись...»
От густого воздуха сводит скулы,
Не имея гор, ты идёшь на мост. 
 
Так бывает – переоценка хлама: 
Что уже ни мама, ни Далай-лама 
Не угасят жажды ошибок пламя,
И нирвана – хуже, чем просто смерть.
Под мостом издохнуть смешат угрозы, 
Не слепит подержанных истин россыпь,
Ты раздумал вдруг становиться взрослым – 
И смягчилась, дрогнув, земная твердь.  
 

My Neverland 

Осень. Вечная, серая, мёртвая осень. 
И не хочется петь, потому что не просят. 
И не хочется пить, потому что отбросы 
Узурпируют сладкое слово «запой». 
Брат, чего тебе надобно в здешних широтах,
Где безоблачно счастливы только уроды, 
И корячится ночь в затянувшихся родах,
А метро так похоже на душный забой?
 
Здесь линялое, тусклое, хворое небо,
И четыре угла – сокровенная небыль,
Но не стоит о том, что задуматься мне бы 
О поездке на юг. Там едва ли теплей. 
Я стараюсь не помнить, ни кто мы, ни где мы,
Сочиняю легенды на вольные темы...
Ой, да брось ты – какая мы, к чёрту, богема?
Научиться бы лучше летать на метле. 
 
Здесь поётся и пьётся и дышится залпом – 
Так не слышен тлетворный удушливый запах. 
Мне плевать, что прогнило – «совок» или Запад,
Просто хочется снега. В наличии – дождь.
Ну, кому мы нужны – хоть себе-то признайся – 
Там, где глотки грызут за дешёвые яйца,
Где туземцы привыкли по жизни бояться,
И желательно, чтобы бесчинствовал вождь?
 
Но тебе не понять. Да и нужно ли это?
Возвращайся в своё безмятежное лето. 
Я – останусь. Прогулки по берегу Леты 
Иногда позволяют взглянуть свысока. 
Хоть порою и хочется не просыпаться,
Я сжимаю горячие нежные пальцы. 
У меня всё сложилось. А эти паяцы...
Леший с ними – недолго осталось скакать.